ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Глава четвертая
«ВИД ИСТИНЫ ИМЕЕТ»

«Дедушка! – девицы

Раз мне говорили, –

Нет ли небылицы

Иль старинной были?»

А. Дельвиг. Песня

Хорошо известно, что личность и преобразовательская деятельность Петра I, его внешняя политика, военные кампании стали предметом пристального изучения уже при жизни императора. На протяжении всего XVIII в. интерес к фигуре Петра I, к истории России в период его правления не ослабевал, а во второй половине столетия даже усилился. Именно в это время появляются фундаментальные публикации переписки Петра I, исследования о нем И. И. Голикова, П. Н. Крекшина, многих других отечественных и зарубежных ученых. В ряду этих публикаций и исследований книга современника Петра I, немецкого ученого, ставшего членом Санкт-Петербургской академии наук, Я. Я. Штелина заняла далеко не последнее место. В течение многих лет Штелин старательно записывал устные свидетельства современников и сподвижников Петра I, собирал письменные документы по истории его царствования. Все это составило солидный том, который в 1775 г. был издан в Лейпциге на немецком языке1, а затем в 1786 г. дважды переиздавался в России2.

Среди многочисленных (более 100) «сказаний» книги Штелина обращало на себя внимание письмо Петра I 1711 г. в Сенат из военного лагеря на реке Прут, где русские войска оказались окруженными турками и были на грани поражения. Публикуя это письмо, Штелин следующим образом изложил обстоятельства, при которых оно было написано и отправлено в Сенат: «Коль скоро сей неустрашимый ирой увидел, что уже находится в самой крайней и неизбежной опасности, и почитал себя погибшим со всем своим войском, то, сев в палатке своей с бодрым духом, написал письмо, запечатал оное, велел позвать одного из вернейших офицеров и спрашивал его, может ли он действительно сам на себя надеяться. Что пройдет сквозь турецкую армию, дабы отвезти в Петербург оное письмо? Офицер, которому все дороги и проходы в тамошней стране были известны, донес государю, что действительно может в том на него положиться, что он счастливо в Петербург доедет. Поверив такому обнадеживанию, вручил ему царь своеручное письмо с надписью: в Правительствующий Сенат в Санкт-Петербурге; поцеловал его и ничего более не сказал, кроме сих слов: ступай с богом!

Портрет академика Я. Штелина.

Офицер в девятый день по своем отъезде благополучно прибыл в Петербург и письмо подал в полное собрание Сената. Но в какое удивление приведены были собравшиеся сенаторы, когда, запершись, распечатали царское письмо и нашли оное следующего содержания»3.

Согласно публикации Штелина, текст письма гласил: «Сим извешаю вас, что я со всем своим войском без вины или погрешности со стороны нашей, но единственно только по полученным ложным известиям, в четыре краты сильнейшею турецкою силою так окружен, что все пути к получению провианта пресечены, и что я без особливыя божия помощи ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения, или что я впаду в турецкий плен; если случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы то по собственноручному повелению от вас было требуемо, покаместь я сам не явлюся между вами в лице своем, но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники» Далее указывалось: «Подлинник сего письма находился в Кабинете Петра Великого при императорском дворе в Санкт-Петербурге между множеством других собственноручных писем сего монарха, от высочайше приставленного к сему Кабинету начальника князя Михаила Михайловича Щербатова было показываемо многим знатным особам»4.

Письмо Петра I к Сенату представлялось ценнейшим историческим источником. Во-первых, оно характеризовало положение русских войск в прутском лагере как отчаянное, даже безнадежное. Петр I предстает в нем человеком, едва ли не смирившимся с тем, что он либо погибнет, либо попадет в плен, но и в такой ситуации думающим о судьбе государства. Во-вторых, и это, пожалуй, главное, царь в случае своей смерти предлагает «выбрать» из числа сенаторов престолопреемника. Не говоря уже о том, что письмо Петра I давало Сенату право выбора царя, то есть временно закрепляло за Сенатом высшую власть, оно поражало решением Петра I уже в 1711 г. отстранить от престола законного наследника – сына Алексея Петровича. Иначе говоря, письмо содержало принципиальной важности сведения о внутриполитической расстановке сил в России в 1711 г. Не случайно на это обстоятельство в первую очередь обращал внимание читателей сам Штелин, когда предисловие к письму Петра I начал словами: «Все сие столь известно, сколь горесть и соболезнование, каковы он (Петр I, – В. К.) имел о сыне своем Алексее Петровиче, который ему во всех его благих намерениях сопротивлялся и коего он принужден был привесть к признанию пред всем светом неспособности своей к царствованию и от оного открещися Таким-то образом побуждаем едино токмо любовию к общему благу, исключил он из наследства к престолу родного своего сына»5.

Авторитет Штелина долгое время служил гарантией достоверности получившего название в литературе «Прутского письма» Петра I. Как абсолютно достоверный источник «Прутское письмо» использовал, например, Голиков, исправив, правда, в своей публикации численное превосходство турецких войск над русскими из четырехкратного на семикратное в соответствии со своими подсчетами6. В 1830 г. в «Полном собрании законов Российской империи» письмо было вновь напечатано, но уже с датой (10 июля 1711 г.) и рядом разночтений (обращение в начале письма – «Господа Сенат!», «семь крат» вместо «четырех крат» и др.). Правда, письмо помещено в подстрочном примечании и с оговоркой: «В тексте и под особым номером указ сей потому не помещается, что подлинного в рукописях императора Петра I не отыскано»7. В эти же годы «Прутское письмо» Петра I привлекло внимание А С. Пушкина. Видимо, именно он первым высказал сомнение в его подлинности. «Штелин уверяет, – писал Пушкин, – что славное письмо в Сенат хранится в Кабинете его величества при Императорском дворе. Но, к сожалению, анекдот, кажется, выдуман и чуть ли не им самим. По крайней мере письмо не отыскано»8. Историк М. П. Погодин позже сообщил, что Пушкин вскоре окончательно уверился в подлоге «Прутского письма». По его свидетельству, Пушкин с горечью говорил ему, что нашел доказательство этого. Погодин «до такой степени был уверен Пушкиным, что даже на лекции не смел говорить о происшествии под Прутом без оговорки»9.

Таким образом, первые сомнения в подлинности письма основывались на том, что отсутствует (и до сих пор) его оригинал. Со временем письмо получило более всестороннюю оценку ученых. Мнения их разошлись: одни (Н. Г. Устрялов, П. К. Щебальский, Ф. Витберг и др.) отвергли его в качестве достоверного и подлинного источника, другие (С. М. Соловьев, Е. А. Беляев, Г. 3. Елисеев и др.) видели в нем заслуживающий полного доверия документ. В дореволюционной историографии эти противоположные мнения наиболее отчетливо нашли отражение в полемике Вит-берга с Беляевым.

Специальная статья Витберга и сегодня представляет наиболее завершенную работу, доказывающую фальсифицированный характер «Прутского письма». Эти доказательства исходили из анализа обстоятельств написания и отправки Петром I письма в Сенат и его содержания.

Витберг развил аргументацию Устрялова. Во-первых, считал он, письмо не могло быть адресовано Сенату в Санкт-Петербург, поскольку Сенат со времени его утверждения (февраль 1711 г.) и до апреля 1712 г. находился в Москве. Во-вторых, невозможно было в то время с берегов Прута за девять дней доехать до Москвы или Санкт-Петербурга. В-третьих, скептические соображения вызывает рассказ Штелина о «вернейших офицерах», из числа которых был выбран посыльный в Москву. Если это был русский, то как ему могли быть известны «все дороги и проходы» в незнакомой стране; если же это был местный житель, то каким образом он стал настолько «верным», что Петр доверил ему столь важный документ. Иначе говоря, Витберг вслед за Устряловым полностью опроверг рассказ Штелина об обстоятельствах и времени написания «Прутского письма».

Касаясь же содержания письма, Витберг, как и Устрялов, находит в нем целый ряд сомнительных данных. Прежде всего, Петру I не было смысла оправдываться перед Сенатом за положение, в котором оказалась русская армия на берегах Прута («без вины и погрешности нашей»). Далее, сравнивая «Прутское письмо» с письмом, действительно отправленным Петром 115 июля того же года, Витберг обнаружил ряд противоречий. Фраза письма-рескрипта Петра I от 15 июля («хотя я николи б хотел к вам писать о такой материи (то есть о встрече с турецким войском. – В.К.)» говорит, что прежде царь не уведомлял Сенат о создавшейся незадолго до этого ситуации. Письмо от 10 июля изображает положение русских войск отчаянным. Письмо же от 15 июля противоречит этому: «Господь бог, – пишет в нем Петр I, – так наших людей ободрил, что хотя неприятели выше 100 000 числом превосходили, но, однако ж, всегда отбиты были». Как и Устрялов, Витберг обратил внимание на отсутствие данных, позволяющих утверждать, что Петр I уже в 1711 г. не питал никаких иллюзий относительно царевича Алексея. Наоборот, в брачном соглашении Алексея Петровича с принцессой Шарлоттой Вольфенбюттельской (1711 г.) сказано, что их брак направлен и на «пользу, [к] утверждению и наследству российской монархии», то есть Петр I еще признавал Алексея своим наследником. Сам царевич, которому, конечно же, должно было стать известно это письмо, не говорит ни слова об этом документе после своего побега и во время следствия над ним. Между тем письмо могло бы являться в его руках сильным доказательством нелюбви к нему отца (Алексей же начало недовольства Петра I им относит ко времени после своей женитьбы). Царь, продолжает Витберг, не мог в письме написать членам Сената «выберите между собою достойнейшего мне в наследники», ибо ближайшие сподвижники Петра I (А. Д, Меншиков, Г. И. Головкин, П. М. Апраксин), которые, казалось бы, и должны были в этой ситуации претендовать на трон, не являлись членами Сената10.

Обратил внимание Витберг и на язык письма, который, по его мнению, не мог принадлежать Петру I, – это язык Штелина, сообщившего читателям о попавшем в его руки документе. Не согласен Витберг и с трактовкой письма Штелина. В его представлении письмо свидетельствует о «малодушии» царя, «невыдержанности его характера» в критический момент. «Необходимо допустить, – писал в другой статье Витберг, – что во времена Штелина и Щербатова ходило по рукам какое-то письмо, выдаваемое за письмо Петра, но оно было без признаков достоверности и подлинности, то есть было кем-то и с какою-то целью сочинено»11.

Аргументацию Витберга попытался опровергнуть Беляев. Он предложил разграничить «историю письма и вопрос о его достоверности». В первом случае Беляев по существу согласился с выводами Устрялова и Витберга. История письма, пишет он, возможно, недостоверна и даже полностью искажена. Но это искажение «нисколько не решает вопроса подлинности или подложности его».

Беляев считает, что «Прутское письмо» представляет собой «не приказания, а полномочия, на известный случай данные Сенату» (в случае гибели или пленения царя) – Петр I письмом своим «предоставлял своей дружине промыслить о себе». Противоречия «Прутского письма» Петра I и его же послания Сенату от 15 июля Беляев объясняет просто: когда беда прошла, царю не было никакого смысла в письме от 15 июля вспоминать о предшествующем послании, дававшем «случайное право» в решении вопроса о престолонаследии. Оба письма «примиряет» инструкция царя П. П. Шафирову, содержавшая условия, на которых Петр I был готов заключить мир с турками. «Рассыпаются в прах»(по словам Беляева, и доказательства Устрялова – Витберга об отношении Петра I к Алексею Петровичу. Последнему за границей было выгодно говорить, что недовольство им Петра I началось после его брака, поскольку Шарлотта Вольфенбюттельская была родственницей Карла VI. Не было у царевича нужды говорить об этом письме и во время следствия: ясно, что он знал о нем не от отца, а от какого-то другого лица, которое ему пришлось бы в таком случае выдать12.

Аргументации Витберга и Беляева с тех пор стали основой двух противоположных точек зрения на «Прутское письмо» Авторам, в той или иной степени касавшимся трагического эпизода Прутского похода русских войск, оставалось выбирать, к какой точке зрения присоединиться. Правда, еще в 1859 г. Г. 3. Грыцко в рецензии на статью Устрялова занял компромиссную позицию По его мнению, «трудно считать рассказ Штелина выдуманным, по крайней мере самим Штелиным Такие вымыслы, как анекдот Штелина, если только он вымышлен, нельзя считать ложью Это скорее удачно созданные народною фантазией поэтические образы, которые характеризуют иногда историческую личность метче и наглядней для всех, чем многие томы ученых сочинений» Признавая, таким образом, мифологический характер «Прутского письма», Грыцко тем не менее высказал критические соображения в адрес Устрялова и Витберга Посланный офицер, пишет он, мог очень спешить, используя для доставки письма самые отчаянные средства. Петр I, не видя достойного преемника в сыне, спешил женить его, чтобы получить наследника. Выражение «между собою достойнейшего» Грыцко трактует расширительно, включая сюда не только членов Сената, но все дворянское сословие. Трудно представить, продолжал он, чтобы в книге, посвященной императрице, да еще при жизни Щербатова Штелин столь легкомысленно мог бы сослаться на источник получения «Прутского письма». Наконец, отмечает он, если «Прутское письмо» – это выдумка Штелина, то неясно появление его второй редакции в «Полном собрании законов Российской империи»13.

Вопрос в подлинности «Прутского письма» заново был рассмотрен уже в советское время историком Е. П. Подъяпольской. Точку зрения Витберга она сочла «бездоказательной», а анализ «Прутского письма», проведенный Беляевым, «блестящим». Подъяпольская, разделяя точку зрения Беляева, попыталась аргументировать ее новыми доказательствами. По мнению Подъяпольской, язык письма близок краткостью, выразительностью к языку Петра I. Книга Штелина, продолжает она, вышла при жиз-ни Щеабатова, который не опроверг ссылки на него автора и «тем самым подтвердил свою причастность к анекдоту о "Прутском письме"» Сам Щербатов не мог придумать этого письма, по-скольку он знал обстановку на Пруте лишь из рассказов своего отца участника Прутского похода, а «сочинить» такое письмо, судя по его литературному опыту, он не был способен. Подъ-япольская не видит в «Прутском письме» каких-либо противоречий с исторической ситуацией 1711 г Так, например, в письме говорится, что русская армия была окружена в четыре раза превосходящими неприятельскими силами. Первая реляция о Прутском сражении (25 – 28 июля 1711 г.) сообщала, что турки превосходили русских в пять раз В 1720 г в «Истории Свейской войны» было сказано, что турки превосходили русских «в семь крат». «Эта цифра, – замечает Подъяпольская, – нередко проникала в позднейшие издания "Прутского письма", по-видимому, как редакционная фантастическая поправка. Если бы письмо было сфальсифицировано в последние годы царствования Петра I или позже, в его текст неизбежно попала бы цифра "в семь крат"». Вслед за Беляевым Подъяпольская соглашается с тем, что необходимо различать рассказ о письме, который явно вымышлен, и текст письма. Штелин придумал этот рассказ, придал литературное обрамление оригинальному тексту письма, полученному от Щербатова14.

Готовя к публикации «Прутское письмо» в очередном томе «Писем и бумаг Петра Великого», Подъяпольская вновь вернулась к вопросу о его подлинности. Прежде всего, по ее мнению, к этому документу не следует предъявлять излишних требований с точки зрения языка и слога, поскольку перед нами всего-навсего перевод (с недошедшего русского оригинала) на немецкий и французский Далее Подъяпольская провела тщательный и всесторонний анализ содержания письма, сопоставила его с исторической ситуацией июля 1711 г. Она обратила внимание на то, что фраза письма о «полученных ложных известиях» находит подтверждение в «Поденной записке» Петра I и в одном из списков «Истории Свейской войны», где говорилось о лживости рапорта генерала Януса от 7 июля о переправе неприятеля через Прут и изобилии провианта в Валахии Находит подтверждение и сообщение Петра I о четырехкратном превосходстве турецких войск над русскими: в позднейшей реляции царя указывалось, что турок было 119 665 (не считая 70 000 крымских татар), а русских 38 246 Выражение письма «все пути к получению провианта пресечены» подтверждается свидетельством «Поденной записки» Петра I («провианта в той разоренной Волощской земле, почитай, ничего не сыскано») и одним из списков «Истории Свейской войны» («Во всем сем марше от Прута.. хлеба у наших ничего не было.,, иные полки от Днестра ни единова сухаря не имели, но питались скотом, который господарь волоской Кантемир присылал»). Следующему известию «Прутского письма» («иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения») Подъяпольская находит аналогию в «Поденной записке», где сказано. «…пришло до того: или выиграть или умереть». Фраза письма «Или что я впаду в турецкой плен…», по ее мнению, подтверждается письмом царя от 11 июля к Шафирову, отправлявшемуся на переговоры к туркам («И ежели подлинно будут говорить о миру, то стафь с ними на фее, чего похотят, кроме шклафства (то есть плена, рабства. – В. К.)»15.

Наконец, касаясь главного сюжета письма – передачи права выбора царя Сенату из числа его членов, – Подъяпольская полагает, что это не противоречит тем полномочиям, которые Петр I возложил на Сенат, отправляясь в поход. В указе Петра 1 от 2 марта 1711 г. предписывалось всякому сенатским распоряжениям быть «послушен так, как нам самому». Сравнив проект брачного договора Алексея Петровича, составленный в Вене, с окончательным текстом, принятым в Яворе, Подъяпольская обратила внимание, что в последнем Петр I исключил слово «государствование», уменьшив тем самым шансы своего сына и его супруги на наследование престола.

Как и Беляев, Подъяпольская согласилась с критикой рассказа о составлении и отправке «Прутского письма», хотя, по ее мнению, это «не решает вопроса о подложности или подлинности» документа. Не беспокоит автора и отсутствие подлинника письма – она повторила здесь соображение Соловьева, который полагал, что Петр I мог позже его уничтожить.

В заключение Подъяпольская признает, что у Штелина или Щербатова могли быть побудительные причины к изготовлению подделки. Но «обоим, особенно Штелину, не под силу было сочинить письмо, полностью соответствующее исторической обстановке, а князь Щербатов вряд ли позволил бы себе подлог царского письма»16.

Однако точка зрения Подъяпольской не только не встретила поддержки, но и вызвала серьезные возражения. С. А. Фрейгина, например, сочла неубедительными доводы Подъяпольской против авторства «Прутского письма» Щербатова, который «мог придать литературное оформление рассказу, услышанному им за столом у князя И. Ю. Трубецкого»17. Легендой, созданной самим Штелиным, считает этот документ и Н. И. Павленко18.

Читателю, вероятно, уже пора отдохнуть от сложных, даже запутанных аргументов сторонников и противников подлинности «Прутского письма» Петра I. Для автора же настало время подвести некоторые итоги бытования этого документа в общественном сознании на протяжении более двухсот лет и высказать свои соображения, в соответствии с которыми он включил рассказ о «Прутском письме» в книгу о подделках.

Прежде всего отметим, что, несмотря на разногласия, имеется общая точка зрения на рассказ Штелина об обстоятельствах создания и отправления «Прутского письма». Исследователи единодушны в том, что он – плод литературной фантазии Штелина. Оригинал письма, как свидетельствовал Штелин, ссылаясь на лова Щербатова, сохранился в Кабинете Петра I. Так как он не обнаружен, авторитет Щербатова является единственным аргументом в пользу подлинности «Прутского письма» Петра I и у Беляева, и у Подъяпольской, тем более что сам Штелин упоминает о том, как Щербатов «за несколько лет пред сим (то есть 1785 г.) выпросил у меня на короткое время для прочтения французский перевод (его книги. – В. К.) и оной недели через две возвратил мне со своим советом и желанием, чтоб я оной напечатал»19.

Однако со Щербатовым дело обстоит не столь просто. Во-первых, Штелин не пишет, что он яолучял копию письма непосредственно от него, говорит лишь, что письмо тем «было показываемо многим знатным особам». Во-вторых, сам Щербатов позже относительно этого документа писал: «Не утверждаю я напечатанного его письма в анекдотах, которое по крайней мере вид истины имеет»20. Иначе говоря, Щербатов, видевший, по словам Штелина, «Прутское письмо» в подлиннике и даже показывавший его другим, на самом деле имел в руках не оригинал, а по меньшей мере копию. Штелин же не имел и таковой, приведя текст явно по рассказу неизвестного нам лица. В пользу этого говорит следующий факт.

В книге Штелина много «анекдотов» приведено по устным воспоминаниям. Как показал Павленко, часть их неточны, а некоторые и вовсе выдуманы21. Правда, Штелин указывал, что он видел «знатное количество» всевозможных документов, относящихся к истории царствования Петра I, в архивах Шереметевых, Чернышевых, Апраксиных, даже имел копии 354 писем Петра I к Апраксину. Но в своей книге Штелин практически не дает ссылок на письменные источники и публикует «по спискам» только проект документа об учреждении Санкт-Петербургской академии наук, письмо Петра I (ранее нигде не публиковавшееся) к Апраксину о победе под Полтавой и «Сказание о зачатии и о рождении Петра Великого» 17 Н. Крекшина. Весьма показательно, что эти опубликованные документы чисто полиграфически отличаются от рассказов Штелина – здесь иной шрифт, иное расположение текста и т. д Прутское же письмо опубликовано в обычной манере «сказаний» – с литературным вступлением, текстом письма, заключенным в кавычки (как и в тех случаях, когда Штелин издавал воспоминания), политическими и нравственными сентенциями. Иначе говоря, перед нами – даже не текст письма, приведенный по копии, а в лучшем случае зафиксированный Штели-ным рассказ – «сказание» или «анекдот», бытовавший в русском обществе XVIII в. и известный Щербатову. Если к этому добавить придуманную Штелиным легенду о создании письма, если учесть, что «анекдот» явно получен им даже не от Щербатова, который сам не решался утверждать о его подлинности, если принять во внимание, что Штелин должен был его перевести на немецкий и французский языки, становится очевидным, что проблема подлинности, точности идей «Прутского письма» Петра I остается открытой.

Не выдерживают критики аргументы сторонников подлинности и достоверности «Прутского письма». В самом деле, строго говоря, можно допустить существование этого документа, который из-за деликатности своего содержания затем был уничтожен, например по распоряжению того же Петра I Но такой документ не имеет никакого отношения к «анекдоту» Штелина, который неизбежно отражал всего лишь слухи, домыслы о «Прутском письме». Любопытно, что содержание письма, как показала Подъяпольская, находит много параллелей в документах начала XVIII в. Для Подъяпольской это служило доказательством достоверности письма. Но это не говорит о его подлинности: достоверным может быть любой подложный документ, когда он написан на подлинных и достоверных источниках. Именно так и следует смотреть на «Прутское письмо» В его основе – хорошо известные в XVIII в. материалы, которые могли быть использованы при изготовлении фальшивки.

В этой связи чрезвычайно важным оказалось остававшееся неизвестным исследователям до 1982 г. письмо А. А. Нартова, сына царского механика А. К. Нартова, к Штелину. Ввиду его прямой связи с «Прутским письмом» приведем полностью текст этого документа.

«По изустным преданиям от находившихся при Петре Великом приближенных, в том числе был собственный его механик А. Нартов, который тоже сказывал, повествуется: якобы государь, положа твердое намерение с армию своею при Пруте храбро пробиться сквозь многочисленное войско турецкое, будучи оным со всех сторон окружен, и опасаясь несчастного приключения, накануне такого предприятия в предосторожность написал в Сенат своеручный указ, изъявляющий горячейшую любовь его к отечеству своему и беспримерный великий дух, превышающий его выше смертных, какого примера ни в древних, ни в новых деяниях не находится и который доказывает, что он государство свое любил паче, нежели самого себя.

Сие повеление якобы состояло в том, чтоб в случае несчастного плена его не почитали бы уже его с того часа государем своим, но избрали бы на место его главою своею достойнейшего; и по присылаемым из плена подписанным рукою его указам не только никакого исполнения его не чинили, да и оным бы не верили.

Из сего доказывается, что Петр Великий лучше желал великое несчастие претерпеть сам один, нежели что-либо уступить от отечества своего неприятелю, и общую пользу предпочитал самому себе

О сем слушал я неоднократно от отца моего А. Нартова, при Петре Великом неотлучно 22 года бывшего, которого сей монарх любил. То же слышал я к от г-на сенатора князя Михаила Михайловича Щербатова, которому вверена архива Петра Великого для разбора.

Но послан ли был такой указ и существует ли он где в хранилищах, того сказать не могу, а надлежит осведомиться о сем лучше у князя Щербатова»22

Текстологическое сопоставление «анекдота» Штелина и письма Нартова убеждает: последнее являлось источником для первого. «Анекдот» Штелина озаглавлен: «Петра Великого удивительная любовь к своему государству и отечеству». Но это – не что иное, как легкая перефразировка слов Нартова, писавшего о «горячейшей любви» царя к «отечеству своему». По Штелину, Петр I «пекся…больше об отечестве, нежели о себе самом», фраза, повторяющая слова Нартова, который писал, что указ с берегов Прута «доказывает, что он (царь. – В. К.) государство свое любил паче, нежели самого себя». В письме Нартова встречаем: «…в случае несчастного плена его не почитали бы уже его с того часа государем своим, но избрали бы на место его главою своею достойнейшего; и по присылаемым из плена подписанным рукою его указам не только никакого исполнения его не чинили, да и оным бы не верили». «Прутское письмо» сообщает: «Если случится сие последнее (плен. – В. К.), то вы не должны меня почитать своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною хотя бы то по собственноручному повелению от вас было требуемо, покаместь я сам не явлюся между вами в лице своем, но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники» (в последнем случае при общем совпадении Штелин поправил известие Нартова, согласно которому преемника Петра I надлежало избирать при живом царе, но одновременно ввел другую несуразность, не указав, кому принадлежит управление государством во время плена Петра I).

К. В. Малиновский, опубликовавший письмо Нартова, полагал, что оно подтверждает подлинность «Прутского письма». Однако Павленко убедительно показал, что дело обстоит как раз наоборот. Он обратил внимание на то, как сам Нартов в своем письме относится к сообщаемым им сведениям. Он трактует их Как «изустные предания», дважды употребляет слово «якобы» о Распоряжениях Петра I с берегов Прута, наконец, заявляет, что не знает, «послан ли был такой указ и существует ли он где в хранилищах». Из письма Нартова ясно и почему появилась фамилия Щербатова в первом издании «анекдотов» Штелина (из последующих она была изъята): согласно Павленко, «свидетельство Щербатова котировалось неизмеримо выше свидетельства А. А. Нартова», который сам «навел» Штелина в своем письме на этого известного историка и публициста, действительно разбиравшего архив «Кабинета Петра Великого»23.

«Анекдот» о «Прутском письме», опубликованный Штелиным, по меньшей мере следует рассматривать как домысел о, возможно, реально существовавшем документе, отправленном Петром I Сенату. Оформление этого домысла в «анекдот» отразило определенную политическую конъюнктуру. Престолонаследие – один из самых злободневных на протяжении всего XVIII в. вопросов русской внутриполитической жизни, восходивший к конфликту Петра I с Алексеем Петровичем. Если отвлечься от деталей «Прутского письма», главное в нем – принцип престолонаследия, создание прецедента, по которому наследник трона избирается Сенатом из его членов. Сенат провозглашается действительно «правительствующим», решающим важнейший вопрос внутриполитической жизни. «Анекдот» не противоречил той практике престолонаследия, которая имела место в России ко времени его публикации. Сенат, Синод и генералитет избрали Екатерину I. Анна Иоанновна в 1730 г. была избрана на престол Верховным тайным советом, сама Екатерина II была возведена на престол группой гвардейских офицеров. Поэтому не случайно «Прутское письмо» с его принципами престолонаследия прошло через цензуру 80-х гг. XVIII столетия. Замечательно, что, присягая Екатерине II, подданные обещали свою верность не только ей, но и Павлу Петровичу как законному (выделено нами. – В. К.) наследнику престола, который должен был стать императором по достижении совершеннолетия. 20 сентября 1772 г. ему исполнилось 18 лет, но этот день не был никак отмечен. Павел Петрович оставался в полной зависимости от матери. Все это заставляет нас думать, что оформление слухов о «Прутском письме» в «анекдот» произошло в 70-х гг. Его публикация, представляя собой своего рода попытку идеологического обоснования возможности отказа от принципа «первородства» при наследовании русского трона, психологической атаки на Павла Петровича, встретила негласную благосклонную поддержку Екатерины II.

Подводя итоги рассмотрения «Прутского письма» Петра I, скажем, что фальсификация исторического источника подчас в силу именно своей примитивности может поставить исследователей в тупик. Простота небылицы – гарантия ее долгой жизни.