ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Глава седьмая
«МОНУМЕНТ ТАЙНОЙ ДИПЛОМАЦИИ РОССИЙСКОЙ»

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столба

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

С. Морешаль. Стихотворное переложение концовки «Завещания» Ж Мелье (перевод на русский язык приписывался А. С. Пушкину)

Французские читатели вышедшей в 1802 г. в Париже анонимной книги «История России, сокращенная до изложения только важных фактов» должны были поразиться не столько самому сочинению неизвестного автора, сколько приложенному к нему пространному документу. Он назывался «Добрые и последние наставления Екатерины II Павлу 1-му, найденные между бумагами императрицы российской после ее смерти». В предисловии издателя книги сообщалось, что «один русский литератор, находящийся в службе при дворе Петербургском, Доставил нам копию императорского манускрипта, добытого им с великим трудом». «Люди слабые» не советовали ему публиковать этот документ во французском переводе, однако его важность, политическая значимость побудили издателя решиться сделать достоянием гласности тайные советы русской императрицы своему наследнику1.

Иначе говоря, в приложении к книге «История России» речь шла ни больше ни меньше как о «Завещании» Екатерины II, копия которого загадочными путями, через некоего русского литератора, оказалась в Париже. Из самого содержания «Завещания» можно было понять, что оно написано в 1796 г. Об этом говорили два факта. Во-первых, в документе упоминался как живущий преемник прусского короля Фридриха II Фридрих-Вильгельм, находившийся на троне в 1786 – 1797 гг. Во-вторых, автор, говоря о современных политических событиях, указывал, что они происходили на седьмом году Французской революции, то есть в 1796 г Публикация «Завещания» завершалась словами издателя: «Окончание отсутствует», а также двумя его текстуальными примечаниями. Одно из них относилось к словам «Завещания», в которых Екатерина II сравнивала себя с Мессалиной – женой императора Клавдия (I в.), известной своим распутством. «На сейме в полном собрании, – комментировал издатель, – представитель польский Немцевич дерзнул означить Екатерину II под именем Мессалины Северной. Она жаловалась в одном объявлении 18 мая 1792 г.». Второе примечание издатель сделал к тому месту «Завещания», где автор сравнивал себя с пчелой: «Ежели ваш девиз есть пчела, то вы имеете ужасное улье (Письмо Вольтера к императрице Екатерине II)», – комментировал издатель, обнаруживая свое знакомство с кельтским (1784 – 1787 гг.) изданием переписки Екатерины II с Вольтером2.

«Завещание» по стилю и форме не походило на государственный акт. Это скорее торжественное повествовательное сочинение без четкой структуры, с нередким повторением одних и тех же мыслей. «Мой достойнейший, почтеннейший и любезнейший сын обращалась к Павлу I Екатерина П. – Я оставляю вам наследие самое пространнейшее в Европе, как и самое блистательное… Я царствовала, могу сказать, со славою и справедливостью и уношу с собою в могилу достойное убеждение, что я доставила моим подданным ту степень счастья и свободы, к которым они были способны и которых им нельзя было во зло употребить для своей и моей пагубы»3. Сравнивая Петра I с основателем Рима Ромулом, в себе Екатерина II без ложной скромности видит русского Нуму (римский законодатель). «Петр I положил истинные основания Российской империи, Екатерина II соорудила и украсила его, Павел I призван, чтоб его утвердить», – заключает Екатерина обращение к сыну.

Свою задачу она видит в том, чтобы дать советы Павлу Петровичу как мать, как русская императрица, но главным образом «как современница революции политической отдаленной, могущей нас настичь, ежели не остановить гигантские шаги, уже совершенные в продолжение семи лет». Искусство царствовать, сетует императрица, становится трудней, европейским монархам все чаще грозят потрясения от «народных бурь». В этих условиях она считает долгом передать наследнику весь опыт своего многолетнего царствования.

К «главнейшему» завету наследнику Екатерина II относит введение строжайшей цензуры на все, что поступает в Россию из-за границы. В империю, советует она Павлу I, должно допускаться только то, что «кажется… полезным…, блюдите, чтобы ни единая книга, ни единая газета, даже карикатура не входили в Россию без вашего позволения». Только царь должен определять степень просвещения народа, который вообще не должен быть «излишне Учен» или научен слишком рано4.

Правитель, пишет далее Екатерина II, обязан стремиться овладеть общественным мнением, управлять им, содержать «на своем Коште», подчинить его религии, «чтобы мысль всегда находилась Между цензорами и попами». Необходимо страшиться любопытства народа, скрывать от него европейские «возмущения», а в случае, если этого не получается, рисовать их самыми отвратительными красками.

В империи должны царствовать общественные и семейные добродетели. «Не надобно, – пишет Екатерина II, – чтобы народ думал: ничто не может быть труднее в управлении, когда он требует отчета в делах. Пусть он работает и молчит!»5

Перо мыслителя, утверждает императрица, может принести трону больше вреда, чем пушки. Она советует Павлу I: «Отдалите в Сибирь первого писателя, захотевшего выказать себя государственным человеком. Покровительствуйте поэтам, трагикам, романистам, даже историкам времен прошедших. Уважайте геометров, натуралистов, но сошлите всех мечтателей, всех производителей платонических республик…»6

Род человеческий, философствует она, «заслуживает бедствия его времен». Кто бы мог подумать, пишет Екатерина II, чтобы «эта французская нация, столь остроумная, дошла до такой степени тупости и самоотвержения, что преклонила голову под иго, обагренное кровью и грязью, в тысячу разов тяжелее носимого ею в продолжение стольких веков». В этой связи Екатерина II заклинает сына «налететь» на Францию, выждав, когда она «совершит все преступления, когда сделается предметом ненависти, впадет в анархию»7.

Размышляя над судьбами Карла I и Людовика XVI, императрица полагает, что роковую роль сыграла их нерешительность. «Не допускайте никого владеть собою», – советует она Павлу I и рекомендует написать в своем кабинете: «Горе царям слабым».

Нужно обладать искусством устрашать толпу, продолжает Екатерина II, быть прагматиком в политике. К счастью для правителей, все мыслители умеют лишь «искусно начертывать прекрасную теорию политическую, но благодаря благому провидению, жаждущему спокойствия мира, они дети в практике». Толпа неминуемо освобождается от их «обольщений» и приносит правителям головы мыслителей.

Возвращаясь к своему завету Павлу I вовремя напасть на Францию, Екатерина II пишет: «Нехорошо оставлять надолго в бездействии народ и армию, напротив того, держите их в беспрестанной готовности».

Императрицу заботит авторитет царской власти: «Надобно, наконец, чтобы русские видели в вас существо не только ниже Бога, но превыше всех смертных: без этой магии престола… вы ничего не произведете великого».

Предметом любви монарха должно быть войско. «Народ ничего, солдат – все!» – восклицает императрица. Царь – отец армии, но «предохраните навсегда ваше пространное государство от этих вооруженных конфедераций, доведших Польшу в бессилие управлять самой собою и составлять сословие государственное в Европе». В этой же связи она рекомендует действовать «не менее строго и благоразумно» против «другого рода конфедераций, не вооуженных, называемых клубом в Англии, и которые под именем общества или собраний политических привлекли на Францию сей поток злодейств и бедствий»8.

Имератор не должен допускать, чтобы народ высказывал свое шение о нем. «Итак, закройте ваши порты всем военным и коммерческим кораблям, приходящим из страны, худо управляемой…, бросьте в глубину погреба или в море всех тех, которые возносят дерзновенный взор на ваше управление и осмелились бы [нарушить] это единство действий, силы и власти, доселе составляющее величие России».

Справедливость должна стать «первой драгоценностью» в царской короне. Она – в предупреждении или немедленном наказании зла, в стремлении всеми средствами ликвидировать нищету.

«Наблюдайте за духовенством, – советует Екатерина II, – это другое сословие, менее опасное, нежели клубы, но движимое только честолюбием».

Она обращает внимание на финансы государства, рекомендуя «поставить их в уважение», но не скупиться в мелочах, даже прибегать к роскоши, которая является «матерью коммерции и промышленности»: «Находясь в конце Европы, без роскоши мы слыли бы варварами».

Екатерина II осуждает Елизавету Петровну за отмену смертной казни по уголовным и политическим преступлениям. Смертная казнь, уверяет она, предотвращает другие преступления, еще долго придется «управлять народами с железным прутом»9.

«Завещание» содержало и еще ряд нравоучительных сентенций. «Граждане, – писала императрица, – должны все делать для государства и отечества, но отечество и государь не обязаны им ничем… Благо общее прежде всего и превыше всего». «Не допускайте, – предупреждает она Павла I, – чтобы какое-либо чувство патриотическое или другое предписывало вам законы». Среди маленьких тайн «искусства царствовать» она называет умение использовать слабости и тщеславие людей. «И после искусства хорошо употреблять людей, – убеждает Екатерина II наследника, – не менее нужно и то, чтобы уметь раздавать милости и награды. Сими мелкими подробностями, которыми я никогда не пренебрегаю, привязываешь к себе людей»10.

Таким образом, в 1802 г. французским читателям был предложен оригинальный конфиденциальный документ русской императрицы, содержавший ее размышления о французской истории последних десятилетий, решительно осуждавший французскую революцию и советовавший преемнику на троне в нужный момент разгромить республику. Одновременно «Завещание» содержало откровенный, хотя и явно недостаточно систематизированный свод рекомендаций по управлению Российской империей.

Он поражал своим цинизмом или, как отметил в предисловии издатель, макиавеллиевским духом в искусстве управлять государством.

Книга, в которой было впервые напечатано «Завещание», BlN димо, пользовалась успехом во Франции. Об этом свидетельствует ее переиздание в 1807 г., причем с указанием на то, что ее написал автор многотомного сочинения, вышедшего в свет в 1799 г. под названием «Путешествие Пифагора». Это был известный поэт, писатель, драматург и публицист, участник бабувистского «Заговора равных», активный пропагандист идей утопического коммунизма Сильвен Марешаль.

Имя его было знакомо русскому читателю начала XIX в. Отрывки из его произведений не раз публиковались в России в первое десятилетие века. В 1804 – 1810 гг. на русском языке вышли шесть томов «Путешествия Пифагора», представлявшие собой текст первых пяти томов французского оригинала. Цензура жестоко обошлась с переводом, но, даже несмотря на это, издание, обличавшее деспотизмом, рабство крестьян, церковное мракобесие, было необычно для того времени 11.

По цензурным соображениям было невозможно ожидать появления в России перевода того сочинения Марешаля, с которого мы начали наш рассказ. И все же неведомыми для нас путями французский текст книги Марешаля «История России, сокращенная до изложения только важных фактов» попал в Россию. Разумеется, у русских читателей в первую очередь интерес должно было вызвать помещенное здесь «Завещание» Екатерины II. Знакомство с «Завещанием», как представляется нам, обнаружил уже Н. М. Карамзин. В его знаменитом историко-публицистическом трактате, написанном в 1810 – 1811 гг. и переданном Александру 1, – «Записке о древней и новой России» – мы находим не только сходство ряда мыслей с «Завещанием» (например, о необходимости «питать дух ратный в Империи», о роли церкви в самодержавном государстве, о Екатерине II как «второй образователь-нице новой России» и т. д.), но и едва ли не полные текстуальные совпадения. «Умейте обходиться с людьми!» – советует, например, Карамзин Александру I вслед за «Завещанием», подчеркивая этот совет. «Люди в главных свойствах не изменились, – пишет он далее, – соедините с каким-нибудь знаком понятие о превосходной добродетели, т. е. награждайте им людей единственно превосходных, и вы увидите, что все будут желать оного, несмотря на его ничтожную денежную цену!» «Сие искусство избирать людей и обходиться с ними есть первое для Государя Российского; без сего искусства тщетно будете искать народного блага в новых органических уставах»12 Конечно, для Карамзина, ратовавшего за развитие в России просвещения, были неприемлемы многие идей «Завещания», в том числе требование жесткой цензуры. Но его возможные заимствования носили глубокий символически смысл: напомнив в «Записке» о намерении Александра I царствовать «по сердцу» Екатерины II, Карамзин остроумно обращал внимание императора на ряд «заветов» его бабки.

Но если о связи карамзинской «Записки» с «Завещанием» Екатерины II мы вправе говорить предположительно, то бесспорным фактом является знакомство с этим документом в первые два десятилетия XIX в. русского «вольтерьянца в рясе» – историка, библиографа, краеведа митрополита Евгения Болховитинова. Именно среди его бумаг обнаружен список русского перевода Завещания», изготовленный до 1825 г. К первой же четверти XIX в. относится еще один перевод, оказавшийся у библиографа г Н. Геннади и восходящий к ныне неизвестному списку. Третий дошедший до нас список французского оригинала в XIX в. хранился в секретном отделе Военно-ученого архива13. В конце XIX в. с него известным историком Н. К. Шильдером была снята копия. Шильдер намечал использовать попавший в его руки документ в своей книге «Император Павел Первый. Историко-биографкче-ский очерк». Однако в этой книге, вышедшей в 1901 г., упоминания о «Завещании» нет – цензура воспрепятствовала этому.

Таким образом, «Завещание» Екатерины II в России на протяжении всего XIX в. оставалось принадлежностью рукописной традиции – его политическое звучание смущало царскую цензуру. Лишь однажды (в 1868 г.) известие об этом документе и даже отрывки из него (по списку Евгения Болховитинова, текст которого был скорректирован и с французским оригиналом) появились в статье профессора Киевской духовной академии Ф. А. Терновского14.

Использование Терновским в своей статье, посвященной русскому вольнодумству при Екатерине II, «Завещания» не было случайно. По его мнению, Екатерина II, зараженная идеями просветительства, под воздействием Французской революции смогла избавиться от них ко благу русского общества и предприняла ряд мер карательного характера, способствовавших оздоровлению общественной жизни России. В политике Екатерины II Тернов-ский увидел образец для обуздания современных освободительных идей. Обеспокоенный каракозовским выстрелом, уже в самом начале своей работы Терновский писал: «Не так давно в Русской литературе и в русском обществе господствовали занесенные с запада социалистические и материалистические идеи, По отношению к существующему порядку вещей враждебные и отрицательные. 4 апреля 1866 г. ясно показало всему русскому миру разрушительность модных идей и обозначало собою поворот в мнении русского правительства и общества и вполне закон-ную реакцию против нигилизма. Как ни молодо русское общего, Но не в первый раз оно переживает подобный кризис. Во второй половине прошлого столетия, в царствование Екатерины II. также господствовала на Руси модная отрицательная философия и также господство ее кончилось, когда ход событий доказал ее разрушительность. Не безынтересно будет в настоящее время. припомнить эту эпоху из недавнего минувшего, имеющую такое близкое сходство с настоящим»15.

«Завещание» Екатерины II для Терновского в этих условиях оказалось важной находкой. В нем он увидел актуальный программный документ для борьбы с расширявшимся революционным движением в России. Вот почему «заветы» Екатерины II автор впервые смог провести через цензуру, старательно пригладив ряд из них, исключив те, которые каким-либо образом могли скомпрометировать императрицу.

Политические соображения предопределили и отношение Терновского к опубликованному им документу. «Мы, – писал он, – не верим подлинности этого завещания, во-первых, потоку что Екатерина II, как известно, скончалась скоропостижно, тогда как надеялась прожить еще по крайней мере лет 20, следовательно, могла рассчитывать сама выполнить те меры, которые излагаются в завещании. 2) Известно, что отношения между императрицею Екатериною и ее сыном Павлом Петровичем были очень натянуты и дурны… Екатерина знала это, и могла ли она ожидать, что Павел Петрович, осуждавший ее внешнюю и внутреннюю политику при жизни, сделается внимателен к ее наставлениям после ее смерти. 3) Известно также, что императрица думала отстранить от наследства престола Павла Петровича и передать скипетр непосредственно внуку своему Александру Павловичу. Могла ли она, имея это в виду, адресовать свои посмертные наставления Павлу Петровичу?»16 Заявив о фальсифицированном характере «Завещания», Терновский в заключении своей работы тем не менее высоко оценил его общее значение; «Вообще, о нем можно сказать словами итальянской пословицы: если оно не подлинно, \то] по крайней мере хорошо выдумано-»17.

В общественном сознании России 60-х гг. XIX в. отношение Терновского к «Завещанию» Екатерины II не вызвало сколько-нибудь серьезных возражений. Для части русского общества второй половины XIX в. сохраняла актуальность вся совокупность идей «науки царствовать», отраженная в «Завещании». Об этом свидетельствует тот факт, что статья Терновского с небольшими сокращениями была вскоре перепечатана публицистом В. И. Ас-коченским в его журнале «Домашняя беседа»18.

Однако «Завещание», несмотря на признание его важности для понимания общественных движений на рубеже XVIII – XIX вв, все же долгие годы оставалось вне детального изучения. Лишь в 1959 г. о нем вновь напомнил историк литературы Г. П. Макого-ненко в монографии о Н. И. Новикове. По мнению Макогоненко, «трудно утверждать достоверность этого документа; спорной может быть сама форма завещания, сама идея обращения с наставлениями к Павлу». Но, подчеркнул он, следует признать, что описанные в нем «обстоятельства точно воспроизводят картину царствования Екатерины, высказанные мысли и убеждения почти дословно совпадают с тем кругом идей, о которых нам известно из ее писем, записок, показаний близких к ней людей…». Приведя затем ряд выдержек из «Завещания», Макогоненко заключил, что содержавшиеся в них идеи отражают опыт борьбы Екатерины II с передовыми деятелями русского просвещения19.

Книга Макогоненко сыграла свою роль в оживлении интереса «Завещанию» Екатерины II. Оно начало жить как документ общественно-политической мысли конца XVIII – начала XIX в. О «Завещании», например, беседуют герои исторической повести Н. И. Рыленкова «На старой Смоленской дороге», его использовали другие писатели и ученые, не вдаваясь, впрочем, подробно в обстоятельства создания и бытования этого документа.

Наконец, «Завещание» стало предметом тщательного и всестороннего рассмотрения в специально посвященной ему книге литературоведа Г. А. Лихоткина. Впервые полностью опубликовав текст французского оригинала и русский перевод начала XIX в., Лихоткин провел большую работу по доказательству его подложности, установлению автора фальшивки и определению мотивов, которыми он руководствовался при ее изготовлении.

Выводы Лихоткина настолько убедительны и интересны, что мы позволим себе лишь кратко изложить их, дополняя по возможности своими соображениями и отчасти новым фактическим материалом.

Прежде всего Лихоткин установил автора «Завещания» Екатерины II. По его мнению, императрица не могла составить такой документ. Во-первых, в «Завещании» ни слова не говорится о престолонаследии, что чрезвычайно волновало Екатерину II. Во-вторых, она не могла обращаться с завещанием к Павлу Петровичу, которого в последние годы своего царствования не желала видеть своим преемником. В-третьих, было бы странным слышать из уст самой императрицы ее сравнение с распутной Мессалиной.

Если исходить из предисловия к первой публикации «Завещания» и иметь в виду, что Екатерина II не являлась его автором, рассуждает далее Лихоткин, можно было бы считать, что автор документа – русский. Однако, справедливо пишет Лихоткин, против этого говорят по меньшей мере три обстоятельства. «Завещание» рисует идиллическую картину взаимоотношений Екатерины II и Павла Петровича, тогда как в России было хорошо известно об их неприязни друг к другу. Далее, из уст русского автора «Завещания» странно звучит совет беспощадно бороться с клубами и обществами, не получившими в России в конце XVIII в. столь бурного развития, как, например, в предреволюционной и Революционной Франции. Наконец, автор «Завещания» в основ-ном пишет о событиях и личностях западноевропейской истории, Упоминая лишь одного А. В. Суворова, да в словах: «Отдалите в

Сибирь первого писателя, захотевшего выказать себя государственным человеком» – можно видеть намек на А. Н. Радищева20

Итак, Лихоткин убедительно показал, что «Завещание» не являлось произведением Екатерины II и не могло принадлежать перу русского человека. Иначе говоря, перед нами – очередная фальшивка зарубежного происхождения. Кто и почему решился на ее изготовление?

Лихоткин и на эти вопросы дает аргументированные ответы. Вслед за французским биографом Марешаля, М. Домманже, он считает автором «Завещания» Марешаля. В Пользу этой точки зрения Лихоткин приводит несколько соображений. Он обратил внимание на то, что «История России», где в качестве приложения было помещено «Завещание», доведена до 1789 г. – года начала Французской революции. Между тем общая концепция русской истории у Марешаля исходила из главной идеи: история России является «суммой преступлений» ее правителей. Точно так же автор пишет и об эпохе царствования Екатерины II, которую, по его мнению, можно разделить «на две части: частные преступления и публичные злодеяния». «Завещание» являлось историко-публицистическим продолжением «Истории России». Оно, пишет Лихоткин, рисует образ «идеального во всех отношениях деспота, в совершенстве постигшего сложную и тонкую науку угнетения», для которого хороши все средства в достижении неограниченного самовластия, который прошел школу просветительства и понял, насколько оно опасно для самодержавия21. Этот образ резко контрастировал с тем образом русской самодержицы, который стал известен Европе после издания в 1784 – 1878 гг. ее переписки с Вольтером.

Собственно говоря, «Завещание» написано на основе и как бы в противовес этой переписке. Уже сам стиль «Завещания» – эпистолярный – подражал доверительному тону писем Екатерины II к Вольтеру. Но если в переписке императрицы с Вольтером перед читателем представал идеальный монарх, стремящийся действовать по правилам «просвещенного абсолютизма», то со страниц «Завещания» вырисовывался его подлинный облик правителя макиавеллиевского типа, использующий ложь, жестокость, вероломство. «Этот контраст, – подчеркивает Лихоткин, – между Екатериной из переписки с Вольтером и Екатериной наедине с собой был метким и точным ударом по теории просвещенного абсолютизма, уроком, учившим людей не доверять самым гуманным, самым щедрым заверениям правителей облагодетельствовать человечество»22.

Итак, разоблачая макиавеллизм Екатерины II, «Завещание» компрометировало и теорию «просвещенного абсолютизма». В контексте общеевропейских событий начала XIX в. оно призывало к консолидации революционных сил Франции – - ведь в нем Екатерина II заклинала своего преемника на троне покончить с революционной страной, как только обнаружится слабость республиканской власти. Одновременно «Завещание» предупрежда-ло об опасности набиравшей силу власти Наполеона для истинных идеалов революции.

Подделка Марешаля была обращена прежде всего к европей-кому читателю. Свергая с пьедестала Екатерину II, она развенчивала иллюзии веры в просвещенного монарха у идеологов французской революции. Не случайно в «Завещании» Екатерина II с нескрываемым цинизмом говорит о своих связях с Вольтером и Дидро которые придали блеск ее царствованию.

Марешаль, создавая «Завещание», не шел на сделку с собственными убеждениями. Его мистификация – не прямое публицистическое изобличение, не попытка эзоповым языком или с помощью сатирической зарисовки достигнуть надлежащего эффекта, а совершенно оригинальный способ «саморазоблачения персонажа». Сделано это было с большим мастерством, тем более что за плечами автора уже был немалый опыт всевозможных мистификаций. Еще в 1784 г. он издал свою «Книгу, спасшуюся от потопа, или Вновь открытые псалмы», в которой в форме религиозных текстов изложил демократические убеждения, выразил протест против религиозного засилья, частной собственности, монархии. Примечательно, что, публикуя «(Завещание», Марешаль не слишком старался убедить читателя в его подлинности, использовав всего два средства прикрытия подделки: легенду о получении списка от неизвестного русского литератора и маргиналий «Окончание отсутствует», намекающий на то, что из-за скоропостижной смерти Екатерина II не успела завершить свои наставления сыну. Марешаль оставил как бы и намеки на свое авторство: в тексте «Истории России» он написал, что «Завещание» «не чуждо данному сочинению», а также сообщал об известной ему переписке Екатерины II с Вольтером.

Подделка Марешаля, полемически заостренная против просветителей, встретила живой отклик в русском обществе. Разумеется, русскому читателю XIX в. нелегко было разобраться в истинных целях фальсификации, а тех, кто догадывался о них, «Завещание» привлекало по разным соображениям. Высказанные в «Завещании» мысли не могли не вызвать возмущения у одних и желания своевременно, как, например, Терновский, пропагандировать их – у других. Политически острое сочинение Марешаля полностью издать долгое время никто не решался. Сегодня оно Для нас – один из документов эпохи Французской революции, плод размышлений ее видного идеолога.