Тайна Великих Братьев

13. БЕЛАЯ КНИГА

Нет на земле ничего лучше уральского нашего леса! Прихватил первый морозец землю — и пахнет она недозрелыми арбузами, капустным листом тугим хрустит под ногою снежок. А в лесу все деревья неузнаваемые, новые какие-то, будто надели на себя боярские шубы, мужицкие зипуны. Обнялись сосны друг с дружкой, разбежались заснеженные берёзки, перепуталось всё, переплелось — сказка да и только!

Идут Великие Братья гуськом, вслед за Митричем, снежком поскрипывают, тугим воздухом дышат.

Нелегко своего достигли, а достигли! С лыжами!

В октябре да полноября мастерили — без толку. Митрич всё рассказал: какие лыжи бывают, даже про камасные — на оленьей шкуре — упомянул, и — на тебе! — всё какие-то уродцы выходят!

У Сашка, ясно, дело получше шло: отец — столяр. Подходящий инструмент под рукой, и отца спросить можно, если непонятно. Только ведь Сашок не сам по себе: другим Братьям лыжи тоже нужны.

И вдруг видит: отец сам за поделку лыж взялся. Лучшие доски, сосновые, сухие, на верстаке лежат. Что такое?

— Ты кому, батя, лыжи готовишь? — допытывается Сашок.

— Заказчику, — смеётся отец в усы.

— А кто заказчик?

— А тот, кто деньги платить будет.

Крутится Сашок возле отца, поглядывает на него, ну, самым что ни на есть послушным взглядом.

— Чего тебе, Александр Романыч?

— Ничего, батя, — отвечает Сашок. — Может, тебе, батя, какая помощь требуется? Только скажи — я живо, батя.

— Да нет, никакой мне помощи не требуется, Александр Романыч…

Совсем уже перед снежком сделал отец лыжи, натёр их тёплым дегтем с парафином и отдал заказчику. Кто заказчик — так и не увидел Сашок.

В четверг выпал первый густой снег, а в субботу, в сумерки, собрал Митрич мальчишек у себя: лыжи примерять. Ну, обрадовались Братья! Вот это подарок! Не иначе Митрич за ними в город ездил: фабричные!

Один Сашок посмотрел на лыжи, повертел их в руках, прислонил к скамейке и — бегом домой.

— Чтой-то он? — удивился Мишка.

— Забыл что-нибудь, вернётся… — смутился Митрич.

А Сашок — прямо к отцу.

— Ты деньги за лыжи брал, батя?

Отец бороду в кулаке помял, удивился:

— А как же? Чай, я не помещик — подарки делать?

— Ты знал, кому делал?

— Это, сынок, горе не моё. Заказ готов — давай деньги. А кому товар — мне всё едино.

— Отдай деньги, батя!

— Скажи-ка ты! — оторопел отец. — Может, ты, Романыч, в принцы записался и наследство получил?

Давно уже не плакал Сашок — тут заплакал. Что-то подкатило к горлу, стало поперёк, бросился туман в глаза.

Отец испугался, взял сына на колени.

— Ты чего, дурачок? Обидел кто?

— Обидел! — зло сказал Сашок. — Ты обидел!

— Мать, а мать! — позвал отец. — Ты погляди на этого принца голоштанного!

Мать прибежала в столярку, выслушала отца, сказала мягко:

— Отдал бы ты, Роман Ильич, деньги. Право. Не обеднеем мы.

Отец обрадовался:

— Да я что! Мне — тьфу! — вот оно что — деньги! Я думал: ты скрипеть будешь, старая!

И вытащил из ящика пачку бумажек.

Сашок деньги в кулак, бегом к Митричу. «Ни за что не возьмёт он деньги обратно. Суну их куда ни на есть».

Прибежал в избу, а там уже всё Племя подогнало себе лыжи, натёрло их сальными свечами. Сашок в один момент свою пару в порядок привёл.

Потом отошёл к полочке с книгами, взял одну, раскрыл, поглядел и обратно положил: «Ну, слава богу, — на месте деньги!».

И вот — воскресенье. Скрипит снежок капустным листом, пахнет земля молодыми арбузами, кланяются ветерку озорному невзрослые ёлочки, шепчутся с ним о чём-то своём, только им понятном.

А солнце только-только из-за дальних гор показалось, осветило мягкими лучами всех пятерых, заблестело на алюминиевой фляжке Митрича, на Лёшкином ружье, на Ванькином топорике.

За плечами у Братьев — мешки, какие положены следопытам. Хлеб есть, конечно, мясо, спички, запасные портянки.

Впереди — Митрич. — За ним — Сашок. А Лёшка Балашов — позади всех: самый сильный и с ружьём.

Жаль Стрелки нет: ночью матерый волк в деревню заходил, грызла его Стрелка и сама еле живая ушла — располосовал ей бок зверюга.

Остановился старик, часы-луковку из кармашка достал.

— Привал, Великие Братья!

Охота Мишке у старика фляжку попросить, только неловко: никто пить не просит, а он, Мишка, будет. Ладно, потерпит, ничего с ним не сделается.

А Митрич вдруг опрашивает:

— Пить все хотят?

«Ну, теперь другое дело».

— Все! — говорит Мишка.

Улыбнулся Митрич:

— И мне пить хочется. Да повременить надо. Солдаты никогда не пьют раньше второго привала. И то — маленько.

Ладно, пошли дальше.

На одной полянке Сашок первым след увидел: две круглые буквы О, да позади — одна за другой — ещё две буквы О — поменьше.

— Митрич! — закричал Сашок. — Я следы нашёл! Беляка-зайца!

Подошел старик к следу, взгляд на снег кинул, кивнул:

— И верно: заяц-беляк расписался. У русака — помните? — след поуже да спереди поострее.

Тут Лёшка с краю полянки знак подал: обгрызанную осинку нашёл.

Подъехали к деревцу Великие Братья, видят: повыше комля кора широкой полоской спущена, голая древесина, как кость, блестит.

— Кто скажет, какой зверь жировал тут, обед устраивал? — спрашивает Митрич.

— Заяц-русак! — поторопился Мишка.

— Непохоже, — прищурился старик, — следы, правда, сильно затоптаны, но и так можно понять — беляк к осинке наведывался. Ему легче. Пальцы раздвинет — не провалится в глубоком снегу. А русак тут завязнет. Он ближе к дороге тянет, в степи живёт: там ветры снежок утюжат.

Вот и выходит: беляк в лесу петляет, а русак — в поле, возле сада. Русаку молодую яблоньку погрызть — первое удовольствие. А беляк лесную осинку или рябину норовит поглодать. Да вы и сами видели рядом следы беляка. Это — его работа: раздел деревце.

Оглядел Митрич ребят и предложил:

— Давайте поучимся читать, как зайчишка этот вёл себя? Может, и самого косого увидим. Согласны?

Как же не согласны, когда затем и шли?

Снова вытянулись Великие Братья в цепочку, пошли по следу.

Митрич впереди громко читает следо́вые слова:

— Пожировал косой у осинки и поскакал к лёжке. Только лёжка у него вовсе не там, куда мы сейчас идём. Заяц к ней не пойдёт напрямик. Так его волк или лиса живо сыщут. Вот и начинает свои следы косой путать: двоит и троит цепочку — взад-вперёд по своим отпечаткам бегает. А то смётку, или, иначе сказать, скидку сделает: здоровенный прыжок в сторону. Даже волку — а я думаю, он похитрее лисы будет, и то нелегко в этой путанице разобраться.

Вот проверьте: шли мы сначала на восток, а теперь на запад повернули. Глядите — неподалеку наша лыжня виднеется.

Немало нам покрутиться придётся! Беляк, тот больше петель делает, чем русак. Правда, петли у беляка покороче.

Теперь посмотрите на отпечаток: интересно! Вот тут следы всех четырех лап близко друг к дружке расположены — косой бежал медленно, не торопясь письмена свои путаные выписывал. Метров пять в секунду покрывал… Здесь смётку сделал и залег. А от лёжки уже гонный след пошёл: растянулись отпечатки, реже стали. Скачками мчался косой, метров пятнадцать пролетал в секунду. Может, испугался? Ну-ка, Сашок, сбегай в сторонку, поищи на снегу — не расписался ли кто?

Свернул на бегу Сашок с лыжни, второпях упал в снег, да не время отряхиваться!

Вскоре кричит из кустов:

— Есть, Кузьма Митрич! Не то большая лисица бегала, не то маленький волк. К вам когтями след направленный!

— Давайте, — говорит Митрич, — поможем Сашку разобраться.

Подошли все к кустам. Лёшка только посмотрел на след и присвистнул:

— Лиса тут проходила. Её следы.

— Как узнал? — спрашивает Митрич.

— Как вы учили. Цепочка прямая, средние пальцы вперёд выдаются, и только кончики у них отпечатаны. Лиса, не иначе.

Похвалил Митрич Лёшку, подмигнул огорченному Сашку:

— Не печалься, Александр Романыч!

— Давайте пойдём по лисьей цепочке, к нашему зайцу тогда и придём, — предлагает Ванька Косой.

— Давайте!

Вот видно: вышла лиса на след беляка, засеменила рядом. Несколько смёток заячьих одолела, а на петлях запуталась. И печати свои не заметала. Непременно, молодая лиса. Выбралась на свои же старые следы — нечего делать, — хвостом махнула и в сторонку подалась.

— Ладно, — говорит старик, — пойдём за лисой, поглядим, что она делала.

Вышла следовая цепочка на опушку. Ванька Косой прошёл немного вперёд — его очередь лыжню прокладывать — и вдруг замер на месте. Знак подал.

Подошли все, посмотрели: в чём дело?

Вот что увидели: в рыхлом снегу глубокие ямки кто-то сделал, от края до края — чуть не полметра. Неужто лиса столько ямок понаделала? Зачем?

Показал Митрич на снег, рядом с лунками:

— Кто скажет, что это?

— А кто его знает что? На снегу бороздки прочерчены: одна, вторая, третья — рядышком.

— Не знаете? — спрашивает Митрич. — Это косачи-тетерева спальни тут себе устраивали. Холодно косачу ночью на ветру сидеть, на ветке качаться, вот он на снег и слетает. Норку в нём сделает и спит преспокойно до утра. А как дело к свету — долой снежную крышу над головой и — в воздух. Бороздки — от маховых перьев косача: при взлёте оставляет.

Лиса-то и вправду, видать, молодая. Старая знает: в погожее время косач в снегу сидеть не будет…

Ну, пойдемте.

Мишка Губкин недовольно носом зашмыгал.

— Ты что сентябрём смотришь? Устал?

— Не… Обидно, Кузьма Митрич: почему ни одна дичина не попадается?

— Как тебе коротко ответить? Ведь не на охоту мы собрались — на прогулку.

— Будто бы косачи знают!

— А как же, конечно, знают. Когда человек на охоту идёт, он и одевается не так, как мы, и ведёт себя по-другому. У зверя, у птицы — глаз острый. Они нас далеко видят. И нас самих и «зайчиков» на ружье, на фляжке, на топоре.

Заметит нас зверь, убежит или схоронится за сугробом — западёт. Да так ловко, что нипочем не разглядишь. Рядом пройдёшь — не заметишь.

— А зачем ружьё тогда брали? — не сдаётся Мишка.

— А ружьё в лесу никогда не помешает.

Надулся маленько Мишка, посопел, махнул рукой:

— Может, мы вовсе по старому следу идём, а лисица наша давным-давно за сто вёрст мышкует.

— Нет, не по старому, — возражает Митрич. — По пороше, по свежему снежку старых следов не бывает. Всё старое снег засыпал. Да и пощупай след: видишь, мягкий и стенки острые. Старый — твёрже. Подмёрз.

Поглядел Митрич на юг, на солнце. Часы вынул, сверился. Верно — полдень.

— Давайте привал делать, ребята.

— Давайте, — соглашается Ванька Косой, — а то у меня в животе, как в пузыре рыбьем, — воздух один.

Выбрали Великие Братья в лесу укромное местечко, защищенное от ветра густыми ветками. Пока таскали сушняк для костра, Митрич в чайник снегу набрал, самодельный таганок устроил, чайник на него повесил.

Дружно затрещали сучки, схваченные огнём. Пока разгорался костёр, Митрич сидел молча, задумчиво глядел на огоньки, стреляющие в сушняке.

— Без малого двадцать лет назад, — сказал неожиданно Митрич, — бежал я из ссылки в Россию. А путь длинный был, а дорога — тайга, и насмерть замёрз бы я в той тайге, если б не ласковый, не спасительный огонёк этот.

Вот разожгли мы сейчас с вами простой костерок — и хорошо нам. А потому хорошо, что не намёрзлись мы, что холод не велик, что не бог весть, как голодны мы с вами. А в Якутии, скажем, или в Сибирской тайге ненадолго таким костерком согреешься. Там сибирский костёр нужен или нодья уральская — костры из толстых бревен. Научился я костры такие разводить, всю ночь горят они, охраняют жизнь путника или охотника.

А как выбрался из глухих мест, да пошёл по Сибири, где людей больше, пришлось ночевать мне и в соломенных скирдах и в копнах сена. Известно, не одеяло — соломенная скирда, и пропадёт морозной ночью в ней человек, не умеющий греться. А я умел.

Находил каменные ровные плиты, калил их в несильном огне. Плюнешь, и если зашипят эти камни, завертывай их в солому — вот тебе и перина тёплая готова. Уложишь её в яму, в скирде, с заветренной стороны, ляжешь, соломой закроешься и — спи на доброе здоровье.

Было со мной в пути немудро́е ружьишко, только и названье, что бердана. А так — раз выстрелит, два — молчит. Всё же службу немалую сослужила мне эта бердана.

Шёл я тайгою и полями; когда — сыт, когда — нет. Одна радость была — огонь на ночёвке. Да кончилась и она: вышли спички. Что делать?..

Сидят Великие Братья, помалкивают: известное дело, когда спичек нет, что делать — в кулак дуть.

— Знаю! — говорит вдруг Лёшка Балашов. — Кремнём искру надо высекать.

— Так-то оно так, — соглашается Митрич, — только у меня припаса для того не было. А всё ж нашёлся выход. Давайте покажу я вам, как это делается…

Митрич выбирает из костра чёрный, погасший уголёк, откладывает его в сторонку. Потом достаёт из мешка мелкие палочки, кусочки берёсты и кладёт их к угольку, на сосновую лапу. Под конец снимает шапку — в одном месте нитка порвалась — вытаскивает немножко ваты, суёт в карман.

— Дай-ка, Лёша, твоё ружьё.

Митрич раскрывает переломку, вынимает патрон, достаёт из шапки большую иголку, выуживает ею бумажный пыж. Затем осторожно высыпает дробь в шапку и снова лезет иголкой в патрон, вытаскивает второй — пороховой пыж. Чуть-чуть отбавляет пороху на топорище, растирает его черенком ножа в пыль и этой пылью посыпает ватку. Потом снимает нитку с иголки, связывает ватку и проталкивает ее в гильзу, прямо на порох. А там снова закладывает пыж, возвращает дробь и дробовой пыж на место.

— Ну, глядите, ребята!

Митрич стреляет вверх и тут же хватает упавшую ватку. А по ней тоненькие красные червячки ползают — тлеет ватка. Прикладывает её старик к угольку, раздувает жар, разжигает от него берёсту и сухие палочки.

— Вот вам и огонь, Великие Братья! Ловко?

— Хорошо-прекрасно! — восхищается Мишка.

— А вот что я вас спросить хочу… — мнётся Лёшка. — Это вы почему, когда стреляли, левый глаз не жмурили?

— А зачем жмурить?

— Как зачем? — удивляется Лёшка. — Так все делают.

— И плохо делают. Ненужная это привычка. Вредная. Видимость-то хуже становится. По утке бьёшь, по лисе, скажем, — одним глазом плохо схватывать дичь. Да и беда случиться может: появись слева собака, выйди человек, а ты их и не видишь — левый глаз у тебя закрыт. Задеть дробью можешь.

Подумав, старик говорит:

— У каждого человека имеется направляющий глаз. Правый, чаще всего. Есть, правда, люди — у них левый глаз командиром. Таким, верно, закрывать его надо перед выстрелом.

— Это как — направляющий?

— Вот как: согните большой и указательный пальцы в колечко, поднимите к глазу. Посмотрите через колечко, ну, вот хоть на тот, еловый сучок. Поглядели? Не убирайте руки, зажмурьте левый глаз. Колечко на месте осталось? На месте? Ну, значит, у вас у всех правый глаз направляющий. Был бы левый направляющий, ушло бы колечко в сторону.

Пока все мальчишки через кольца поглядывали на разные сучки и камешки, случилась одна неловкость. Митрич, как только костёр разожгли, свою алюминиевую фляжку на сосновые лапы положил, поближе к огню, чтоб вода для питья согрелась. А Лёшка случайно на фляжку и наступил. Сразу погнулась, покоробилась гладкая боковинка.

Лёшка смутился, сказал старику:

— Я вам, Кузьма Дмитриевич, за это хорошую палочку отдам, дедушка из города давно ещё привёз.

Рассмеялся Митрич:

— Я и без палочки как-нибудь попрыгаю, ребята!

А Мишка поглядел грустно на фляжку и вздохнул:

— Такая красивая была, просто завидки брали!

Взял Митрич фляжку, вытащил пробку, воды из чайника по самое горлышко налил, забил туго пробку и в снег фляжку бросил:

— Пускай, полежит, помёрзнет, кривобокая!

Вздохнул снова Мишка:

«Неужто такое добро насовсем Митрич выкинул?».

Вскоре забурлила вода в чайнике, налили ребята кипятку в кружки, отогрелись. Потом мяса и хлеба поели. Сразу стали легче заплечные мешки.

— А ну, Миша, — говорит Митрич, — поищи-ка фляжку, а то домой собираться надо.

Поднял Мишка флягу со снега, поднёс к костру. Глянул на боковинку и удивился: гладкая боковинка, ровная.

Смеётся Митрич:

— Это дед Мороз нам её починил, ребята. Лед-то легче воды, больше места занимает. Замёрзла вода и раздула помятую боковинку. А теперь давайте скорее флягу разогревать, а то разворотит её льдом.

Быстро опускается солнце в короткие зимние деньки! Темнеет молчаливый заснеженный лес, сторожкие тени заползают в густые кустарнички, между соснами и ёлками.

Молча и быстро идут по свежему снежку Великие Братья, торопятся попасть дотемна в родную деревню.

И каждый думает о чём-то своём. И так уж, наверное, случайно получилось, что думают сейчас все об одном: о книжке, которую хочет написать Митрич, об интересной каждому человеку книжке.

— Ну, что? — неожиданно спрашивает Митрич Сашка. — Напишем мы теперь книжку, Смолин, или не напишем?

— Напишем! — весело отвечает Сашок. — Не сразу, Кузьма Митрич, а одолеем всё-таки!