ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Глава пятнадцатая
«МЕМУАРЫ» СТАРИЦЫ МАРИИ ОДОЕВСКОЙ

Свершила я свое предназначенье;

Что мило мне, чем в свете я жила:

Детей, свободу и свое именье –

Все родине я в жертву принесла.

К. Ф Рылеев Марфа Посадница

В этой главе речь пойдет о подделке, которой было суждено появиться стремительно на небосклоне отечественной словесности и исторической науки, вызвать подлинное смятение не только у широкой публики, но и у специалистов, прожить короткую жизнь, оставив после себя скандальную память, а затем, спустя десятилетия, вновь возбудить воображение читателей, чтобы в конце концов оказаться окончательно разоблаченной.

В 1847 г в неофициальной части нескольких номеров «Новгородских губернских ведомостей» был опубликован древний текст, содержавший повествование старицы Марии, урожденной Одоевской, о своей жизни1. Русского читателя 40-х гг. XIX в. было уже трудно удивить мемуарами соотечественников, даже женщин, – стоит в этой связи вспомнить широко ходившие по рукам списки воспоминаний Екатерины II или княгини Е. Р. Дашковой. Но и у искушенного читателя при знакомстве с «Новгородскими губернскими ведомостями» неизбежно возникало душевное волнение – ведь в них шла речь о мемуарах женщины, жившей на рубеже XV – XVI вв., княжны Серафимы (в монашестве Марии) Михайловны Одоевской.

Из предисловия и примечаний к публикации Р. Иванова становилось известно, что текст мемуаров взят дословно из фрагмента пергаменной рукописи, ветхой настолько, что часть текста прочитать оказалось невозможно. По словам издателя, рукопись вместе с рядом других он получил через некоего Кисленского от его родственницы, монахини новгородского Духова монастыря. Публикация сопровождалась кратким описанием подлинника и палеографическим снимком почерка, которым он был написан. В предисловии указывалось, что княжна Одоевская – реальное историческое лицо: в 1545 г. она значилась игуменьей новгородского Михайловского Рождественского монастыря (в XIX в. – это уже церковь Рождества Богородицы на Молоткове). «Рукопись или дневник игуменьи Марии, – писал Иванов, – замечателен по самому рассказу, характеризующему дух времени, и, наконец, по тому, что он объясняет некоторые события истории Новгорода в начале XVI века, когда еще недавно падший город мечтал возвратить свой прежний быт».

Для дальнейшего рассказа есть смысл кратко изложить содержание мемуаров княжны Одоевской. Они начинаются воспоминаниями княжны о своем детстве, семье, пришедшей в Новгород из Торопца, и друзьях. Среди последних особенно любезным ее сердцу был некий Назарий, сирота, взятый отцом Серафимы на воспитание. В детстве Серафима была ему постоянным товарищем в играх. Но Назарий вырос и был отправлен в Ригу, где получил хорошее образование, даже знание языков, в том числе немецкого.

Спустя годы Назарий вернулся в Новгород. Здесь оценили его знания, сделав «дьяком» на вече. Он стал любимцем новгородского владыки, бояр и «житых людей». Увидев его, а затем перекинувшись с ним несколькими словами, Серафима поняла, что ее детская привязанность к Назарию переросла в любовь, которая оказалась взаимной.

Однако суровые нравы тогдашнего времени помешали соединиться двум любящим сердцам. Однажды отец Серафимы прогнал Назария из дому, а дочери велел готовиться к замужеству с душевнобольным десятилетним сыном новгородского тысяцкого Василия Максимовича – Дмитрием. Состоялось сватовство, во время которого появился разгневанный Назарий и пригрозил, что он скоро заявится в Новгород с войском.

Подготовка к свадьбе шла полным ходом, когда стало известно об отъезде Назария в Москву. Одновременно в Новгороде появились слухи о том, что великий князь Иван Васильевич «воспаляся гневом на свою родовую отчину Великий Новгород». Серафима только радовалась поначалу этим слухам, так как надеялась на расстройство ее замужества. На семейном совете было решено отправить молодую княжну к родственникам в Порхов. Здесь княжна узнала, что Назарий, находясь в Москве, предал Новгород: он рассказал великому князю о «великих изменах» новгородских бояр и владыки. Великий князь собрал в «Разрядной палате» совет, на котором решалось, как поступить с Новгородом. Говорили, что не надо обижать Новгород, нельзя верить ни Назарию, ни его товарищам – «Захару-дьяку» и «Николо-Бельскому игумену Сидору». Их велели привести на совет, и они показали, что в Новгороде многие не хотят веча, власти посадников, мечтают перейти под власть великого князя, сообщили об изменах, особенно владыки Феофила, посадника Короба, тысяцких Максимова и Федора Борецкого, брата жениха Серафимы. Великий князь обещал казнь Новгороду. Вскоре был взят в Москву некий Фома, закован в железа и посажен в поруб.

Узнав все это, Серафима горько плакала, переживая за судьбу новгородцев и сожалея об измене Назария.

Между тем слуги, побывавшие в Новгороде, привозили в Пор-хов все более угрожающие известия. Однажды они сообщили, что пришел из Москвы какой-то человек и в Новгороде случились «смерти»: убили брата некоей Юлии Яковлевны, зарезали какого-то Козьму, народ бросал друг друга с моста у св. Арсения, разорвал мантию игумена, с трудом унявшего бунт. Одни новгородцы угрожали Москве, другие поносили их неразумие и молились за здоровье великого князя Ивана Васильевича.

Тем временем из Москвы прибыл боярин с требованием уничтожить вече. Его угощали, пытались уговорить, но, несмотря на это, новгородцам было обещано разорение. Обеспокоенный отец Серафимы решил пойти на поклон к великому князю и послал в Москву с челобитной сына, отказавшись от предложения Федора Борецкого стать воеводой во главе новгородского войска.

Опасаясь московской силы, Серафима вместе с родственниками решила бежать из Порхова в Псков. Около 300 холопов, имевших боевой опыт, пожелали сразиться с уже обступившими город войсками великого князя. Однако с последними пришел некий воевода, и как только он крикнул, холопы упали на землю, не смея встать и ожидая своего конца. С москвичами оказался и Назарий, потребовавший показать княжну. Он объяснился ей в любви. Но Серафима обвинила его в злодеяниях и предательстве Новгорода, потребовав раскаяния. Назарий, пораженный гневом и смелостью княжны, обещал покаяться и ушел. Воспользовавшись суматохой, Серафима бежала во Псков, где увидела собравшуюся рать, которая по повелению великого князя направлялась к москвичам для похода на Новгород. В Пскове Серафима получила важные известия от оказавшегося там новгородского купца. Он сообщил о хорошем приеме великим князем ее брата. Иван III уже прибыл под Новгород, где ему ударил челом тысяцкий Василий Максимович. Последний сказал, что новгородцы задумали убить великого князя. Душой заговора оказался Федор Борецкий. Уже четыре недели Новгород находился в осаде, жители его на вече решали: сдаться или продолжить оборону. Но самое главное, купец сообщил о признании Назария в клевете на Новгород, после чего он стал злейшим врагом великого князя, приказавшего заковать его в кандалы и посадить в яму. Многие из окружения великого князя жалели Назария, ценя его ум, да и сам Иван Васильевич раньше прочил ему блестящую судьбу деятеля «лучше Гусева и Бородатого». Среди заступников Назария был даже старший сын великого князя Иван Иванович.

Рассказ купца поразил Серафиму, она тяжело заболела. Выздоровев через восемь недель, княжна узнала, что 13 января великий князь вошел в Новгород, жители города целовали ему крест, признав правдой рассказанное ранее Ивану Васильевичу Назарием, Захаром и Сидором. Услышав это, Серафима негодовала на слабость, легковерие народа, его малодушие и страх.

Подчинясь воле отца, Серафима возвратилась в Новгород и увидела, что там все тихо, как в могиле, люди ходят как тени, опасаясь говорить друг с другом. Однажды она увидела в доме Марка Степановича великого князя, который спросил у отца, сколько лет они живут в Новгороде (оказалось, лет пятнадцать или более).

Обстановка в Новгороде тяготила молодую княжну. Уступая ее просьбам, отец отдал Серафиму в Рождественский монастырь. Как-то ей приснился сон: с неба сбросили тело Назария. На следующий день в монастырь привезли мертвеца. В нем Серафима узнала Назария. Слуга сказал ей, что, когда великий князь приказал увезти Назария (очевидно, в Москву), того нашли мертвым. Серафима поклялась не покидать могилу своего суженого и стала готовиться к пострижению в монахини.

Далее, по словам издателя мемуаров, «после большого пропуска в тексте от ветхости следует монашеская жизнь, борьба со страстями и дьяволом, являвшимся ей в виде Назария, и, наконец, кратко о событиях 1500 года…». Мемуары продолжаются рассказом о попытках отца Серафимы, оказавшегося в милости у великого князя и получившего даже от него «отчину» в Шелон-ской пятине (принадлежала ранее Никольскому монастырю), вернуть дочь к мирской жизни, выдать ее замуж за тысяцкого и переехать в Москву.

Но у Серафимы к этому времени появилось новое увлечение, которому она отдавала все свободное время. Она начала списывать книги и летописец, благодаря бога и родителей за обучение ее грамоте, хотя многие из знакомых за глаза и в глаза поносили ее за это перед отцом.

Как-то в обитель Серафимы дошла весть, что в Москве есть один искусник Федор, из духовного звания. Он «писал» по дереву чернилами, переводил написанное на бумагу и называл все это печатным делом. Игуменья и другие считали Федора еретиком и требовали его сжечь. В народе возникла смута. Но великий князь любил книгопечатание, а Серафима страстно хотела видеть работу печатника Федора.

В заключительных страницах мемуаров сообщалось об аресте тысяцкого Максимова, грабеже имения владыки Феофила, его заточении в монастырь, отъезде в Москву отца княжны для участия в военных действиях против тверитян. Вскоре в Новгород пришла весть об отдаче города «в отчину» Василию Ивановичу, что было с большим воодушевлением встречено новгородцами. После этого в городе возникли беспорядки: начали убивать бояр, иных из них отвезли в Москву и ограбили, даже монахов и монахинь похищали из обителей и отвозили в другие города. Далее рассказывается о других событиях: разгроме немецкой божницы и аресте немецких купцов, пожаре на Плотницком конце, награждении отца Серафимы за поход на Тверь «отчиной» под городом Кашином в 250 дворов. Заканчиваются мемуары повествованием о пострижении Серафимы в монахини под именем Марии.

Написанные «старинным» языком мемуары старицы Марии о своей несостоявшейся любви не могли не произвести сильного впечатления. Из глубины веков до читателей донесся голос бесхитростной, умной и наблюдательной женщины с несчастливой судьбой. Рассказ поражал чистотой чувств молодой княжны, а также массой бытовых, политических, военных подробностей русской истории рубежа XV-XVI столетий. Мемуары представлялись ценнейшим, не имеющим аналога историческим источником для изучения истории Новгорода, да и общероссийской. И вместе с тем это была прекрасная старинная повесть о судьбе русской женщины.

Полинность памятника подкреплялась не только снимком с почерка рукописи, но и языком с массой непонятных слов и выражений, явно тяготевшим своей «неправильностью» к «старине». Показателем подлинности и древности рукописи являлся и текст ее последних страниц, где автор, назвав себя, сообщает о намерении рассказать все уже описанное ранее. Далее игуменья Мария размышляет о близости своего смертного часа и здесь же начинает вспоминать первые дни монашеской жизни. Текст мемуаров оборван на середине фразы.

Все это объясняет тот энтузиазм, с которым была встречена публикация рукописи старицы Марии. В какой-то мере его передает письмо И. С. Аксакова к отцу: «Погодин доказывает, что это мистификация. Мне самому это кажется, если же нет, то это вещь предрагоценная. Хочется мне знать мнение Константина об этом предмете. Тут и война Иоанна III с Новгородом. Непременно достаньте»2.

Однако восторг читателей по поводу этого «открытия» мог продолжаться только до появления статьи М. П. Погодина, посвященной разоблачению подделки. Опубликовав свой перевод мемуаров, Погодин в заключение писал: «Читатели, без сомнения, обрадовались этому важному открытию, прочтя с живейшим любопытством признания русской боярышни-монахини XV века… Все это было со мною: лишь только достал я новгородские листы и пробежал их, как тотчас написал записки к друзьям с известием о найденной драгоценности, чтоб поделиться радостью, и принялся переводить рукопись на нынешний русский язык…, но с десятой строки радость моя начала охлаждаться, возродилось сомнение»3.

По мере работы над рукописью сомнения Погодина перешли в уверенность. Он отмечал, что в «мемуарах» Иван III спутан с Иваном Грозным; в руках старицы Марии оказывается печатная книга, которая в России появилась спустя полвека после описываемого в источнике времени; первым печатником был Иван Федоров, а не Федор; назвать думного дьяка XV в. Подвойским думным дьяком – все равно что назвать в XIX в. частного пристава квартальным частным приставом; говорить о немецком госте купеческом равнозначно выражению «военный солдат»; никакая боярыня никогда не назовет своего отца только по имени и т. д. Убийственным был и палеографический анализ приложенного образца почерка рукописи. «Вы говорите, – обращался Погодин к издателю, – что ваша рукопись харатейная, но пергамен никогда не склеивался, а сшивался, и на пергамене никогда не писалось в таком малом формате… Столбцы склеивались вдоль бумажные»4. Найдя все эти несообразности, продолжал Погодин, он далее стал замечать их едва ли не через каждую строку. Нет, заключил критик, обращаясь к автору подделки, «вы не искусились еще сполна в истории». Впрочем, Погодин оставлял ему шанс поспорить: «Если новгородский Макферсон не удовольствуется моими замечаниями, то благоволит он прислать свою рукопись в Москву, в Университет, историческое общество, или куда угодно… окажется ваша [рукопись] на нашем присяжном суде подлинною, то я попрошу у вас извинения так же торжественно, как теперь обвиняю – но этого быть не может»5.

Разумеется, «новгородский Макферсон» предпочел благоразумно промолчать. Однако читатель ошибется, если подумает, что «мемуары» старицы Марии на этом окончили свою жизнь. Еще не раз после этого они издавались, поражая воображение неискушенных читателей: в 1850 г. в «Ярославских губернских ведомостях», через десять лет – во «Владимирских губернских ведомостях» и в 1874 г. – в «Олонецких губернских ведомостях». И хотя сколько-нибудь знакомому с историей, а тем более со статьей Погодина, было абсолютно ясно, что это подделка, в 1857 г. А. Н. Пыпин привел дополнительные доказательства подлога. Исторический и палеографический анализ, произведенный Погодиным, он дополнил анализом филологическим – рассмотрением мемуаров с точки зрения языка – и на конкретных примерах показал, что фальсификатор «или слишком насиловал древний язык XV – XVI столетий, или же вставлял в него новейшие обороты»6.

Кажется, после столь сурового приговора известного ученого «мемуары» старицы Марии должны были бы окончательно исчезнуть из поля зрения музы истории Клио. Но все оказалось иначе. В 1912 г. они вновь издаются, на этот раз отдельной брошюрой и с предисловием библиографа С. Р. Минцлова. «Записки игумений Марки, – писал Минцлов, – драгоценное наследие, дошедшее до нас от начала шестнадцатого столетия». Они, продолжал он, «проливают свет и на некоторые события, имевшие место в Господине Великом Новгороде, только что утратившем свою самостоятельность»7.

Публикация Минцлова вызвала живой интерес новгородцев. 30 августа 1912 г. обсуждению вопроса о подлинности и достоверности «мемуаров» старицы Марии было посвящено специальное заседание новгородского Общества любителей древностей. С докладом выступил М. В. Муравьев. По его мнению, документ не выдерживал никакой исторической критики. Прежде всего в нем вымышлено главное действующее лицо. В конце XV – начале XVI в. не существовало княжны Серафимы Михайловны из рода Одоевских. Таковая известна по достоверным источникам как игуменья Мария Рождественского монастыря не в Новгороде, а в Свияжске, ста пятьюдесятью годами позже (умерла в 1654 г.). Далее, во второй половине XV в. князья Одоевские значились еще удельными князьями, их представители не могли быть ни в Торопце, ни в Новгороде. Вплоть до 1484 г. никто не был пожалован московским великим князем землями в Новгородской земле, но даже и среди испомещенных в этом году Одоевские не значатся. В 1478 г. не конфисковывалась земля Никольского монастыря в Шелонской пятине8.

Эти и ряд других аргументов Муравьева было трудно оспорить. Поэтому в ответ Минцлов попытался перевести спор в иные плоскости. По его словам, Муравьев отказался от палеографического и лингвинистического анализа «мемуаров», сосредоточив внимание на исторических неточностях, вкравшихся по вине древних переписчиков. Всякая подделка должна преследовать какую-то цель. Так как в данном случае такая цель не просматривается, фальсификация, с точки зрения Минцлова, теряла всякий смысл. Он просил учесть также и ряд второстепенных обстоятельств, говорящих в пользу подлинности памятника: женщины, отмечает он, всегда были плохими историками, что оправдывает неточности «мемуаров». И наконец, игуменья Мария значится под 1517 г. в Синодике Михайлицкой церкви9.

Экспертиза «мемуаров» старицы Марии была продолжена в докладе И. С. Романцева. Основной упор в нем был сделан на сравнении их с подлинными источниками, повествующими о событиях рубежа XV – XVI вв. Прежде всего «в описываемую княжной Серафимой Одоевской эпоху было историческое лицо, называвшееся Назарием подвойским; он сыграл заметную роль в истории падения Новгорода; события, связанные с его именем в рукописи, не являются невероятными, они скорее возможны, чем невозможны…». Еще один герой «мемуаров» – тысяцкий Василий Максимович – также реальный деятель Новгорода, подробности о его жизни по «мемуарам» неизвестны, но они «совершенно вероятны». Генеалогические данные не подтверждают, но и не опровергают этих показаний. Зато рассказ о типографщике Федоре показывает, что «мемуары» – «позднейшая подделка». Роман-цев привел многочисленные совпадения показаний «мемуаров» и реально существующих источников. Все это, по его заключению, «вселяет сомнения» в подлинности «мемуаров». Кто является их автором, сказать нельзя, но рукопись не «является подлинной», хотя из этого не следует, что она – «безусловная подделка»10.

Доклад Романцева производил впечатление вполне объективной оценки «мемуаров» Докладчик постоянно подчеркивал двойственность результатов своего анализа. Однако он сам не заметил, что эта двойственность оказалась созданной искусственно им же, поскольку все противоречащее в «мемуарах» историческим реалиям XV – XVI вв в конце концов обнаруживало систему неточностей, ошибок, объяснить которые удавалось лишь на основе все новых и новых гипотез, допущений, догадок и домыслов. Именно эта система и говорила о фальсифицированном характере «мемуаров».

Это подтверждалось и в выступлениях других участников заседания новгородского Общества любителей древностей. По мнению А. И. Анисимова, у Минцлова нет и тени исторической критики, он мыслит обывательски, когда рассуждает о бесцельности фальсификации «мемуаров» или женщинах-историках. Было бы странно, продолжал Анисимов, не встретить в фальсификации ни одного верного исторического факта, поскольку совершенно очевидно, что в ее основу положены реальные и подлинные исторические источники11 А. И Цветков в своем выступлении обратил внимание на то, что не могут быть корректными ссылки на Синодик Михайловского монастыря, где упоминается в XVI в игуменья Мария Этот документ относится к концу XVIII в., а список игумений составлен в нем и вовсе в 1879 г, то есть по всей видимости с учетом «мемуаров»12 По мнению И. В. Аничкова, нельзя ставить в вину Иванову публикацию мемуаров, поскольку состояние исторической критики в 40-х гг XIX в не позволяло определить их подлинность, однако теперь очевидно, что этот документ не может быть признан достоверным13.

Обсуждение подлинности «мемуаров» старицы Марии в новгородском Обществе любителей древностей окончательно закрыло вопрос об этом памятнике как достоверном историческом источнике, после чего «мемуары» стали одним из классических образцов фальсификации письменных исторических источников в России, хотя автор и мотивы подлога до сих пор остаются неизвестными.

В полемике вокруг «мемуаров», как мы могли убедиться, вопрос об их авторе оказался на периферии: Минцлов решительно отрицал какую-либо причастность к их изготовлению Иванова, полагая, что это был ученый и серьезный человек; Романцев также отмечал старательность Иванова в его ученых упражнениях. Действительно, каких-либо фактов, доказывающих авторство Иванова в изготовлении «мемуаров», у нас нет. Однако весьма примечательно, что этот малоизвестный провинциальный чиновник не просто интересовался стариной, но и публиковал о ней свои многочисленные заметки. В «Новгородских губернских ведомостях» в 1847 – 1849 гг. он издал несколько актов, касающихся истории Молотковской церкви, грамотно описал крест той же церкви, в 60 – 70-х гг. писал заметки по этнографии в «Томских губернских ведомостях», других местных изданиях14. Иначе гово-ря, Иванову не был чужд интерес к древностям, что косвенно говорит о его возможной причастности к изготовлению подделки. Для чего понадобилось скромному провинциальному служащему, занимавшемуся краеведческими изысканиями, изготовить фальсифицированные «мемуары», общественный резонанс которых вышел за пределы Новгородской губернии? Ответ на этот вопрос дать нелегко, ибо, как справедливо заметил еще Минцлов, видимые мотивы фальсификации не обнаруживаются.

Переписка рукописей в монастыре. Древнерусская миниатюра.

Для выявления таких мотивов хотя бы на уровне гипотезы отметим, что в «мемуарах» отчетливо выделяются четыре темы или сюжетные линии: Новгород и падение его вольности; княжна Серафима с ее несчастной любовью и позднейшим увлечением книжностью; Назарий и его трагическая судьба; жизнь семьи княжны Серафимы (отца, брата, родственников). В той или иной степени все эти темы или сюжетные линии очерчены на основе реальных фактов общероссийской и собственно новгородской истории, что говорит о знании фальсификатором основного корпуса введенных в научный оборот исторических источников (прежде всего Софийской второй летописи). Названные сюжетные линии объединяет фигура княжны Серафимы – монахини Марии, волевой и умной русской женщины, которая предпочла после смерти возлюбленного светской жизни монастырь. Здесь в монашеских бдениях, в чтении и переписывании книг она нашла духовную утеху.

«Мемуары» подробно и последовательно раскрывают читателям образ мыслей, характер, поступки русской женщины рубежа XV – XVI столетий. И здесь нам следует вернуться на несколько десятилетий назад и вспомнить, что в 1803 г. на страницах популярного журнала «Вестник Европы» впервые была опубликована статья Н. М. Карамзина «Известие о Марфе Посаднице, взятое из жития св. Зосимы». «Женщины, – писал Карамзин, – во все времена и во всех землях жили более для семейственного щастия, нежели для славы: мудрено ли, что их имена редки в Истории?» Тем не менее, продолжал будущий историограф, природа иногда создает и женские незаурядные характеры, примером которых может служить и Марфа Борецкая. Описав ее злоключения, Карамзин выразил желание, чтобы «когда-нибудь искусное перо изобразило нам галерею Россиянок, знаменитых в истории или достойных сей чести… Правда, что русские летописцы, в которых должно искать материалов для сих биографий, крайне скупы на Подробности; однако ж ум внимательный, одаренный историческою догадкою, может дополнить недостатки соображением, подобно как ученый любитель древностей, разбирая на каком-нибудь монументе старую Греческую надпись, по двум буквам угадывает третью, изглаженную временем, и не ошибается»15.

Сопоставив эти слова Карамзина с «мемуарами» старицы Марии, мы можем легко увидеть, что фальсификатор старательно следовал предложенной программе. Героиня «мемуаров» – одна из представительниц галереи Россиянок, не столько знаменитая в истории, сколько достойная своими личными качествами и судьбой занять почетное место в пантеоне замечательных русских женщин. Автор подделки при ее изготовлении внял и другому совету Карамзина: изложить биографию своей героини, пользуясь не только летописями, но и догадкою, соображением, реконструируя по своему разумению судьбу придуманной им незаурядной женщины конца XV – начала XVI в.

Таким образом, мы, возможно, выявили один из мотивов создания «мемуаров» старицы Марии. Но автор подделки, приступая к своему замыслу, не мог не считаться с исторической наукой своего времени. Показательно, что первая публикация «мемуаров» появилась в 1847 г., спустя два года после выхода книги С. М. Соловьева «Об отношении Новгорода к великим князьям», являвшейся его магистерской диссертацией, защищенной в 1845 г. (в 1846 г. диссертация была переиздана с дополнениями и примечаниями).

Книга Соловьева вызвала немало споров. Все повествование автора было пронизано оригинальной концепцией, в основе которой лежал тезис об определяющей роли в истории удельной Руси борьбы «старых» городов с «новыми». Согласно Соловьеву, например, вече являлось принадлежностью исключительно «старых» городов, в которых его власть и власть княжеская находились в неопределенном отношении, «новые» города не имели самостоятельного быта, долгое время зависели от городов «старых» и т. д. Эти и другие идеи Соловьева встретили как возражения, так и поддержку. Развернулась большая полемика. «Мемуары» старицы Марии заняли в ней свое место. Согласно им, первопричиной «опалы» на «старый» город Новгород являлся только навет озлобленного из-за несчастной любви Назария. Никаких более глубинных причин разгрома Новгорода вроде бы и не было. Великий князь всего лишь обеспокоился возможной изменой в одной из своих «отчин». Автор «мемуаров» тем самым вполне определенно высказался против концепции Соловьева, противопоставив ей обыденный рассказ, «реальную» жизнь новгородской барышни.

Разочарование – почти всегда неизменный спутник разоблачения подлогов. Но «мемуары» старицы Марии, несмотря на очевидные оплошности, допущенные при их изготовлении, продемонстрировали и благородство замысла, и недюжинные способности фальсификатора (хотя бы в стилизации своего повествования под «древность»). Поэтому «мемуары», исключенные из времени, к которому пытался отнести их создатель, остались памятником русской литературы и исторической мысли первой половины XIX в.