ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Глава восьмая
МОСКОВСКИЙ ПАЛЕОТАФ А. И. БАРДИН

Свиток истлевший с трудом развернули.

Напрасны усилья: в старом свитке прочли книгу, известную всем…

А. Дельвиг. Эпиграммы

У каждого свои причуды

И свой аршин с своим коньком…

П. А. Вяземский Очерки Москвы

О московском мещанине Антоне Ивановиче Бардине (умер в 1841 г.) нам известно до обидного мало. Судя по уважительным, хотя и немногочисленным отзывам современников, человеком Бардин был незаурядным, знатоком рукописного и книжного наследия, старинных вещей, икон, в течение многих лет вместе с сыном промышляя их перепродажей. Благодаря этому он стал хорошо знаком московским собирателям и любителям древностей – в его антикварной лавке, например, археографы К. Ф. Калайдович и П. М. Строев приобретали не раз ценные рукописи и редкие книги1. Калайдович, готовя в 1882 г. статью «О книгопродавцах духовных книг и гражданских», намеревался посвятить ему специальный раздел как торговцу светскими книгами2. И вместе с тем современники, собираясь посетить в очередной раз этого торговца антиквариатом, неизменно предупреждали друг друга: необходимо остерегаться, здесь может быть подделка Бардина.

По свидетельству хорошо знавшего Бардина историка М. П. Погодина, немало приобретшего через него ценных материалов, Бардин был «мастер подписываться под древние почерки»3. Этот своеобразный дар Бардин использовал для фабрикации подделок письменных источников, поставив дело их изготовления на широкую ногу. В настоящее время известно не менее 25 подделок Бардина в различных хранилищах нашей страны4 – надо полагать, что это еще далеко не все, что вышло из-под его пера. Трудно сказать, с какого времени Бардин увлекся изготовлением фальшивок. Известны две его подделки с экслибрисами архангельской библиотеки князей Голицыных, что дает основание отнести их изготовление к первому десятилетию XIX в., когда рукописи этой библиотеки еще не были приобретены графом Ф. А. Толстым. Несомненно же, что «расцвет» творчества Бардина приходится на время после 1812 г.

Миниатюра А. И. Бардина (возможно, с элементами автопортрета) в одной из подделанных им рукописей и его запись «руническими буквами» на одном из подложных списков «Слова о полку Игореве».

Если до этого его подделки оставались незаметными, то после 1812 г. некоторые из них приобрели скандальную известность. Случилось это из-за неосторожности и увлеченности самого фальсификатора. Зная о гибели в огне московского пожара 1812 г. рукописно-книжной коллекции графа А. И. Мусина-Пушкина, в которой хранилось и «Слово о полку Игореве», он решил своеобразно «восполнить» утрату древнерусской поэмы, изготовив два ее пергаменных списка. Сохранилось несколько противоречивых свидетельств о последующих событиях, суть которых приблизительно можно восстановить следующим образом. В мае 1815 г. к одному из участников подготовки первого издания «Слова», директору Московского архива Коллегии иностранных дел А. Ф. Малиновскому, пришел московский мещанин Петр Архипов и предложил купить харатейный список поэмы, переписанный в 1375 г. Леонтием Зябловым. По словам Архипова, рукопись была выменяна «иностранцем Шимельфейном на разные вещицы в Калужской губернии у зажиточной помещицы, которая запретила ему объявлять о имени ее». Серьезный знаток рукописного материала, каким был Малиновский, искренне поверил в подлинность списка и немедленно заплатил за него 170 руб. Воодушевленный приобретением, он тотчас приступил к подготовке издания текста памятника, предварительно написав для публикации в журнале «Известие об открытии другого древнейшего списка "Слова о полку Игореве"». В нем сообщалось об обстоятельствах находки, давалось подробное описание самой рукописи. По словам Малиновского, после гибели мусин-пушкинского списка поэмы «не оставалось уже никакого убедительного доказательства для сумнящихся в подлинности сего сочинения» и лишь вновь открытый «древний свиток» наконец-то закроет рот скептикам. «Почерк букв, – утверждал Малиновский, – настоящий уставной», а в заключение он сообщал: «Сия редкая по древности и по виду своему рукопись будет издана вновь мною с исправлениями в переложении оной на употребляемое ныне наречие, ибо и в первом ее издании я имел честь участвовать с его сиятельством графом Алексеем Ивановичем Пушкиным и покойным действительным статским советником Николаем Николаевичем Бантыш-Каменским. А по исполнении сей приятной пред учеными россиянами моей обязанности останется сей свиток навсегда в библиотеке Московской государственной Коллегии иностранных дел архива»5.

Однако ни текст «Известия», ни текст «зябловского списка» «Слова» не появились в печати. Слухи о находке проникли в московские научные круги, встретив откровенно скептическое отношение. С недоверием к открытию отнесся брат известного коллекционера графа Н. П. Румянцева – С. П. Румянцев. По словам Калайдовича, последний имел «сильное предубеждение» относительно этого и многих других современных ему открытий в области древней письменности6. Решительно как о подлоге, даже не видя рукописи, о «зябловском списке» «Слова» высказался Н. М. Карамзин, назвав его «любопытным»7. По запросу Н. П. Румянцева описание рукописи со снимком ее первых 16 строк было направлено на экспертизу известному петербургскому палеографу А. И. Ермолаеву. В июле 1816 г. мнение Ермолаева стало известно и Малиновскому. Секретарь Румянцева И. Нестерович сообщал ему: «Быв свидетелем невыгодного отзыва г-на Ермолаева о найденном древнем списке Песни о полку Игореве, будто список сей подделан, приятнейшим для себя почел долгом сообщить о сем вашему превосходительству»8.

Однако до окончательного разочарования было еще далеко. Между июнем и ноябрем 1815 г. о находке нового списка поэмы стало известно Строеву, который сообщил о нем, как о подлинном, в своей журнальной статье «Нечто о мифологии славян российских и в особенности о богине Золотой бабе», вышедшей затем отдельной книгой9. По меньшей мере еще год Строев не сомневался в подлинности «свитка» и даже с недоумением писал Калайдовичу, что Карамзин, «не знаю, по каким причинам, почитает его подложным»10.

Вероятно, Малиновский все-таки решился бы на публикацию «Известия» и «зябловского списка» «Слова», а слухи о находке еще долго бы продолжали будоражить воображение современников, если бы все не разрешилось само собой, почти анекдотическим образом.

Воодушевленный тем, что удалось провести такого знатока и одного из участников первого издания «Слова», как Малиновский, Бардин изготовил еще один пергаментный список поэмы, в виде книги. С дерзкой смелостью он уже сам предложил свое изделие владельцу подлинной рукописи поэмы – Мусину-Пушкину. И граф также поверил фальшивке! Последующие события оказались достойны знаменитой заключительной сцены в гоголевском «Ревизоре». В восторге Мусин-Пушкин приехал в Общество истории и древностей российских при Московском университете и торжественно сообщил о приобретенной им «драгоценности». «Все удивляются, радуются, один Алексей Федорович [Малиновский] показывает сомнение. "Что же вы?" – "Да ведь и я, граф, купил список подобный…" – "У кого?" – "У Бардина", При сличении списки оказались одной работы»11.

Итак, две подделки, встретившись, разоблачили друг друга. «Шутка» московского библиофила обошлась двум его землякам-Коллекционерам в круглую сумму, заодно нанеся серьезный удар по их научному авторитету. Зато Бардин с тех пор приобрел не только дурную славу фальсификатора, но одновременно и уважение за умение писать под древний почерк. Впрочем, в оправдание Малиновского и Мусина-Пушкина все же хотелось бы сказать, что подобная «шутка» с ними могла произойти только в той пронизанной духом первооткрывательства, сенсационных находок древностей атмосфере, которая была характерна для первых десятилетий XIX в. Эти находки прямо или косвенно касались и «Слова». Почти одновременно с появлением бардинских подделок становятся известны и «Задонщина», и «Сказание о Мамаевом побоище», и знаменитая приписка на Псковском Апостоле 1307 г. с фразой, сходной с одним из мест поэмы. И казалось, что вот-вот будет действительно найден еще один или даже несколько списков «Слова». Азарт поиска и создал тот фон, на котором оказалось возможно обмануть двух участников подготовки первого издания поэмы.

Начало одного из списков «Слова о полку Игореве», изготовленного А. И. Бардиным.

А бардинские списки «Слова» и после их разоблачения продолжали свою жизнь. «Пергаменный свиток», приобретенный Малиновским, начал странствия по букинистам и собирателям (возможно даже, что одно время он хранился у наследников Мусина-Пушкина), пока в конце концов не оказался в государственном хранилище в качестве курьеза'2. Правда, несколько лет назад советскую печать облетело сенсационное сообщение о том, что Малиновский имел второй, подлинный список поэмы, который и предлагалось искать энтузиастам". Об авторитетном заключении специалиста на это сообщение14 авторы сенсации благоразумно предпочли промолчать.

Неясной сегодня представляется судьба списка, приобретенного Мусиным-Пушкиным Возможно, что это – одно из ныне известных бардинских изделий, рукопись «Слова», хранящаяся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. Ее судьба, не менее любопытная, еще раз убеждает нас в том, что подделки Бардина находили спрос, становились своего рода раритетами, украшавшими коллекции, владельцы которых либо не сомневались в их подложности, либо, наоборот, были уверены в том, что в их распоряжении – необычайные редкости.

Список «Слова», о котором идет речь, в конце 30-х гг. XIX в. оказался в коллекции крупного петербургского собирателя П. Я. Актова15 Как попал он к нему, сказать трудно. Может быть, он был непосредственно приобретен у Бардина, а возможно, как считает историк М. Н. Сперанский, это и есть список Мусина-Пушкина Важно не столько это, сколько то, что Актов, не сомневаясь в его подлинности (даже зная, что его список – не единственный имеющийся у коллекционеров), включил рукопись в каталог своей библиотеки, где она описана следующим образом-«Слово о полку Игореве, на славяно-русском языке, писано уставом в 2 столбца, с золочеными заглавными буквами и знаками препинания, в 4 д[олю] листа, на 55 страницах. Эта рукопись имеет свойства и вид старинного почерка и представляется древнее известных ныне списков, отличаясь от них даже некоторыми особенностями. Сначала помещена в кругу надпись руническими литерами» (в другом экземпляре каталога это описание дополнено: «Эта рукопись может служить живым подтверждением мнения некоторых скептиков, почитающих эту древнейшую русскую поэму новейшею сербскою»)16 Немудрено поэтому, что слухи о рукописи многие годы волновали коллекционеров. Так, например, брат Актова, костромской краевед М. Я. Дивов, сообщил в 1837 г. историку И. М. Снегиреву об этой «примечательной», по его словам, рукописи". После распродажи коллекции Актова рукопись также оказалась на антикварно-книжном рынке и от Вс. ф. Миллера поступила в 70-х гг. в Румянцевский музей.

Неизвестны первые владельцы еще двух пергаменных списков поэмы, изготовленных Бардиным, один из которых (в виде свитка) в 50-х гг. прошлого века хранился в собрании известного коллекционера А С. Уварова, другой (в виде книги) в настоящее время находится в библиотеке Академии наук18.

Принадлежностью антикварно-книжного рынка стали и другие подделки Бардина. Это прежде всего пять пергаменных списков Русской правды: владелец одного из них неизвестен; второй в XIX в принадлежал писателю А Ф Вельтману, затем коллекционеру А И. Хлудову; третий находился в коллекции купца И. И. Царского, от него перешел к Строеву, а от того – к Погодину, четвертый в начале XIX в. был собственностью некоего В. М Изергина; пятый принадлежал все тому же Царскому, а затем оказался в библиотеке графа Уварова19.

Начало одного из списков «Русской Правды», изготовленного А. И, Бардиным.

Титульный лист списка «Повести о новгородском посаднике Щкле», изготовленного А. И. Бардиным.

Фрагмент текста изготовленного А И. Бардиным списка «Повести о новгородском посаднике Щиле»

Миниатюра А. И. Бардина в одной из подделанных им рукописей.

Миниатюра А. И. Бардина в одной из подделанных им рукописей.

В среде коллекционеров пользовались спросом такие изделия Бардина, как Устав князя Ярослава о мостовых (был в библиотеке Голицыных, затем попал в коллекцию П. Ф. Карабанова), Устав о торговых пошлинах 1571 г. (находился в коллекции Н. Ф. Романченко), «Поучение» Владимира Мономаха (владельцы неизвестны), отрывок Никоновской летописи (последним владельцем в XIX в. был Хлудов), Сказание об основании Печерской церкви (хранилось у Царского, затем Строева и Погодина), Сказание о Борисе и Глебе (находилось в библиотеке Голицыных, затем перешло в собрание Карабанова), Повесть об иконе Николая Зарайского (в 80-х гг. XIX в. находилась в коллекции зарайского купца А. И. Локтева), Житие Иосифа (хранилось в собрании Погодина), Послание Александра Македонского славянам (оказалось в собраний графа Уварова), Синоодик. в неделю правоэславную (вла-дельцы неизвестны), «Правила» митрополита Иоанна (приобретены графом Толстым), Каноны на Рождество Христово (владельцы неизвестны), Сказание о Данииле Пророке (владельцы неизвестны), Житие Александра Невского (приобретено графом Толстым)20

Названные и другие рукописи уже в XIX в в основном были известны как подделки Бардина Ряду из них посвящены специальные исследования, разоблачающие фальсификации на основе палеографического и кодикологического анализа Это облегчает нашу задачу при характеристике типологии бардинских подделок, что является, пожалуй, наиболее интересным в его «творчестве»

Прежде всего отметим, что все подделки, за некоторым исключением, связаны с памятниками исторического содержания, как правило, уникальными, представляющими большую ценность для науки Более того, фальсификатор не сочинял тексты ранее неизвестных памятников Он изготовлял списки реально существовавших исторических источников, ставших известными в конце XVIII – начале XIX в В основе подделок лежат либо издания таких источников (первое издание «Слова о полку Игореве», издания Русской Правды 1792 или 1799 гг, Синодального списка того же памятника 1815 г, первое издание «Поучения» Владимира Мономаха в 1793 г, первое издание Никоновской летописи и т д), либо их подлинные списки Иначе говоря, Бардин не придумывал содержание своих подделок – явление достаточно редкое в истории фальсификаций Более того, он не фальсифицировал и тексты оригиналов, как правило, передавая не только их содержание, но и правописание Малиновский в свое время сравнил приобретенную им рукопись «Слова» с первым изданием поэмы и установил между ними 140 разночтений, подавляющая часть которых являлась следствием описок, небрежностей фальсификатора и лишь незначительное число, возможно, отразило его попытки осмыслить по-своему текст поэмы («Славою» вместо «славию», «Клим» вместо «кликом», «жита» вместо «живота» и т д)21 Вероятно, не обладая достаточной фантазией либо проявляя известную осторожность, Бардин отталкивался от подлинных известных текстов источников, допуская по отношению к ним несколько видов фальсификаций

Во-первых, он подделывал внешние признаки древних рукописей Значительная часть его подделок изготовлена в виде кодексов, в кожаных переплетах, на пергамене как новой выделки (состаренном им сознательно), так и старинном, с предварительно смытым текстом (палимпсесте) У него была, очевидно, своеобразная «мастерская» изготовления, старения или смывания пергамена Свои подделки Бардин изготовлял и в виде свитков (пергаменных) В единственном случае – при изготовлении Торгового устава 1571 г – Бардин использовал чистую бумагу XVII в Внешними признаками он стремился «удревнить» свои изделия

Этому же служили и разработанные им типы почерков – подустав, полуустав и даже под скоропись. Бардин подражал в основном почеркам рукописей XIII – XIV вв. Он употреблял также вязь, Для выделения заголовков текстов или названий рукописей использовал киноварь, золото, рисовал всевозможные заставки и Миниатюры, то есть создавал «лицевые» рукописи.

Сравнительная таблица начертаний букв в подделанных А. И. Бардиным рукописях. Таблица составлена М. Н. Сперанским.

Во-вторых, понимая, что внешний вид подделки не всегда может убедить покупателя-коллекционера в ее древности и подлинности, Бардин снабжал свои изделия послесловиями. Они содержали, как правило, указания на имя писца и время переписки рукописей.

Иначе говоря, не вмешиваясь в подлинный текст источника, Бардин фальсифицировал его списки. Именно здесь он отступал от роли «копииста», переступал зыбкую черту, отделяющую стилизатора такого рода от фальсификатора. Так, список «Слова о полку Игореве», проданный Малиновскому, сопровождался послесловием с точной датой и именем писца*: «Написася при благоверном и великом князе Дмитрии Константиновиче. Слово о походе полку Игорева Игоря Святославля внука Ольгова калугером убогим Леонтием Зябловым в богоспасаемом граде Суздали в лето от сотворения мира шесть тысящь осмь сот осемьдесят тре-тиаго»22. Другой список «Слова», хранившийся у Актова, Бардин снабдил «рунической» записью, лишь недавно расшифрованной: «Найдена бысть книга сиа. Преписав с тыия Слово о полку Иго-реве Игоря Святославлиа внука Олгова в лето 7326 (1818. – В. К.) генваря дня 22». Третий список поэмы дополнен в начале записью о рождении князя Игоря Святославича, его военных походах и смерти23. Изготовленный Бардиным список Сказания о Борисе и Глебе содержит послесловие с датой – 1389 г.; «Правила» митрополита Иоанна – глаголическую запись об изготовлении рукописи и т. д. В одном случае Бардин с помощью фальсифицированной записи рискнул удревнить подлинную рукопись XVII в.24

[* Здесь и далее в книге подобные записи приводятся в упрощенной транс крипции.]

Для ряда подделок Бардина характерно прямое указание на их автора. Так, в одной рукописи Русской Правды в послесловии он сообщил, что она списана в «богоспасаемом граде Москве» «москвитянином Антоном Ивановым Бардиным» в феврале 1816 г.

Фальсификатор, видимо, был не лишен чувства юмора и позволял себе посмеиваться над незадачливыми покупателями его изделий. В поддельной рукописи Жития Александра Невского, в послесловии, оканчивающемся тайнописью, читаем: «Начата бысть писанием книга сия житие великого князя благоверного Александра Невского в лето 7318 (1809. – В. К.) месяца декабря 18 дня, совершена же того же лета марта 10 дня в царствующем граде Москве москвитяном Антоном Ивановым Бардиным…»25

Кажется, последнее обстоятельство проясняет то, почему, несмотря на известность Бардина как фальсификатора, его изделия приобретались не только людьми, плохо разбиравшимися в древних источниках, но и понимавшими в них толк. По существу, Бардин в какой-то момент своей «деятельности» перешел на легальное изготовление «под древность» списков различных источников. Известно, например, что по заказу купца Царского он изготовил пергаменный список Русской Правды с подлинной рукописи, принадлежавшей Мусину-Пушкину26. Бардин стремился (и, очевидно, нередко по просьбе заказчиков) к тому, чтобы снабдить свои изделия всеми теми аксессуарами древности и подлинности, которые могли бы поднять их значение, а заодно и польстить честолюбию богатых коллекционеров. Легальность такого рода изделий Бардина дает нам основание поставить его как бы между фальсификатором и художником, даже «копиистом» редких памятников. Его деятельность в этом смысле можно рассматривать не только как эпизод в истории отечественных фальсификаций, но в еще большей степени – как примечательное явление в истории отечественного коллекционирования. Сам Бардин из освоенного им ремесла сделал доходный промысел. В его деятельности мы обнаруживаем элементы некоего «кодекса правил подделыцика», в основе которого лежал принцип: ничего не выдумывать, а только подражать внешним признакам подлинных источников и рукописей, «удревнять» изготовленные списки фальсифицированными записями.

Бардин именно подражал признакам древности. Несмотря на то, что через его руки прошло много подлинного рукописного материала, несмотря на несомненные художественные способности и умение писать «под древность», несмотря на многочисленные и прочные связи с действительными знатоками древностей, благодаря которым он был в курсе новейших открытий (достаточно в этой связи указать, что Бардин фабриковал подделки с разных списков, представлявших разные редакции памятников письменности), его изделия не были свободны от промахов. В свое время они были подробно перечислены и проанализированы М. Н. Сперанским. Их можно распределить на три группы. Первая группа касается почерка подделок. Их почерк – это внешнее механическое подражание отдельным особенностям подлинных древних памятников, без знания изменений во времени типов почерков. Поэтому в уставном бардинском почерке можно встретить скорописные начертания, и наоборот. Избегая вообще сокращений в своих изделиях, Бардин распространял это и на слова, обычно писавшиеся в подлинных рукописях с сокращениями или под титлами («бог», «господь», «человек», «отец» и т. д.). В то же время он неожиданно вводил сокращения, чуждые подлинным памятникам письменности («влкого», «хрбрый», «чдтвцъ», «двькы» и т. д.). Бардин рисовал фантастические, не встречающиеся в подлинных рукописях инициалы. В своем письме он злоупотреблял начертаниями йотованного большого юса, не признавая юса малого, последовательно писал «и» десятеричное перед гласной, а не в конце строки при недостатке места для «и», как в подлинных рукописях, придавал «и» десятеричному современное начертание – с одной, а не с двумя точками, ставил знак переноса, несвойственный древним памятникам письменности, и т. д.27

Вторая группа промахов Бардина относится к внешним признакам рукописей. В древних рукописях существует устойчивая зависимость между форматом и числом листов в тетрадях, которые их составляют (например, рукописям в четвертую долю листа соответствует 8 или 16 листов в тетради). Бардин же составлял свои рукописи в четверку из тетрадей, насчитывающих 4 листа. Те же самые рукописи, за редчайшим исключением, в древности не писались в два столбца, что характерно для изделий Бардина. Не знала русская письменность и формы пергаменных свитков, к которым часто прибегал Бардин в своих подделках28.

Третья группа промахов Бардина касается грамматики его изделий – здесь можно встретить многочисленные, невозможные для подлинных текстов описки, ошибки в правописании.

После всего сказанного становится понятной роль и личности Бардина, и его подделок в истории отечественных фальсификаций. «Проделки» Бардина выглядят как мастерски для того времени выполненные шутки, без притязаний на подлинность текстов. Его «творчество» было своеобразной реакцией на тот поток открытий подлинных памятников письменности, которыми оказалось богато начало XIX в. Одновременно это был деловой ответ энергичного и знающего торговца-антиквария на сложившуюся на книжном рынке, благодаря развитию частного коллекционирования, конъюнктуру. Пожалуй, как никто из отечественных фальсификаторов исторических источников, Бардин преуспел в своем деле, превратив его в доходный, даже уважаемый коллегами промысел. И кто знает, может быть, мы еще встретимся не с одной подделкой, вышедшей из-под пера этого человека. Желающий быть обманутым да будет обманут, скажем мы в заключение.