ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Глава двенадцатая
«ПОВЕДАЮ ВАМ СТРАШНЫЯ СИЯ ТАЙНЫ
И БУДУ ИЗМЕННИК И ПРЕДАТЕЛЬ ВСЕПРЕСВЕТЛОГО ДЕРЖАВЦА МОЕГО»

Где что важное услышишь, того никому не открывай, ниже самому искреннейшему твоему другу, ибо заподлинно знать не можешь, не похож ли он на трубу и не выйдет ли тотчас из его рта то, что ты ему на ухо сказал.

Таковый хотя после и всех уведомит о слышанном от тебя, однако он может выправиться, и вся беда на твой счет останется.

Ф. Энин. Нравоучительные басни

Не всякий, кто говорит ложь, повинен в обмане, если только он думает или верит в истинность того, что говорит… Можно без всякого обмана говорить неправду, если ты думаешь, что дело происходило так, как сказано, хотя бы это было совсем не так.

Августин Блаженный

В рукописных сборниках XIX в. можно встретить списки письма одного из родоначальников славного рода Румянцевых – Александра Ивановича Румянцева, отца выдающегося военачальника, деда знаменитого в истории отечественного просвещения мецената. Достигший со временем чина генерал-адъютанта, в молодости волею судеб он оказался непосредственно причастным к одной из самых трагических страниц царствования Петра I – так называемому делу царевича Алексея. Энергичный капитан, выполняя задание царя, вместе со своими сослуживцами сумел организовать возвращение в Россию из-за границы опального сына Петра и затем едва ли не до последних минут жизни царевича был свидетелем всех происшедших с ним злоключений. Упомянутое письмо А. И. Румянцева адресовано некоему Д. И. Титову из Санкт-Петербурга и датировано 27 июля 1718 г., то есть месяц спустя после смерти царевича.

Письмо Румянцева впервые увидело свет в герценовской «Полярной звезде» весной 1858 г. под заголовком «Убиение царевича Алексея Петровича – Письмо Александра Румянцева к Титову Дмитрию Ивановичу» и с примечанием о точном сохранении правописания «нам присланного списка». Как показал Н. Я. Эйдельман, в данном случае наиболее вероятным корреспондентом «Полярной звезды» был известный историк и публицист М. И. Семевский1. Ему же принадлежала публикация письма Румянцева в России год спустя (в майских и июньских номерах газеты «Иллюстрация»), которая, однако, была оборвана посередине, как объясняла редакция, «по причинам, от нас не зависящим»2.

Сейчас трудно сказать, что послужило основанием для прекращения публикации. Во всяком случае, весной того же 1859 г. письмо увидело свет в России полностью – в 6-м томе «Истории царствования Петра Великого» Н. Г. Устрялова3 (текст письма был предоставлен Устрялову Семевским).

По свидетельству Семевского и Устрялова, письмо Румянцева давно ходило «по рукам любителей отечественной истории». Действительно, Эйдельманом выявлено восемь списков этого документа, не считая копий с названных выше публикаций4. Интерес к этому письму был не случаен. Оно сообщало сенсационные подробности из истории царствования Петра I, относящиеся к смерти царевича Алексея.

Пространный текст письма начинается с изъявления Румянцевым чувства благодарности Титову за «всяческие блага», как отцу, «мне жизнь даровавшему»: «Вашими великими зельными трудами и старательствами, я и грамоте обучен, и на службу отдан, и ко двору его царского величества приписан, и ныне у всемилостивейшего государя доверенным человеком стал, и капитаном от гвардии рангом почтен, и еще на большее иметь надежду дерзаю»5. Из дальнейшего становится ясно, что письмо Румянцева – это его ответ на послание своего покровителя, в котором содержалась просьба рассказать об обстоятельствах смерти царевича Алексея. Как только я узнал, пишет Румянцев, «каких вестей требуете от меня, то страх и трепет объял мя, и на душу мою налегли тяжкие помышления», ибо рассказать об этом, считает автор, значило выдать тайну, доверенную ему Петром I. Однако, вспомнив о благодеяниях Титова, он «зело усумнился, какая измена жесточае будет: аще открою тайны царевы, либо аще скрою оные от вас, коего неизреченно уважаю, и тако лишуся доверия благотворца моего»6. В конце концов он решает рассказать о событиях, свидетелем и участником которых был.

Далее следует повествование о злоключениях Алексея Петровича в России. Когда царевич был привезен из Москвы и заключен в петербургском доме, Румянцеву случилось видеть печаль Петра I в связи со «своевольством» царевича. «Не ведяше бо государь, – пишет он, – кую меру с тем непокорным сыном содеяти, даровать ли ему волю, постричь ли в монашество, или в вечном заточении оставити?»7 Первое не исключало, что царевич вновь возьмется за старое; второе и третье казалось тяжким для родительского сердца, да к тому же не гарантировало, что приверженцы старины не смогут вновь использовать в своих целях Алексея Петровича.

Портрет Петра I.

Портрет царевича Алексея Петровича.

Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича. С картины художника Н. Н. Ге.

Колебания Петра I при решении судьбы сына продолжались до тех пор, пока «у некиих особ, к царевичу близких, найдены, сверх всякого чаяния, разные зашитые в платье письма, новый умысел на царя предвещающие». Разгневанный Петр I приказал перевести царевича из дома в Петропавловскую крепость под караул, лишить его всей прислуги, кроме постельничего, повара и гардеробщика, а «знатнейшим духовного, военного и статского чина персонам» прибыть в столицу для участия в суде над Алексеем.

К этому времени из Москвы прибыл обоз с вещами царевича, а с ним его любовница – «чухонская девка Евфросинья, кая при следствии не только из уст своих показала, но и многие бумаги выдала, писанные царевичем, как был в бегстве из отечества, а в тех бумагах были письма к изменникам российским: архиереям Крутицкому и Ростовскому, да к сенаторам некиим, в коих посланиях, извествуя о своем здоровье, царевич просит пособия словом и делом на случай, ежели бы с войском в Россию пришел он и о престоле отеческом помыслил»8. Все названные Евфросиньей лица были немедленно отданы под суд, а самой ей за искреннее признание даровали жизнь и поместили в монастырь. «А была та девка, – пишет Румянцев, – росту великого, собою дюжая, толстогубая, волосом рыжая, и все дивилися, как пришлось царевичу такую скаредную чухонку любить и так постоянно с нею в общении пребывать»9.

Тем временем царь повелел прибывшим на суд царевича, чтобы его «судили не яко царского сына, а яка подданного, и его бы буде нужно на испытание перед суд требовали». Здесь автор делает отступление и отмечает, что многие проходящие по делу царевича, включая Авраама Лопухина и протопопа Якова Игнатьева, были подвергнуты пыткам, признались в злоумышленных действиях и «достойно смертью казнены».

Расследовав дело, высшие церковные, гражданские и военные чины представили заключения о виновности царевича. Мнение было единогласно: царевич должен быть казнен, хотя в воле Петра I даровать ему жизнь.

Так как царевич в то время недомогал, к нему в крепость для объявления приговора поехали князь А. Д. Меншиков, граф Г. И. Головкин, П. А. Толстой и Румянцев. Услышав о приговоре, царевич пришел в сильное волнение, посланные уложили его в кровать и поспешили вернуться к Петру I. От него Румянцев, Толстой, И. Бутурлин, А. Ушаков получили тайный приказ ночью прибыть вновь во дворец.

Ночью они застали печального Петра I в обществе царицы и троицкого архимандрита Феодосия. Царь попросил у последнего благословения на указ, «зело тяжкий моему родительскому сердцу», прося у бога прощения за свое «окаянство». Получив благословение, Петр I заявил, что царевич «скрыл от нас большую часть преступлений и общеников имея в уме, да сии последние о другом разе ему в скверном умысле на престол наш пригодятся; мы праведно негодуя за таковое нарушение клятвы, над ним суд нарядили и тамо открыли многие и премногие злодеяния, о коих нам и в помышление придти не могло»10. Как человек и отец, продолжал царь, он скорбит об Алексее и его судьбе, но как справедливый государь, отвечающий только перед богом, больше не может терпеть измены. «Того ради, – сказал он, – слуги мои верные, спешно грядите убо к одру преступного Алексея и казните его смертию, яко же подобает казнити изменников государю и отечеству». Так как он не хочет публичной казнью подвергать поруганию царскую кровь, пусть конец жизни царевича свершится «тихо и неслышно, яко бы ему умерша от естества, предназначенного смертию»11.

Со смятенными душами прибыли в крепость посланцы Петра I. Ушаков приказал часовому, стоявшему в сенях, покинуть караул. Толстой, войдя в комнату, где спали слуги, немедленно отправил их на допрос. После этого вошли в палату, где спал царевич. Некоторое время исполнители воли Петра I колебались в решении – стоит ли будить Алексея. В конце концов сошлись на том, что он должен умереть с молитвой. Толстой разбудил царевича и сказал, что пришли к нему исполнить решение суда и «того ради молитвою и покаянием приготовиться к твоему исходу, ибо время жизни твоей уже близь есть к концу своему». Испуганный царевич поднял крик, в ответ на который Толстой, утешая его, заметил: «Государь, яко отец, простил тебе все прегрешения, и будет молиться о душе твоей, но яко государь-монарх он измен твоих и клятвы нарушения простить не мог»12. Далее Толстой посоветовал царевичу согласиться со своей участью, как подобает мужчине царской крови, и сотворить молитву. Царевич не слушал, плакал и проклинал отца. Тогда его поставили на колени и начали читать молитву. Алексей отчаянно сопротивлялся, и доверенные люди царя были вынуждены действовать более решительно. Они повалили царевича на спину, накрыли голову двумя подушками и держали их до тех пор, пока он не перестал биться.

Затем убийцы, уложив тело Алексея в кровать, покинули палату. Толстой и Бутурлин отправились на доклад к Петру I, Румянцев и Ушаков остались около крепости. Вскоре из дворца прибыла с запиской от Толстого некая Краммер, вместе с которой они приготовили тело царевича к погребению.

Около полудня 26 июня в Петербурге стало известно о смерти Алексея Петровича, причем, по словам Румянцева, говорили, что он «яко бы от кровеного пострела умер». На третий день тело с почестями было перенесено из крепости в Троицкий собор, а 30 июня помещено в присутствии большого числа народа и горько плакавших царя и царицы в склеп.

В заключение письма Румянцев просил передать через Титова его сыну «и моему вселюбезнейшему благодетелю Ивану Дмитриевичу» поклон и вновь заклинал своего корреспондента: «Вся сия от искренности моея поведав, паки молю, да тайно от вас пребудет и да не явлюся я изменник моего пресветлого доверителя, в чем неизменен пребываю, ибо не знав вас, того и под страхом смерти не написал бы»13.

По словам Устрялова, в его время многие верили в подлинность письма Румянцева. Сам же Устрялов полагал, что оно не могло быть написано Румянцевым, так как наполнено «грубейшими ошибками историческими». Таких ошибок и несообразностей он выделил семь. Из письма Румянцева следует, что его корреспондент был человеком значительным. На самом же деле имя Д. И. Титова мало известно во времена царствования Петра Г. Румянцев попал на службу не стараниями этого Титова, а в 1704 г. в числе 377 недорослей поступил в солдаты Преображенского полка. По письму выходит, что заключение царевича в крепость последовало после обнаружения писем близких ему людей, разоблачающих новые преступные замыслы. Но достоверно известно, что Алексей попал в крепость еще 14 июня, после объявления высшим сановникам о его преступных планах и проведенного розыска, причем в ходе его у близких царевича не было найдено никаких бумаг.

Любовница царевича Евфросинья прибыла в Петербург не из Москвы, а из Берлина и не после того как Алексей был заключен в крепость, а много раньше: во всяком случае 20 апреля она уже оказалась в заключении. В подлинниках двух писем Алексея к сенаторам и архиереям и их черновиках, ныне хорошо известных, нет ни слова о его намерении идти с войском в Россию, о чем прямо сказано в письме Румянцева. По письму, Евфросинья уже в июле была отдана в монастырь. Однако сохранились два документа от 10 сентября и 3 ноября 1718 г. о выдаче ей пожитков. Из них следует, что вплоть до начала ноября она еще не была монахиней. Более того, 5 июля Петр I приказал «девку Евфросинью отдать коменданту в дом и чтоб она жила у него, и куда похочет ехать, отпускал бы ее с своими людьми». Иначе говоря, любовнице Алексея вовсе не была уготована жизнь монахини. Не соответствует действительности и описание внешности Евфросиньи: достоверные и независимые источники свидетельствуют, что она была «малого роста». Отметил Устрялов и одну вопиющую хронологическую несообразность. Румянцев 27 июля пишет, что близкие царевичу люди – Лопухин и Игнатьев – уже казнены, тогда как их казнь состоялась только 8 декабря 1718 г.

Категорический вывод известного историка о фальсифицированном характере письма Румянцева встретил решительные возражения в либеральном лагере. С ответом Устрялову выступил прежде всего Семевский, для которого было важно поддержать авторитет заграничной публикации документа и одновременно дискредитировать официальный характер документальной базы и идей всего труда Устрялова. Касаясь же непосредственно самого письма, Семевский замечал: «Нельзя же отвергать его так легко, мимоходом, как это делает г. Устрялов. За письмо гойорит многое: этот современный колорит, эта живость красок при описании самых мелких подробностей, эта необыкновенная выдержанность рассказа, тон – именно такой, каким должен был говорить верный денщик Петра Алексеевича… Кому бы вздумалось, для кого и для чего составлять частное письмо с таким старанием, с таким знанием и таким искусством, что почти каждый факт, каждое слово, если иногда не соглашаются с официальными историческими известиями, то всегда согласны с характером Петра, с характером окружающих его лиц?»14 По мнению Семевского, все обнаруженные Устряловым неточности связаны с работой переписчиков. Касаясь же адресата письма – Титова, Семевский заметил, что, возможно, им был совсем другой человек. «П. Н. Петров, близко знающий отечественную историю и занимающийся ею в связи со своей специальностью – историей гравирования в России, – писал он, – сообщил нам, что на одном довольно старинном списке письма Румянцева он видел надпись: Татищеву»15.

Не согласился с точкой зрения Устрялова в рецензии на книгу и П. П. Пекарский16. Его аргументация в целом совпадала с рассуждениями Семевского. По мнению Пекарского, если бы письмо было поддельным, то его автор постарался бы как раз избежать всех тех неточностей, которые в нем имеются. Сообщив, что документ появился в Петербурге «лет пять тому назад», Пекарский далее продолжал: «Пишуший эти строки списал несколько лет тому назад копию письма с копии, принадлежавшей покойному профессору Д. И. Мейеру, который сказывал притом, что она сообщена ему одним знакомым, бывшим в отпуску в деревне и списавшим для себя копию с этого письма у одного из соседей – потомков Титова»17.

Легко понять деятелей либерально-демократического лагеря в их желании отстоять подлинность письма Румянцева, в котором они увидели документальное разоблачение одной из страниц тайной истории российского самодержавия. И тем не менее они, ограничившись общими рассуждениями, не смогли опровергнуть наблюдения Устрялова.

В этих наблюдениях вне внимания Устрялова остался лишь один, но чрезвычайно любопытный факт. Семевский и Пекарский напомнили о давней (1844 г.) статье князя В. С. Кавкасидзе-ва, посвященной истории царствования Петра I. Среди 14 использованных здесь источников приводилось письмо Румянцева к некоему Ивану Дмитриевичу, его «милостивцу и благодетелю». В нем был помещен подробный рассказ о деле царевича с начала февраля до марта 1718 г. (встреча Алексея Петровича с отцом, его отречение от трона, начало следствия), содержалось обещание рассказать о последующих событиях. «А как тое случится, – пишет здесь Румянцев, – к вам я паки в Рязань отпишу, когда к тому такая же благоприятная оказия будет. Драгому родителю вашему мое нижайшее поклонение отдайте, а об Михайлушке своем не жалейте на меня: его сам светлейший к ученью назначил, паче же радуйтеся, ибо его величество ученых много любит и каждодневно говорить нам изволит: "учитеся, братцы, ибо ученье свет, а неученье тьма есть"»18.

Критики Устрялова совершенно обоснованно указали на связь письма о смерти царевича Алексея с письмом, опубликованным Кавкасидзевым. В первом Румянцев обращается к Дмитрию Ивановичу Титову, передавая привет его сыну, Ивану Дмитриевичу. Во втором письме корреспондентом выступает Иван Дмитриевич, а «нижайшее поклонение» адресовано его родителю. Здесь же упоминается и самый младший представитель той же семьи, отданный в учение, – Михаил Иванович.

Иначе говоря, в публикации Кавкасидзева содержалось формально косвенное, но серьезное подтверждение подлинности письма Румянцева о смерти царевича. В пользу этого говорило и его указание на источник получения своих документов – из «бумаг моего покойного соседа». В 1791 г. тот в имении Вишенки получил от престарелого фельдмаршала П. А. Румянцева-Задунайского тетрадь исторических документов с поручением как можно быстрее их переписать. За ночь поручение было выполнено, причем сосед Кавкасидзева сумел изготовить копию этих документов и для себя. Кавкасидзев заверял читателей, что именно эта копия и находилась в его распоряжении, и далее привел имевшееся в ней письмо-лосвяшение некоего Андрея Гри…, в котором говорилось о том, как тот, разбирая архив Александра Румянцева, «обрел некоторую рукопись, относящуюся к царствованию Петра Великого», включая материалы «руки» А. И. Румянцева, сшил их в одну рукопись и преподнес фельдмаршалу.

Опираясь на это свидетельство, Пекарский, например, обоснованно заключал: «Если предположить, что второе письмо (о смерти царевича, – В. К.) подложно, то надобно заподозрить и первое, сообщенное князем Кавкасидзевым, который говорит, каким путем досталось оно не только ему, но и прежнему владетелю копии».

Казалось бы, после этого вопрос о подлинности письма Румянцева должен был быть окончательно разрешен. Тем не менее серьезные исследователи отказываются от использования данных, приведенных в этом документе, или, в лучшем случае, рассказывая о смерти Алексея Петровича, констатируют наличие румянцевской версии наряду с другими (скончался от болезни или пыток, от апоплексического удара, ему отрубили голову, умер «от растворения жил»).

«Письмо Румянцева» стало достоянием художественной литературы, популярных исторических очерков о царевиче, Румянцеве и Петре I, где нередко и до сих пор используется в качестве достоверного исторического источника.

Между тем Устрялов обнаружил далеко не все признаки подлога письма. Кроме того, он полностью обошел вопрос о времени, авторе и мотивах этой фальсификации, в результате чего вплоть до настоящего времени в отношении этого документа имеет место известная недоговоренность.

Продолжая рассуждения Устрялова, обратим внимание на оставшиеся не замеченными им моменты. «Письмо Румянцева» отчетливо делится на несколько вполне самостоятельных частей. Первая – обращение автора к своему адресату, описание его нелегкого душевного состояния в связи с решением раскрыть тайну смерти царевича. Вторая часть – рассказ о событиях, предшествовавших объявлению Алексею Петровичу приговора. Третья – объявление приговора царевичу и приведение его в исполнение. Четвертая – краткое описание погребения царевича. Наконец, пятая часть – это личные просьбы Румянцева к своему корреспонденту: сохранить тайну и передать поклон сыну Титова.

Из первой и пятой частей видно, что речь идет о строго конфиденциальном документе, составленном в ответ на не менее конфиденциальный письменный запрос. Уже это заставляет отнестись к «письму Румянцева» с осторожностью: спустя месяц после смерти царевича два его современника письменно обмениваются известиями об этом, причем один из них фактически выдает государственную тайну, что грозит не только его карьере, но и жизни. Трудно поверить, чтобы Румянцев рискнул на такой шаг, а любящий его покровитель спровоцировал его на это.

Важно и еще одно. Если третья часть письма оказалась полностью оригинальной, то этого нельзя сказать о второй и четвертой частях. Во второй легко обнаруживаются куски, не только по смыслу, но и текстологически восходящие к подлинным документам опубликованного по распоряжению Петра I в том же 1718 г. «Розыскного дела» о царевиче.

Приведем несколько примеров таких совпадений.

Из приговора над царевичем 21 июня П18 г.

…Но однако ж по воле его то сим свое истинное мнение и осуждение объявляем с такою чистою и христианскою совестию, как уповаем не постыдни в том предстать пред страшным, праведным и нелицемерным судом всемогущего Бога, подвергая, впрочем, сей наш приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердное рассмотрение его царского величества всемилостивейшего нашего монарха19.

Из допроса царевича Алексея 19 июня 1718г.

Он же пополнил: прежде всего, как был у него, царевича, в Питербурхе духовник его Яков Игнатьев, и он-де, царевич, у него исповедывался и на той исповеди сказал ему Якову: «Я-де желаю отцу своему смерти», и он-де сказал: «Бог тебе простит», мы-де и все желаем ему смерти20.

…Однако ж по воле его, сие мнение и осуждение объявляется с такою чистою и христианскою совестию как пред страшным праведным и нелицемерным судом всемогущего Бога, подвергая, впрочем, оный приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердное рассмотрение его царского величества всемилостивейшего монарха21.

…Авраам Лопухин и протопоп Яков Игнатьев, бывший царевича духовник, были водимы в застенок, весь умысел высказали и достойно смертью казнены, ибо последний, как ему царевич, исповедуясь, сказал: «Винюсь, отче, желаю смерти родителю моему», то он на сие отвещал: «И мы того желаем»22.

Чтобы не утомлять читателя дальнейшими сопоставлениями, отметим, что к материалам «Розыскного дела» восходит в «письме Румянцева» большая часть «рассуждения» духовных лиц, представляющая выписки из Библии о наказании сына, предавшего отца и мать (в письме этот текст несколько сокращен)23, ряд других мест.

Иначе говоря, автор письма был знаком с книгой, содержащей материалы «Розыскного дела». А это, бесспорно, одно из важнейших доказательств подложности письма. В противном случае получается, что в письме, написанном до выхода книги, содержатся выдержки из нее. Совершенно также непонятно, зачем Румянцев пересказывает содержание «Розыскного дела», вместо того чтобы просто отослать к нему своего корреспондента, сосредоточив внимание лишь на рассказе о вещах, не нашедших отражения в книге. Наконец, фантастически быстрым выглядит развитие событий, связанных с письмом: в течение всего лишь месяца Титов, находившийся вне Петербурга (в Рязани), узнает о смерти Алексея Петровича, обращается письменно к Румянцеву, а тот в ответ пишет пространный документ.

Таким образом, фальсифицированный характер «письма Румянцева» после всего сказанного становится очевидным. Намного сложнее обстоит дело с датировкой подделки, выявлением ее мотивов и автора.

Начнем с мотивов фальсификации. Они, на наш взгляд, скрываются в концепции письма. Первоначально создается впечатление о серьезном внутреннем противоречии событий, описываемых Румянцевым. В самом деле, с одной стороны, подробности убийства царевича по личному распоряжению Петра I заставляют содрогнуться и осудить сыноубийцу. Эти подробности развенчивали широко известную официальную версию о смерти Алексея Петровича от «жестокой болезни, пресекшей сына нашего Алексея живот», версию, которую царь распространял в многочисленных рескриптах24. Можно было бы думать, что автор фальсификации с ее помощью постарался разоблачить одно из злодеяний ненавистного ему Петра I. Но, с другой стороны, все содержание письма подводит читателя к оправданию поступка царя. В самом деле, сначала он вообще не думает о казни сына, затем, обнаружив новые доказательства его вины, собирает суд духовных и светских лиц, спрашивает их беспристрастное мнение, в душевных муках принимает решение, продиктованное заботой о судьбе государства, наконец, искренне скорбит на похоронах царевича. Приказ Петра I об убийстве сына в письме представлен как торжество высшей государственной справедливости. Иначе говоря, все симпатии автора фальсификации явно на стороне Петра Г.

Как же тогда объяснить мотивы подделки? На наш взгляд, в привычном смысле этого понятия их у автора фальсификации не было. Уверенный в том, что Алексей был убит по приказу царя, целиком одобряя поступок Петра I, фальсификатор попытался, исходя из этого, реконструировать ход событий, представить, как могла свершиться казнь над опальным царевичем. Воображение, знание многих деталей следствия и суда над Алексеем Петровичем помогли ему придумать сюжет с реальными историческими лицами. Фальсификатор руководствовался принципом: в истории не должно быть никаких тайн, сколь бы мрачными и страшными они ни были. Однако это своеобразное «бескорыстие» автора фальсификации на деле обернулось очередным, ничем не подтверждаемым историческим мифом, оказавшимся настолько живучим, что и теперь нельзя утверждать, что у него нет будущего.

Язык «письма Румянцева», безусловно, указывает на то, что оно могло быть создано уже в XVIII в., по меньшей мере после декабря 1718 г., когда были казнены упомянутые в письме как преданные смерти Лопухин и Игнатов. Однако нам не известны списки этого документа, относящиеся к XVIII в.25 Это обстоятельство может служить косвенным указанием на то, что письмо создано в первые десятилетия XIX в. Если же говорить об авторе подделки, то, на наш взгляд, наиболее вероятно, что им был Кавкасидзев. «Кавкасидзевский след» попытался детально разобрать Эйдельман. Анализируя другие опубликованные им документы, относящиеся к делу царевича Алексея, историк обнаружил в них поразительные расхождения с подлинными текстами, а также «монтировку» целого ряда источников на основании реально существовавших документов по делу царевича26. Манера «работы» Кавкасидзева здесь оказалась сходной с манерой изготовления «письма Румянцева». Правда, Эйдельман ограничился выводом о том, что Кавкасидзев мог это сделать, не исключая возможности обмана Кавкасидзева каким-то другим лицом. Это, на наш взгляд, никак не увязывается с нарисованным самим же Эйдельманом портретом этого человека как вполне профессионального исследователя, который не мог не проверить оказавшиеся в его руках документы хотя бы по их предшествующим публикациям.

Изготовив «письмо Румянцева», Кавкасидзев шел на сознательный обман, обман в высшей степени дерзкий и продиктованный его глубокой уверенностью в реальности описанных им событий. Слова Августина Блаженного, приведенные в качестве эпиграфа к этой главе, как нельзя лучше, по нашему мнению, раскрывают замысел фальсификатора и возможные мотивы его самооправдания. Но вера в придуманную истину ни на шаг не приближает к ней, равно как и искренняя ложь никогда не становится правдой.