Свяжи меня

Глава 32

Катарина

Двигатель Ducati ревет подо мной, когда мы мчимся сквозь ночь, мои руки крепко обвиваются вокруг талии Эрика. Тяжесть его тела удерживает меня на ногах, даже когда адреналин бежит по моим венам. Позади нас фары McLaren прорезают темноту, не отставая, пока мы едем по извилистым проселочным дорогам в сторону комплекса Иванова.

— Позади нас чисто, — голос Николая потрескивает в наушнике Эрика, достаточно громко, чтобы я услышала сквозь шум ветра.

Поместье моего отца уменьшается вдалеке, поглощенное деревьями и тенями. Каждая миля увеличивает расстояние между мной и жизнью, прикованной к Антону Петрову, между мной и клеткой, которую мой отец построил вокруг моей жизни.

Знакомый силуэт комплекса проступает сквозь деревья — бетонные стены, вышки охраны, место, где меня неделями держали в плену. Где Эрик впервые привязал меня к кровати и заставил подвергнуть сомнению все, что, как я думала, я знала о себе.

Странно, что возвращение сюда похоже на возвращение домой.

Эрик переключает передачу, когда мы приближаемся к главным воротам. Сотрудники службы безопасности машут нам рукой, явно ожидая нашего прибытия. McLaren следует за нами, шины хрустят по гравию, когда мы въезжаем во двор.

Я соскальзываю с мотоцикла на нетвердых ногах, мое тело все еще гудит от побега. Рука Эрика тут же обвивается вокруг моей талии, поддерживая меня.

— Внутрь. Сейчас. — В голосе Дмитрия слышится настойчивость, когда он помогает Алексею выбраться с пассажирского сиденья.

Кровь пропитала рубашку Алексея, оставляя темные пятна на ткани. Его лицо бледное, но взгляд остается острым и сосредоточенным.

— Это всего лишь поверхностная рана, — протестует Алексей, когда мы движемся к главному входу. — Почти царапина.

— Царапина, которая кровоточит, как у зарезанной свиньи, — заявляет Николай.

Алексей хихикает. — Не заставляй меня начинать. Ты ходил к врачу по поводу пореза бумаги, если я правильно помню.

— Это был очень глубокий порез бумагой, — тон Николая остается невозмутимым.

Несмотря ни на что — перестрелку, погоню, ранение Алексея — я ловлю себя на том, что почти улыбаюсь их подшучиванию. Даже раненые, они с юмором скрывают беспокойство. Это так отличается от холодности моего отца или жестокости Антона.

В медицинском кабинете пахнет антисептиком и стерильным оборудованием. Эрик подводит меня к стулу в углу, прежде чем переключить свое внимание на Алексея, который уже одной рукой стаскивает с себя пропитанную кровью рубашку.

— Сядь, — приказывает Эрик своему младшему брату, указывая на смотровой стол.

— Да, доктор Иванов, — Алексей насмешливо салютует здоровой рукой. — Мне сказать “а”?

Эрик игнорирует сарказм, натягивая латексные перчатки с отработанной эффективностью. Его движения клинически — ничего общего с тем страстным мужчиной, который обнимал меня несколько мгновений назад. Это его военная подготовка берет верх.

— Местный анестетик? — Спрашивает Эрик, готовя шприц.

— Не, я выносливый. Кроме того, боль закаляет характер. — Алексей усмехается, затем морщится, когда Эрик ощупывает рану. — Ладно, может быть, небольшое обезболивающее не повредит.

— Стой спокойно. — Эрик делает укол в область вокруг царапины от пули. Его руки остаются твердыми, несмотря на все, через что мы только что прошли.

Алексей поворачивается ко мне, пока они ждут, пока подействует анестетик. — Итак, каково это — быть спасенной лихими рыцарями в тактическом снаряжении?

— Менее романтично, чем рассказывают истории, — отвечаю я, наблюдая, как Эрик вдевает нитку в иглу для наложения швов. — Больше взрывов, больше крови.

— Кровь действительно дополняет атмосферу, — соглашается Алексей. — Ничто так не говорит о «спасательной миссии», как артериальный спрей.

— Это венозное кровотечение, а не артериальное, — поправляет Эрик, не поднимая глаз.

— Подробности, детали. — Алексей пренебрежительно машет здоровой рукой. — Суть в том, что у меня кровь.

Эрик начинает промывать рану антисептиком. Челюсти Алексея сжимаются, но он продолжает говорить.

— Знаешь, это напоминает мне о том времени в Праге, когда... ой, черт... когда Дмитрия ранили в той драке на ножах.

— Тебе нельзя двигаться, пока я накладываю швы, — спокойно говорит Эрик, делая первый стежок.

— Ладно, извини. В любом случае, Дмитрий был весь в крови, драматично признаваясь в любви какой-то брюнетке...

— У меня было сотрясение мозга, — кричит Дмитрий с порога, где он стоял на страже.

— Сотрясение в сочетании с честностью, — парирует Алексей. — Травма головы просто развязала ему язык.

Еще швы. Сосредоточенность Эрика не ослабевает, его пальцы работают с той же точностью, с которой он когда-то проверял мой пульс, чтобы убедиться, что я в безопасности. Наблюдая, как он заботится о своем брате с такой нежной деловитостью, у меня в груди разливается что-то теплое.

— Почти готово, — бормочет Эрик, накладывая последний шов.

— Я даже не знал ее имени, — протестует Дмитрий с порога, в его голосе слышатся знакомые нотки уязвленной гордости. — И я, конечно же, не любил ее.

Алексей фыркает, но тут же сожалеет об этом, поскольку это движение натягивает его недавно зашитые раны. — Верно, вот почему ты снова и снова бормотал «прекрасный ангел», пока Эрик латал тебя.

— Я был в бреду от потери крови.

— Ты потерял, наверное, пинту, — сухо говорит Эрик, нанося на рану мазь с антибиотиком. — Едва ли достаточно, чтобы вызвать романтические галлюцинации.

— Видишь? — Алексей торжествующе ухмыляется. — Наш местный врач подтверждает, что ты был честен хоть раз в жизни.

Челюсть Дмитрия сжимается. — Возможно, и был... благодарен ей за помощь. Она действительно помогла остановить кровотечение.

— Сорвав с себя рубашку и прижав ее к твоей ране, — продолжает Алексей, явно наслаждаясь собой, несмотря на свою травму. — Очень самоотверженно с ее стороны. Очень запоминающееся, я уверен.

— Ткань впитывала влагу, — категорично заявляет Дмитрий.

— Держу пари, так оно и было. — Алексей многозначительно шевелит бровями.

— Все готово, — объявляет Эрик, накладывая повязку на швы Алексея. — Держи ее сухой в течение двадцати четырех часов, затем аккуратно протирай два раза в день.

— Да, доктор. — Алексей спрыгивает со смотрового стола, проверяя амплитуду движений своей руки. — Как новенькая.

— Как новенькая означало бы, что она изначально не была дефектной, — замечает Дмитрий.

— Резкие слова от того, кто, очевидно, влюбляется в безымянных женщин, которые ухаживают за его ранами, — отстреливается Алексей.

— Я не... — начинает Дмитрий, затем останавливает себя. Его самообладание дает трещину ровно настолько, чтобы я увидела под ним отчаяние. — Я не влюблялся.

Заявление повисает в воздухе, как вызов, но в том, как он это произносит, есть что-то хрупкое. Как будто он пытается убедить себя в этом так же сильно, как и всех остальных.

Эрик начинает убирать медикаменты, его движения эффективны и отточены. — В конце концов, любовь всех нас делает дураками.

Его глаза встречаются с моими через всю комнату, и я чувствую знакомый трепет в груди. То же самое я почувствовала, когда он поцеловал меня в спальне моего детства, пообещав, что Антон не будет меня беспокоить.