ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Глава десятая
СУДЕБНЫЕ ПРЕНИЯ ПО ДЕЛУ ЦАРЯ БОРИСА

– Пусть присяжные решают, виновен он или нет, – произнес Король в двадцатый раз за этот день.

– Нет! – сказала Королева. – Пусть выносят приговор! А виновен он или нет – потом разберемся!

Льюис Кэрролл Алиса в Стране чудес

И загремели за его дела Благословенья и – проклятья!…

К. Рылеев. «Борис Годунов»

В 1825 г. на страницах журнала «Северный архив» под названием «Записки о делах Московских, веденные с 1598 года Гримовским и представленные Сигизмунду III, королю польскому» были опубликованы тексты двух донесений секретаря польского посольства в России Голята Гримовского с записями речей боярина В. Г. Годунова и окольничего А. П. Кле-шнева, произнесенных ими в доме патриарха во время избрания на царство Б. Ф. Годунова1. В сноске к публикации редактор журнала Ф. В. Булгарин сообщал читателям: «Сия статья найдена в Варшаве одним русским путешественником и переведена им с латинского языка. Мы обязаны почтенному А. М. Спиридову (один из сыновей сенатора и генеалога М. Г. Спиридова – Андрей, Алексей или Александр. – В. К.) за сообщение оной в наш журнал, но, не видав подлинника, не ручаемся в достоверности исторической»1.

Первое донесение содержало пересказ речи В. Г. Годунова. Почти шесть недель, говорил он, прошло со времени смерти царя Федора Ивановича. Сегодня наступил день решительного выбора нового царя. От того, кто станет им, зависит судьба государства. Вас, обращался В. Г. Годунов к присутствующим, ожидает проклятие потомства, если «вручите благоденствие граждан беспокойному честолюбцу, свирепому тирану, замышляющему возвыситься подобно богам древнего идолопоклонства единственно для того, дабы попирать ногами законы и человечество»3.

Весь пафос своей речи В. Г. Годунов обращает на обличение Бориса. Он прослеживает жизненный путь претендента на царский престол. «Счастье» Бориса началось при Иване Грозном, благодаря родственным связям с царским домом, недостатку здоровья и благодушию наследника Грозного – царя Федора. Как, спрашивает оратор, его родственник смог пробиться сквозь «ряд особ, сияние престола окружавших, последнею волею Грозного определенных к тому, дабы направлять» царя Федора Ивановича, и стать фактическим главой огромного государства? И отвечает, что только с помощью беспощадного уничтожения всех, кто стоял на его пути к царскому престолу.

Сначала, продолжал В. Г. Годунов, Борис «поколебал» доверенность к опекунам, советникам Федора Ивановича, затем выдумал опасности, «могущие произойти от единодушия трех мужей», наконец, использовал свой «обширный ум». Результатом этого стали удаление от государственных дел князей И. ф. Мстиславского, И. П. Шуйского, боярина Н. Р. Романова-Юрьева и приближение к царю сонма проходимцев Пятнадцать лет «свирепствовало сие адское чадо» – Борис как ближайший советник царя. Подозрения, клевета, доносы, выдуманные им несправедливые законы поселили «порчу» в народных нравах – «показались неслыханные пороки, открылись черные преступления, появились новые роды злодейств».

Боярин приводит конкретные примеры злодеяний, совершенных Борисом, Претендент на царский престол воспользовался доверчивым характером князя Б. Я. Вельского, спровоцировал его в 1584 г. на бунт, а затем обвинил в «домогательстве» царской власти. Он убедил Федора Ивановича отправить вдовствующую царицу в Углич, объясняя, что это предупредит бунты, подобные выступлению Вельского Борис «обнадежил» своим расположением вдову ливонского короля Магнуса Марию Владимировну, жившую в Пильтене, и, воспользовавшись ее возвращением в Россию, вынудил ее постричься в монахини, а затем убил ее дочь, возможную претендентку на царский престол

Каждое государственное преступление Бориса Годунова, заключал его обвинитель, служило ему ступенькой для восхождения к трону. Любая попытка пресечь злодеяния немедленно жестоко каралось. Так, например, случилось в 1585 г., когда «первейшие чиновники», поддержанные жителями Москвы, решили отравить Бориса, но были разоблачены и обвинены в оскорблении царя. Последствия оказались для них печальными' Ивана Мстиславского заключили в монастырь, князей Воротынских сослали, а Иван Шуйский был вынужден мириться с Борисом, расплатившись «головами своих доброжелателей»

После этого антигодуновская оппозиция решила действовать иначе. Ссылаясь на бесплодие царицы Ирины, сестры Годунова, она обратилась к Федору Ивановичу с просьбой расторгнуть брак. Тем самым появилась возможность порвать родственную связь Бориса с престолом. Для него это был один из самых опасных моментов. Но хитрость царского шурина оказалась сильнее замысла честных москвичей Годунов сумел убедить митрополита высказаться против развода, ссылаясь на то, что имеется законный наследник царской власти – царевич Дмитрий. Федор Иванович согласился с мнением митрополита.

Портрет Бориса Годунова.

Тогда митрополит Дионисий и архиепископ Крутицкий Вар-лаам прямо обратились к царю с просьбой об ограничении власти его шурина. Однако и на этот раз Борис убедил царя в том, что оба иерарха – льстецы и лицемеры, опасные проповедники, нарушители порядка. Смелые пастыри после этого были заключены в монастыри.

С тех пор власть Годунова укрепилась еще больше. От царской она отличалась «только именем, но в неимении сего единого, ему казалось недоставало всего, и, обладая всем, он думал, что не имеет ничего». Путь к трону ему преграждал царевич Дмитрий, и Борис решил его убить. Предварительно злодей распустил слух о жестокости наследника, чтобы сделать царевича ненавистным в глазах народа. «Время обнаружило ехидну, – говорит В. Г. Годунов, – обстоятельства открыли завесу, под коею таилось черное сердце. Собственное признание мучимых совестью убийц, жестокое наказание жителей Углича, с жаром свидетельствовавших об истине исследуемого преступления, принужденное пострижение матери царевича и заточение братьев ее не дозволяют ни мало сомневаться о имени чудовища, обагрившегося невинною кровью… наследника российского престола»4.

Не признает оратор и патриотизма Бориса Годунова, обвиняя его в том, что он, мечтая стать польским королем, был готов «превратить царство Московское в область Польского».

После того как В. Г. Годунов закончил свое выступление, пишет Гримовский во втором донесении, «в то самое время, когда всеобщее негодование, живо на лицах сынов отечества изобразившееся, и громогласный ропот, грозными выражениями изъявляемый, явно обнаруживали чувствования присутствующих москвитян», взял слово «в защиту своего покровителя окольничий А. П. Клешнев».

Слава, начал он, не нуждается в защите от клеветы. Но невозможно и молчать, когда всенародно поносится благодетель государства, возможно, для сведения личных, родственных счетов. Нет ничего необычного в том, что карьера Бориса Годунова началась при Иване Грозном. «Природа, – говорит Клешнев, – украсила юного Бориса душевными и телесными качествами; необычайное, с детских почти лет обнаружившееся в нем устранение от забав, свойственных юношеству, остроумие, расторопность и осмотрительность его при дворе удостоены были внимания Грозного и вкупе справедливейшего из царей»5. Годунов затем стал другом Федора Ивановича, а дружба требует доверенности.

Результаты такого союза справедливого монарха и умного, деятельного советника не заставили себя ждать. «Благодеяния полились от престола на достойнейших, и действительное правосудие не зрело еще до него пред собою столь благоговейного поклонника, истина – подобного ему поборника, ревность – ревностнейшего защитника»6.

Клешнев требует более веских доказательств обвинений, предъявленных кандидату на российский престол. Иначе можно обвинить всякого человека в каком угодно преступлении, «потому единственно, что есть, были и будут являться между людьми преступники и злодеи» В частности, такими доказательствами не подтверждено обвинение Бориса Годунова в убийстве царевича Дмитрия. Среди нас, говорит оратор, находится В. И. Шуйский, руководивший следствием в Угличе. Зачем Борису Годунову нужно было проливать кровь, когда реальная власть была в его руках. Нет ничего странного в том, что царевич был отправлен в Углич, являвшийся его уделом. Если бы Борис Годунов сейчас находился среди нас, заключал Клешнев, он мог бы только с горечью признать, что все его усилия в обеспечении «славы России», благоденствия народа встречают теперь лишь неблагодарность, злобную зависть и клевету.

Пересказав речь Клешнева, Гримовский сообщал, что она произвела сильное впечатление на присутствующих, которые под ее воздействием и высказались за избрание царем Бориса Годунова.

Публикация в «Северном архиве» (далее мы условно будем называть ее П-1) положила начало большому числу изданий и многолетнему обсуждению в печати «донесений» Гримовского. Второй раз этот источник был издан братом декабриста А. О. Кор-ниловича М. О. Корниловичем в 1834 г. под тем же названием7 (далее – П-2). Здесь сообщалось, что подлинник «с латинского перевода получен мною от бывшего казанского вице-губернатора, а ныне председателя новгородской гражданской палаты… С. К. Целова»8. П-2 существенно отличалась от П-1. Помимо отличий стилистического, синтаксического и грамматического характера, которые можно объяснить различиями в переводе, имелись и более важные разночтения.

Прежде всего, в П-2 появились два риторических выражения в речи В. Г. Годунова («Живые судьбы толикого множества мыслящих тварей», «Размыслите!») и обращение Гримовского в его втором донесении Сигизмунду III («Ваше величество! Спешу удовлетворить ожиданию Вашему!»). В П-2 было включено также отсутствующее в П-1 рассуждение об «ошибках Владимира», разделившего Русь на уделы: «Ошибки царя, – говорил В. Г. Годунов, – дорого стоят народу; посему-то потребны были века для уврачевания оных»9. Далее, в П-2 оказалось исключенным риторическое восклицание В. Г. Годунова: «Теперь спрашивается: где станет искать обиженное человечество справедливости, прямодушия, чистосердечия, когда сильные бесчестят звание свое насильственным ниспровержением коренных законов общежития?»10. Имеется ряд разночтений смыслового порядка Приведем несколько примеров существенных расхождений.

П-1

Борис Годунов «привлек» на свою сторону войско.

«Не говорю уже о земледельцах; не понимаю лишь, почему некоторые знаменитые люди столь чувствительны к славе происхождения и к блеску имени своего.»"

«…Итак, скажем чистосердечно: если злодеи могут быть награждены, то Борис Годунов достоин награды»"

П-2

Борис Годунов «подкупил» войско

«Не говорю уже о земледельцах, с недавнего времени придавленных железною рукою самовластия к земле, ими возделываемой…»12

«Итак, скажем чистосердечно: если злодеи могут быть награждаемы, то Борис Годунов достоин быть венчанным злодеем»14.

Третий раз «донесения» Гримовского появились на страницах журнала «Сын Отечества» в 1847 г. с примечаниями известного писателя К. П. Масальского под названием «Донесения секретаря посольства Голята Гримовского польскому королю Сигизмун-ду III о делах Московских с 1598 года и об избрании Бориса Федоровича Годунова, на престол Перевод с латинского»15 (далее – П-3). В предисловии редактор журнала писал: «Любопытный исторический материал, который не был известен Карамзину, но этот материал послужит подтверждением повествования нашего знаменитого историографа в X и XI томе его "Истории"»16. В послесловии к публикации содержалось обещание поместить разбор этого источника и говорилось: «Притом полагать можно, что Голят Гримовский, передавая письменно изустные речи, изложил их на латинском языке собственным своим слогом, с некоторыми реторскими прикрасами и изменениями»17.

Текст П-3 также отличается от П-2 и П-1 стилистикой перевода и содержанием. В целом П-3 повторяла П-1 и одновременно была как бы сокращением П-2.

Четвертый (и последний) раз «донесения» опубликовал О. М. Бодянский в 1858 г. под названием «Дипломатическое донесение Сигизмунду III, королю польскому о делах Московских Перевод с латинского»18 (далее – П-4).

П-4 существенно отличалась от всех предшествующих публикаций. Если П-1, П-2, П-3 можно считать краткой редакцией «донесения», то П-4 – редакция пространная. Здесь имелись многочисленные чтения, отсутствовавшие в предыдущих изданиях. Так, в речи В. Г. Годунова по П-4 читаем: «Царь есть первый гражданин в государстве»19; «В самом деле, что иное оставалось делать, когда у всякого было не более свободы, как сколько доставало сил к защищению оной? Борис Федорович был сильнее всех, и притеснение было естественным следствием его владычества»20. В. Г. Годунов в своей речи еще больше, чем в предшествующих публикациях, блистает знанием греческой и древнеримской мифологии и истории. Если, согласно первым трем публикациям, Борис Годунов творил произвол «подобно Андрею Шуйскому», то в П-4 – «подобно Сеяну» Если в первых публикациях Борис Годунов, как Ярополк (убивший своего брата Олега), плакал над трупом царевича Дмитрия, то, по «донесению» в П-4, В. Г. Годунов вместо этого восклицал: «И Цезарь плакал над головою Пом-пеевою». Здесь же В. Г. Годунов, рассуждая о тиранстве, говорит: «Калигулу не потому назвали тираном, что он в младенчестве своем убивал мух, но потому, что будучи уже властителем, поступал с людьми как с мухами»21.

В П-4 В. Г. Годунов высказал еще два любопытных соображения: «Коварство умеет подрядиться и под жертвенники; весы правосудия и кинжал, светильник веры и скипетр в вероломных руках его считаются одинаковыми орудиями, споспешествующими к произведению в действо предполагаемых намерений»22; говоря о причастности Бориса Годунова к убийству царевича Дмитрия, оратор продолжал: «Ссылаясь в этом на общее мнение, заменяющее своею важностию недостаточные в подобных случаях признаки достоверности; глас народный есть глас божий, сей громкий глас столь сильно поразил уже настоящего преступника, что он заботился уже об отводе оного. Не дорожа святостию законов касательно безопасности государства, он подкупил крымского хана Казигирея сделать нападение на столицу, чтобы русских заставить более заниматься угрожающею опасностию, нежели его преступлениями. Чего он хотел, то и сделалось: обратили внимание туда, откуда поднималась буря, сделали над нею несколько опытов: умысел открылся, исчез обольщающий призрак, обман стал очевиден, узнали лжеца и снова занялись прежним. Пытки и мучения не переменили образа мысли: они только свидетельствовали о слабости правосудия и стыде тирана»23.

Но П-4 существенно отличалась от остальных не только изложением речей В. Г. Годунова и Клешнева. Если в первых публикациях сопроводительные письма подписаны Г. Гримовским, то в П-4 автором донесений выступает польский дипломат Л. Сапега. Более того, написаны они на следующий день после избрания Годунова на царство, вследствие «тайного наставления, недавно из Варшавы нами полученного», тогда как П-1, П-2, П-3 составлены Гримовским на третий день после избрания Бориса Годунова, в соответствии с «данным мне наставлением». Иначе говоря, перед нами вроде бы два разных официальных документа, близкие по содержанию, поскольку рассказывают об одном и том же событии, но написанные разными авторами.

Необходимо отметить, что все публикации «донесений» Гримовского – Сапеги в качестве элемента археографического оформления содержали обширные исторические примечания. В П-1 таких примечаний «переводчика» дано 19, в П-2 – 12, в П-3 – 3, в П-4 – 14. Подавляющая часть примечаний П-2, П-3, П-4 восходит к примечаниям П-1, представляя собой либо их сокращенный вариант (например, без ссылок на источники), либо даже дословное повторение. Вместе с тем имеются и случаи отличия. Так, в П-3 помещены дополнительные примечания, отсутствующие в других публикациях: родословная Годуновых и рассказ о гонениях Бориса Годунова на митрополита Дионисия, взятые из «Истории» Карамзина. Ряд примечаний в П-4 носят более пространный в сравнении с примечаниями в остальных публикациях характер. Таковы примечания о намерении Годунова присоединить Россию к Польше, о смерти Н. Качалова и Д. Битяговского.

Интересно содержание примечаний, которые в П-1 носят наиболее продуманный, систематический характер: они никогда не противоречат в фактическом отношении речам Годунова и Плетнева, а, наоборот, подтверждают все сказанное ими (примечания о Гримовском как секретаре польского посольства, Мстиславских, Шуйских, Романове как советниках царя Федора Ивановича, опалах Вельского, Воротынского и т. д.); подавляющая часть примечаний содержит ссылки на источники: «Летопись о многих мятежах», «Ядро российской истории» Манкиева, так называемую «Подробную летопись», изданную Львовым, Никоновскую летопись, родословные и разрядные книги. Примечания тем самым придавали речам Годунова и Клешнева большую убедительность, достоверность.

Еще за три года до первой публикации «донесений» в «Северном архиве» они стали известны в кругах московских ученых. 13 ноября 1822 г. К. Ф. Калайдович, активно занимавшийся собиранием источников для богатейшей рукописной коллекции графа Н. П. Румянцева, сообщал ему: «На днях я имел удовольствие слышать чтение любопытнейших бумаг. Это донесения секретаря польского посольства Гримовского королю своему, веденные в продолжение 30 лет, относительно исторического и политического состояния России. Оригинальные, на латинском языке записки, принадлежат профессору Московского университета Василевскому, который приобрел оные в Польском Ярослав-це. В первой бумаге, которую читал г. профессор в доме его превосходительства Алексея Федоровича (Малиновского. – В. К.), содержатся две речи: Григория Васильевича Годунова против избираемого царем Бориса и другая – дьяка Клементия (так. – В. К), говоренная в его защиту. Обе исполнены силою чувств и выражений, но первая несравненно превосходнее.

В ней видно тонкое знание сердца человеческого и ясно изображены ухищрения правителя к достижению престола. Григорий Васильевич, обвиняя его в убийстве царевича Дмитрия, разрешает историческое сомнение в отношении сего важного происшествия»24.

Сообщение известного ученого живо заинтересовало Румянцева (его предок, боярин А. А. Матвеев, был одним из позднейших обличителей Бориса Годунова). Со свойственными ему в ученых предприятиях увлеченностью и решительностью граф 28 ноября 1822 г. просил Малиновского: «Описание, каковое мне сделал Константин Федорович Калайдович, рукописи, которую имеет в своих руках профессор г. Василевский, заставляет меня очень желать, чтобы ее перевод и издание с примечаниями не замедлились»25. В ответ на это 11 декабря 1822 г. Малиновский писал: «Издание рукописи, находящейся в руках профессора Василевского, не может вскорости последовать, ибо, как я примечаю, он поджидает появления в свет десятого тома "Истории" Карамзина, чтоб воспользоваться его сведениями для пояснения сего любопытного отрывка»26. Одновременно Малиновский поставил в известность о «донесениях» и Карамзина, который в это время приступил к работе над 10-м томом своей «Истории», посвященным Борису Годунову, и энергично разыскивал через Малиновского новые источники для своего повествования. 11 декабря 1822 г., получив от Малиновского информацию о наличии в Москве донесений Гримовского, он писал ему: «Выдуманные речи Григория Васильевича Годунова и Клешнина не прельщают моего воображения: пусть издает их г. профессор. У нас избрание Борисово описано весьма подробно в государственных бумагах»27.

Скептическое отношение Карамзина к «донесениям» Гримовского было поддержано и П. М. Строевым, который после их первой публикации выступил с критической статьей. По мнению ученого, «донесения» представляют собой «апокрифическое произведение», где отчетливо просматриваются «признаки подлога». Читателям не сообщено, «где, как и кем сыскана рукопись». Непонятно… каким образом автор «донесений» в течение нескольких дней смог написать и перевести на латинский язык такие большие речи, тогда не было «тахиграфов» (то есть стенографов), русские бояре не знали правил риторики. Допустим, размышляет Строев, Годунов приготовил речь свою заранее и Гримовский смог достать ее список, но как смог он записать речь Клешнева, произнесенную экспромтом? В «донесениях» имеется существенная ошибка: А. П. Клешнин назван Клешневым. Строев также замечает явно сфальсифицированный «слог» сопроводительного письма Гримовского к королю – его непохожесть на тогдашний и даже начала XIX в. язык дипломатических депеш. Явно «несообразен с духом времени» и язык речей Годунова и Клешнина. «Кроме того, что риторическая правильность в обеих речах, – пишет ученый, – не сходна ни с каким другим памятником того времени, Клешнин, например, опровергает ученым образом речь Годунова как оратор парламента», употребляя к тому же, вопреки всем известным письменным памятникам конца XVI – начала XVII в., слова и выражения, немыслимые для тогдашней речи русских, ибо те «не имели даже понятий, которые находим в мнимых речах Годунова и Клешнина»28. Откуда, например, в конце XVI в. могло появиться слово «мещанин», какое латинское слово соответствует русскому прилагательному «богатырский» и т. д. Все фактическое содержание речей Годунова и Клешнина полностью соответствует тому, что говорится в известных летописях, здесь нет ни одного какого-либо неизвестного исторического факта. «Из сего, – делает вывод историк, – видно, что речи составлены в новейшее время, в сходственность летописцев»29.

Заключая свой разбор, Строев замечает, что русский путешественник, может быть, действительно где-то нашел «донесения» Гримовского. «Но в наш век, – пишет он, – трудно заставить просвещенных знатоков истории верить выдумкам, ничем не подтверждаемым, не зарученным ученою критикою. По крайней мере, мы вправе почитать записки Гримовского подложными, пока подлинность их не докажется ясными и несомнительными палеографическими и историко-критическими доказательствами»30.

Строевский разбор «донесений» Гримовского представлял собой классический источниковедческий анализ, основанный на логических правилах критики памятников. Не случайно редактор «Северного архива», которого историк еще в начале своей статьи прямо обвинил в неразборчивости публикаций, ничего не смог ему противопоставить и был вынужден промолчать. Но как показали дальнейшие события, оптимизм Строева относительно недолговечной жизни подделки оказался преждевременным.

Вновь в печати сомнения в достоверности «донесений» Гримовского высказал в 1834 г. А. А. Краевский. В рецензии на П-2 он заметил, что речи Годунова и Клешнина, очевидно, являются выдумкой Гримовского, который в угоду Сигизмунду III, врагу Москвы, описал претендента на русский престол самыми черными красками. По мнению Краевского, Гримовский, придумав речи, вложил в них «такие мысли, такие соображения, такие цветы латинской риторики, которые не только тогда, но и спустя, может быть, сто лет после того, никому на Руси не могли прийти в голову. Притом же беспрестанные упреки в цареубийстве, в кознях, коварстве, тайных злодеяниях Бориса едва ли могли быть произносимы тогда столь гласно»31. Обратил внимание Краевский и на разительное отличие ораторского мастерства Годунова и Клешнина. Если речь первого очень эмоциональна и производит сильное впечатление, то второго – кратка и бесцветна. Трудно представить себе, чтобы присутствующие, выслушав ее, согласились с мнением Клешнина, как сообщал Гримовский.

Таким образом, Краевский, не отрицая подлинности «донесений», полагал, что они недостоверны, придуманы одним из очевидцев избрания Бориса Годунова на царство. Именно поэтому он заключал: «донесения» интересны тем, что наряду с другими свидетельствами конца XVI – начала XVII в. (М. Бэра, П. Петрея и т. д.) показывают существование в то время разных мнений о Борисе – «одни хотели в нем видеть изверга, другие видели мудрого благодетеля России»32.

Иначе были оценены «донесения» Гримовского – Сапеги в отечественной печати после их четвертой публикации. В рецензии «Библиографических записок» неизвестный автор подверг сомнению их подлинность. По его мнению, речи Годунова и Клеш-нина должны быть отнесены «к области риторических вымыслов; такие ораторские ошибки были не в характере нашего общественного устройства и не в духе образования, какое получали русские люди той эпохи»33. Кроме того, отмечал рецензент, в «донесениях» имеется ряд исторических несообразностей. Во-первых, следует учесть, что Сапега в 1598 г. не был в Москве, он приезжал сюда в качестве посла в 1584 г. и в 1600 г. Что же касается Гримовского, то о нем ничего не известно. По всей видимости, это – неудачное переложение фамилии секретаря польского посольства 1600 г. Е. Пельгржимовского. Он действительно оставил собственные записки, опубликованные в Гродно в 1848 г., но в них нет ничего похожего на рассматриваемые «донесения».

В заметке Н. В. Сушкова также отмечалось, что «донесения» по своей форме представляют «совершенное подражание классическим речам древних». Обращаясь к П-4, подписанным Сапегой, Сушков допускал возможность его авторства. Но, писал он, как осмелился Гримовский на следующий день отправить аналогичное донесение от своего имени, наконец, как объяснить «одинаковость выражений в двух русских переводах» разных донесений, хотя и повествующих об одном событии? Вопросы, поставленные Сушковым, подразумевали единственный ответ: «донесения» являются фальсификацией позднейшего времени34.

Бодянский, по существу, признал справедливость замечаний Сушкова и фальсифицированный характер «донесений». Однако, подчеркнул Бодянский, от этого «донесения» не утрачивают своего исторического значения. Необходимо выяснить, какие побуждения руководили автором фальсификации, почему он высказал именно в такой форме и именно такие мысли о Годунове. «Решение такого вопроса, – продолжал Бодянский, – может повести к некоторым плодотворным соображениям об отношении Польши к нам вообще, духа польского народа, в особенности высшего сословия, духовенства и пишущего люда. Тогда цель этого сочинения не трудно будет открыть. Еще больше: я даже того мнения, что оно никогда не было писано по-латыни и едва ли даже по-польски кем бы то ни было, Сапегой ли, секретарем Ли его Голятом Гримовским… С этой точки зрения и "Дипломатическое донесение" может быть историческим материалом, что и имелось мною при печатании его»35.

Несмотря на то, что вслед за Бодянским в 1893 г. С. Л. Пташицкий назвал «донесения» «позорнейшей подделкой»36, в том же году известия об этом документе попали в Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. «Все, что делалось в Москве, – сказано здесь, – по кончине царя Федора Ивановича Гримовский доносил своему королю; между прочим, он доставил ему в латинском переводе весьма любопытную речь, которую говорил будто бы Григорий Васильевич Годунов в Государственной думе против избрания на царство своего родственника Бориса Федоровича Годунова, и речь окольничего Клешина (Клешнина. – В К.), произнесенную тогда же в защиту Годунова, его покровителя»".

После публикации в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона «донесения» Гримовского – Сапеги на много десятилетий исчезли из сферы внимания исследователей. Тем более неожиданной и даже сенсационной по трактовке этой подделки можно считать статью И. И. Полосина, опубликованную в 1926 г.38

Охарактеризовав основные работы о «донесениях», Полосин заключил: «Подлог настолько очевиден, что доказательства его излишни». Однако автор продолжил более углубленный анализ подделки, начатый еще Строевым, и пришел к ряду новых выводов. Прежде всего он высказал мысль об отдельном существовании речей В. Г. Годунова и Клешнина. Так, во введении автор обещает представить королю лишь одну речь. В пользу этого говорят и несколько других фактов. Самостоятельность бытования речи Годунова подтверждается случайно сохранившейся в П-2 концовкой – «с латинского», отсутствующей в конце речи Клешнина. Об этом же свидетельствует «двойственность» отношения самого Гримовского к Борису Годунову: сначала он восхищается речью В. Г. Годунова, а затем склонен признать справедливость выступления Клешнина. Составитель или «редактор» «донесений», считает Полосин, не заметил еще одного противоречия. Во введении изобличитель Бориса Годунова именуется Василием Григорьевичем Годуновым, о существовании которого ничего не известно. Во второй же части «донесений» Клешнин спорит с Григорием Васильевичем Годуновым, который, согласно ряду источников, был отравлен своим знаменитым родственником. Иначе говоря, заключил Полосин, речи Годунова и Клешнина написаны разными лицами, возможно, в разное время и, безусловно, с разными целями.

Говоря об этих целях, Полосин обращает внимание на то, что в речи Годунова, в основном построенной на «Новом летописце», имеются существенные дополнения, связанные с гонениями Бориса Годунова на В. В. Голицына. По мнению Полосина, читателям 20-х гг. XIX ь было не трудно догадаться, что в речи Годунова подразумевается не современник Бориса князь В. В Голицын, а князь Александр Николаевич Голицын, отстраненный 15 мая 1824 г. от поста министра народного просвещения и духовных дел в результате многолетней интриги против него графа А. А. Аракчеева. В связи с этим Полосин замечает, что в речи Василия-Григория Годунова очень редко Борис Годунов упоминается по имени; его изобличитель, как правило, пользуется эпитетами «злодей», «змей». Но именно так в придворных антиаракчеевских кругах называли Аракчеева.

Иначе говоря, согласно Полосину, автор речи Годунова, подчеркивая исторические параллели событий конца XVI и начала XIX в., стремился в образе Бориса Годунова нарисовать зловещий портрет временщика Аракчеева. Так, по его мнению, читатели первых десятилетий XIX в. не могли не вспомнить военные поселения, когда Василий-Григорий Годунов восклицал, что в руках Бориса Годунова «вся действительность правительства, дворянства и распоряжение воинства». Картина гонений Бориса Годунова на знатных бояр, нарисованная его критиком, неизбежно должна была напомнить разгром «партии знатных господ»: отстранение от реальной власти в 20-х гг. XIX в. П. М. Волконского, В. П. Кочубея и их сторонников в результате интриги Аракчеева и продвижение его ставленников – И. И. Дибича, Б. Б. Кампен-гаузена, Д. П. Татищева, Е. Ф. Канкрина и др. «Мотив гонения на знатность происхождения, и в частности на князя Голицына, мотив приближения к престолу «злодея», окруженного «толпою бродяг», – пишет Полосин, – протягивает нити от речи Григория Годунова к группе придворной антиаракчеевской по своему настроению знати, именно голицынского круга»39. Пользуясь историческими параллелями XVI в., автор (или авторы), по мнению Полосина, создал памфлет на Аракчеева, «примитивный по своим литературным достоинствам, но выразительный по настроению».

Увидев в «донесениях» и тему протеста, восходящую к декабристским настроениям, Полосин определил их и как памятник декабристской публицистики.

Судьба этого памфлета, по Полосину, могла выглядеть следующим образом. Булгарин, к которому попала фальсификация, прекрасно понял ее направленность. Решившись напечатать подделку в «Северном архиве», он сделал это только для того, чтобы «ответным ударом прочнее закрепить свою политическую репутацию преданного "сына отечества"». Ему, считает Полосин, и принадлежит авторство речи Клешнина.

В этой речи Полосин видит два главных мотива. Первый – политический: утверждение об обязанности каждого гражданина почитать «мудрых правителей». Второй – исторический: стремление в споре с современной историографией (прежде всего с «Историей» Карамзина) реабилитировать Бориса Годунова как исторического деятеля. Булгарин «заставил Клешнина полемизировать со своими собственными историко-литературными противниками и, таким образом, навел исследователя на свой след»40. Апология политической системы Аракчеева и деятельности Бориса Годунова как советника царя Федора, а затем российского самодержца – таковы, по мнению Полосина, мотивы речи Клешнина.

Останавливаясь на времени создания «донесений», Полосин определяет его следующим образом. Речь Василия-Григория Годунова составлена между 15 мая 1824 г. (днем отставки Голицына) и началом ноября 1825 г. (публикацией в «Северном архиве»). Если же замечание Василия-Григория Годунова об «обители», в которую заключил себя Борис накануне избрания его царем, связать с отъездом Аракчеева в свое имение в Грузино в связи с убийством его любовницы Настасьи Мининой, то написание речи Годунова отодвигается ко времени после 10 сентября 1825 г. Речь Клешнина соответственно была создана между 10 сентября – началом ноября 1825 г.

Статья Полосина подводила итог столетней истории подделки. В ней был убедительно показан процесс составления «донесений» Гримовского разными авторами, памфлетный характер документа. Вместе с тем ряд выводов Полосина оказался плодом его увлеченности собственной концепцией. Впрочем, определенную роль сыграла не только увлеченность автора. Вспомним, что свою статью Полосин опубликовал в 1926 г., когда исторические параллели могли быть связаны уже с иным историческим деятелем. Для мыслящих людей этого времени карьеры Годунова и Аракчеева приобрели уже зловещий смысл в связи с фигурой И. В. Сталина – вольно или невольно Полосин своей статьей указывал на новые исторические параллели, не менее злободневные, чем в начале XIX в.

Очевидно, трактовка Полосиным «донесений» как вышедшего из голицынского окружения памфлета на Аракчеева и булгаринского ответа на него и сегодня нам представлялась бы вполне убедительной, по-своему интересной и важной с точки зрения общественно-политической борьбы в начале XIX в. и в 20-х гг. XX в., если бы не необходимость внесения в нее некоторых коррективов.

В рассуждениях Полосина одно из центральных мест занимает определение времени создания «донесений». К сожалению, оно оказалось не просто неточным, но и неверным по существу. Выше мы привели оставшиеся неизвестными Полосину факты бытования и речи Василия-Григория Годунова, и речи Клешнина уже в ноябре 1822 г. Следовательно, отпадает предположение и о связи речи Годунова с отставкой Голицына, и об авторстве ответной речи, что ставит под сомнение и саму трактовку «донесений» Полосиным.

Это заставляет нас вновь обратиться к их рассмотрению. Отметим, что все публикации воспроизводили перевод не оригинала «донесений», а списков, находившихся в разных руках: П-1 найден в Варшаве неизвестным русским путешественником; П-2 получен Корниловичем от бывшего новгородского губернатора Целова; П-4 достался Бодянскому от неизвестного лица. Неясно только происхождение П-3. Само по себе это ни в коей мере не может считаться признаком подложности «донесений». Однако бросается в глаза, что все публикации в своей основе восходят к первой и имеют отчетливые черты переработки – дополнения или сокращения П-1. Так, например, появившаяся в П-2 вставка о «земледельцах», которые «с недавнего времени» придавлены «железною рукою самовластия к земле», своим источником имела 10-й том «Истории государства Российского» Карамзина. В нем упомянут не дошедший до нас указ 1592 или 1593 г. об отмене свободного перехода крестьян и указ 1597 г., в котором назывался указ 1592 – 1593 гг. По мнению Карамзина, тогда, в 1592 или 1593 гг., был запрещен переход крестьян41. Особенно решительно текст П-1 был переделан в П-4. Автор П-4 показывает гораздо большую осведомленность в событиях русской истории конца XVI в., черпая ее из «Истории» Карамзина или, возможно, из труда С. М. Соловьева. О его эрудиции в области греческой, римской истории и мифологии мы уже говорили выше. Он широко оперирует такими понятиями, как «мнение народное», «орудие» (машина) и т. д

Иначе говоря, мы должны признать, что по крайней мере со времени публикации «донесений» в 1825 г. в печатной, а возможно, и в рукописной традиции они неоднократно перерабатывались, что в наибольшей степени отразилось на П-4. Следовательно, для решения вопроса о подлинности «донесений» мы должны прежде всего обратиться к П-1 как списку, наиболее близкому к неизвестному нам оригиналу.

Даже его беглое чтение обнаруживает наличие многочисленных неологизмов, невозможных как для русского, так и польского оратора или писателя XVI – XVII вв. Среди них – «потух патриотизм в Греции», «правление», «опыты», «колосс», «отечество», «словарь», «общественное делопроизводство», «боги древнего идолопоклонства», «мстительный демон», «слезы крокодиловы», «волшебный фонарь» и т. д., которые лишь условно можно отнести на счет попыток переводчика конца XVIII – начала XIX в. модернизировать имевшийся перед ним древний латинский текст записей устных речей Годунова и Клешнина. Однако и эта условность тотчас исчезает, если мы вспомним, что именно эти и другие неологизмы являются своеобразными «опорами» в рассуждениях Годунова и Клешнина. Без них «донесения» потеряли бы не только свою содержательную специфику, но и пафос, публицистичность.

П-1, как и последующие публикации, содержит ряд экскурсов в область древнегреческой и древнеримской истории с весьма широкими и несвойственными XVI или XVII в. историческими обобщениями. «Величие Греции и Рима с тех пор поколебалось, – рассуждал, например, Годунов, – как стали уклоняться от строгого наблюдения сей истины (быть гражданином. – В. К.) и истолковали ее наоборот. Гибельны были следствия сего заблуждения. Вскоре выгоды частные взяли перевес над выгодами общественными; восклицания корысти заглушили голос любви к Отечеству; повреждение нравов не препятствовало порыву страстей; число продажных душ увеличилось; потух патриотизм в Греции; в Риме не видно стало ничего римского… Наконец, преступления и пороки, терпимость злодеяния и бесчеловечия приблизили минуту разрушения сих колоссов, которая и теперь еще изумляет нас»42.

Не отстает в эрудиции от Годунова и Клешнин. Человеку недалекому, говорит он, «непонятно, каким образом колосс Родосский может стать одною ногою посреди океана, а другою ступить на берег, но так шествуют к величию мужи, назначенные промыслом располагать судьбою народов»43. Объясняя отсутствие Бориса Годунова при своем избрании, он упоминает «одного славного римлянина» (очевидно, Сципиона Африканского. – В. К.), который в ответ на несправедливые обвинения уничтожил документы, подтверждающие его невиновность44.

Строго говоря, эти и другие рассуждения людей конца XVI в. могли быть результатом свободного перевода позднейшего времени, наконец, даже плодом немыслимой для XVI в. образованности секретаря польского посольства, расцветившего простые речи русских сановников. Поэтому мы должны признать их лишь второстепенными признаками недостоверности «донесений», имея в виду, однако, что они составляют весьма значительную часть речей Годунова и Клешнина.

Поэтому посмотрим на фактическую сторону «донесений». Здесь речь идет о Земском соборе, состоявшемся 17 февраля 1598 г. Упоминаемые в «донесениях» боярин Василий-Григорий Годунов и окольничий Андрей Петрович Клешнев (Клешнин) – реальные исторические лица. Клешнин был одним из ближайших к Борису Годунову людей, входил в состав следственной комиссии по делу о смерти царевича Дмитрия, в ряде источников обвинялся в причастности к его убийству. Он вполне мог выступить на соборе в защиту Бориса Годунова. Что же касается Годунова, то здесь дело обстоит сложнее. Василий Григорьевич Годунов – лицо сравнительно малоизвестное для XVI в. В «Летописи о многих мятежах», а вслед за ней и в «Ядре российской истории» А. И. Манкиева сказано, что он был отравлен Борисом Годуновым за противление его избранию на царство. Другими источниками это не подтверждается. Нет никаких подтверждений и факту, изложенному в П-1, о поддержке его выступления на соборе князьями Воротынскими. В «Новом летописце» и Никоновской летописи сообщается, что избранию Бориса Годунова противились князья Шуйские. Однако, пожалуй, самое главное заключается в том, что многочисленные источники, рассказывая о политической борьбе накануне собора, ни разу не упоминают о каких-либо выступлениях против Бориса Годунова на самом соборе.

Бросается в глаза и еще одна немаловажная деталь – чрезвычайная скудность рассказа в «донесениях» о пути Бориса Годунова к власти. По существу, в речах Годунова и Клешнина нет ничего, что не могло быть известно в конце XVIII – начале XIX в. образованному человеку из исторических сочинений и опубликованных источников о возвышении и царствовании Бориса Годунова. В главном – в вопросе о его причастности к смерти царевича Дмитрия – оба оратора, по существу, ограничились риторикой, не приведя ни одного нового факта, который бы не был известен на рубеже XVIII – XIX вв. Василий-Григорий Годунов, обвиняя Бориса в причастности к убийству Дмитрия, как указывалось выше, приводит следующие доказательства: признание «мучимых совестью убийц»; «жестокое наказание» жителей Углича, показывавших на убийство царевича; насильственное пострижение вдовствующей царицы, матери Дмитрия, и заточение ее братьев. В свою очередь, Клешнин, не только современник событий в Угличе, но и непосредственный участник их расследования, призывая «иметь надлежащее сведение о всех сопровождающих оное обстоятельствах», не смог привести ни одного фактического довода против обвинений Василия-Григория Годунова. Он даже не знает о существовании следственного дела об убийстве царевича, ограничиваясь следующими аргументами: нельзя верить слухам, порожденным праздностью или озлоблением против «правительствующих особ»; Борис Годунов обладал реальной властью, и ему не нужно было проливать кровь царевича; В. Шуйский может подтвердить непричастность Бориса Годунова к смерти Дмитрия, поскольку «дело сие исследовал со всяким подобающим благоразумием и рассудительностью». Видимо, именно поэтому соответствующее реальным источникам указание на противодействие избранию Бориса Годунова со стороны Шуйских в «донесениях» изменено на сопротивление со стороны Воротынских.

Таким образом, дипломатические «донесения» Гримовского не содержат ни одного факта о событиях русской истории конца XVI в., который не был бы известен в начале XIX в. Они обращают на себя внимание другим: пространными рассуждениями о «должности» царя, власти самодержца и ее пределах, его государственных и личных качествах, критериях оценки его деятельности, «народном благе» и т. д. Содержащиеся в речах Василия-Григория Годунова и Клешнина идеи на этот счет, используемая ими терминология изобличают в авторе (авторах) «донесений» человека, хорошо знакомого с идеологией «просвещенного абсолютизма».

Он решительный сторонник сохранения «коренных законов общежития», прежде всего в той их части, которая связана с «неотъемлемостью собственности» и «личной безопасностью». Далее, по его мнению, в благоустроенном обществе каждый человек обязан быть гражданином, то есть любить Отечество, «общественные выгоды» ставить выше личных, быть нетерпимым к злодеяниям. Горе тому государству, восклицает автор словами Василия-Григория Годунова, в котором нет таких граждан: «Надлежит ожидать страшного переворота, дабы все стало паки на своем месте»45.

В речах Годунова и Клешнина при всей противоположности оценок Бориса Годунова, по существу, речь идет об одном: каким должен быть «идеальный монарх». Важнейшие черты такого монарха – кристальная честность, доброта, умение вести государственные дела с учетом мнений своих мудрых советников, постоянная забота о «благе подданных», щедрое вознаграждение последних, учет «мнения народного», энергичные и постоянные занятия делами безопасности государства.

Прежде чем остановиться на времени, авторе и, самое главное, мотивах, которыми он руководствовался при создании своей фальсификации, отметим ряд обстоятельств.

Согласно «донесениям» Гримовского, в конце XVI в. в палате патриарха перед участниками собора проходило свободное «словопрение» двух светских государственных деятелей по чрезвычайно важному для судеб государства вопросу – о кандидатуре на русский трон.

Два действующих лица «донесений» по всем правилам ораторского искусства убеждают присутствующих как бы проголосовать за или против Бориса Годунова. Земский собор 1598 г. в «донесениях» выглядит своеобразным парламентом. В этом нельзя не видеть стремления автора фальсификации подчеркнуть наличие демократических традиций в русской истории, что могло бы свидетельствовать о демократических взглядах самого автора. Однако ход и результаты заседания Земского собора в его интерпретации выглядят двусмысленно. В самом деле, присутствующие на соборе явно поступают эмоционально, под воздействием сиюминутных настроений: сначала, выслушав речь Василия-Григория Годунова, они изображают «всеобщее негодование» против Бориса Годунова, а затем, послушав Клешнина, тотчас меняют свое мнение на противоположное. Иначе говоря, автор как бы подчеркивает нестабильность «мнения народного», стихийность решения такого важного вопроса, как избрание на царство. Не было не только единодушия в этом деле, как бы говорит он, но и достаточной продуманности, взвешенности в окончательном решении. Автор подделки не склонен идеализировать демократические традиции в русской истории. Он как бы заставляет читателей «донесений» поразмышлять над тем, что стоило России свободное избрание на царство Бориса Годунова.

По существу, в «донесениях» предложены и два подхода к оценкам исторических деятелей. Если для Василия-Григория Годунова характерно оперирование нравственными категориями, то его оппонент склонен выступать с позиций гражданского и уголовного права как адвокат Бориса Годунова. В этом просматривается не только «двойное» авторство, но и своеобразный литературный прием, ответ на дискутировавшийся в первой четверти XIX в. в исторической литературе вопрос о применимости нравственных и правовых критериев при рассмотрении действий исторически значимых людей прошлого46.

Переписка членов Румянцевского кружка содержит важные детали о включении «донесений» в общественный оборот. Во-первых, уже в ноябре 1822 г. «донесения» стали известны в Москве, то есть известна дата, позже которой они не могли быть созданы. Во-вторых, появление «донесений», по крайней мере в Москве, связано с профессором политического и народного права Московского университета Д. Е. Василевским. Сын священника Калужской губернии, он родился в 1781 г., в 1805 г. по рекомендации Сперанского был направлен на учебу в Педагогический институт в Петербурге, который окончил з 1809 г. со степенью магистра философии. В 1819 г., уже будучи доктором философии, по рекомендации министра народного просвещения и духовных дел князя Голицына Василевский был отправлен на три года в Германию и Францию и по возвращении в 1822 г. стал профессором Московского университета.

Остаются неясными два вопроса. Первый: действительно ли Василевский обладал, как пишет Калайдович, оригиналом записок Гримовского – ведь в 40-х гг., как отмечалось выше, они хранились в библиотеке В. Пусловского? Вопрос второй: Калайдович говорит о том, что речь в защиту Бориса Годунова говорил дьяк Клементий, тогда как и в «донесениях» Гримовского, и в письме Карамзина к Малиновскому упоминается окольничий Клешнин. Была ли здесь ошибка Калайдовича (хотя в это поверить трудно), или же перед нами прямое указание на доработку «донесений» Гримовского? В настоящее время ответить на эти вопросы невозможно.

«Донесения» Гримовского, и прежде всего речь Василия-Григория Годунова, произвели сильное впечатление на читателей в России. Вплоть до выхода X – XI томов. «Истории государства Российского» Карамзина русская общественная мысль не знала столь яркого публицистического, выполненного по всем правилам ораторского искусства изобличения Бориса Годунова. «Донесения» стали известны общественности до выхода этих томов, развивая, как нам кажется, те двойственные оценки Бориса Годунова, которые были даны Карамзиным в его ранней работе «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице», опубликованной на страницах «Вестника Европы» в 1803 г.

В «Исторических воспоминаниях» Карамзин своеобразно попытался рассказать читателям о Годунове. С одной стороны, он высоко оценил государственную деятельность Бориса Годунова до и после его избрания на русский престол. С другой – он не отрицает властолюбия Годунова, даже говорит о его жестокости. Вместе с тем будущий историограф поместил в этой статье любопытный пассаж. Размышляя над могилой Годунова, он писал: «Кто не остановится тут подумать о чудных действиях властолюбия, которое делает людей великими благодетелями и великими преступниками? Естьли бы Годунов не убийством очистил себе путь к престолу, то история назвала бы его славным государем; и царские его заслуги столь важны, что русскому патриоту хотелось бы сомневаться в сем злодеянии: так больно ему гнушаться памятью человека, который имел редкий ум, мужественно противоборствовал государственным бедствиям и страстно хотел заслужить любовь народа! Но что принято, утверждено общим мнением, то делается некоторого рода святынею; и робкий историк, боясь заслужить имя дерзкого, без критики повторяет летописи. Таким образом история делается иногда эхом злословия… Мысль горестная! Холодный пепел мертвых не имеет заступника, кроме нашей совести: все безмолвствует вокруг древнего гроба! Глубокая тишина его прерывается только благословениями или проклятиями идущих мимо и читающих гробовую надпись. Что есть ли мы клевещем на сей пепел; естьли несправедливо терзаем память человека, веря ложным мнениям, принятым в летопись бессмыслием или враждою?…Но я пишу теперь не историю; следственно, не имею нужды решить дела и, признавая Годунова убийцею святого Димитрия, удивляюсь небесному правосудию, которое наказало сие злодейство столь ужасным и даже чудесным образом»47.

Нетрудно заметить, что «донесения» в речах Василия-Григория Годунова и Клешнина, по существу, иллюстрировали эти противоречивые размышления Карамзина о принципах оценки деятелей прошлого. Более того, в «донесениях» мы обнаруживаем заимствования из статьи Карамзина. Именно здесь упоминались «приятная наружность» Годунова, его «мудрая деятельность, благоразумная политика в рассуждении иностранных держав, правосудие внутри государства, ласковое обхождение с боярами и щедрость к народу», которыми он «заслужил общее уважение и любовь». Именно здесь Карамзин заметил, что почти все преступления Бориса Годунова – «мнимые», которые кажутся ему «нелепостями, достойными грубых невежд, которые хотели злословием льстить царствующей фамилии Романовых». Все эти оценки мы легко находим в речи Клешнина.

С другой стороны, и в речи Клешнина обнаруживаются параллели со статьей Карамзина, который также говорит о «хитрости», «страстном властолюбии» Бориса Годунова, «слабости» царя Федора, которая открыла Борису «дальнейшие виды властолюбия», его «беспокойной подозрительности в рассуждении некоторых знатных фамилий», «терпимости к шпионству» и т. д.

В речи Василия-Григория Годунова есть и почти прямое заимствование из статьи Карамзина:

Карамзин48

Будучи только 17-м членом Тайного Совета (он состоял из 31 человека), он сделался единственною его душою: одних удалил, других преклонил на свою сторону и властвовал в России.

«Донесения»49

Управляя всеми государственными делами сам, ничего себе не приписывал; все относил к царскому Тайному совету, из тридцати одной особы состоящему, на коем долженствовали быть рассматриваемы всякие учреждения, касательно внутреннего благоустройства. Но мужи, долженствовавшие заседать в сем совете, означали одно лишь отвлеченное число, из коего делал он полезное для себя извлечение; занимая 17-е место на бумаге, представлял на самом деле лицо первого государственного человека.

Если верно наше предположение об использовании анонимным фальсификатором статьи Карамзина, нетрудно определить крайнюю раннюю дату создания «донесений». Статья Карамзина увидела свет на страницах «Вестника Европы» в 1803 г. Второй раз она была опубликована в 9-м томе «Сочинений Карамзина», вышедшем в Москве в 1820 г. Таким образом, 1803 – 1822 гг. – наиболее вероятное время написания «донесений».

Чем было продиктовано их создание? Нам кажется, одну из побудительных причин указал сам автор в сопроводительном письме к переводу речи Василия-Григория Годунова. «В самом деле, – писал он, – что может сравняться с удовольствием видеть в наши времена человека, не допускающего на престол злодеяние, противополагающего величие души желанию многочисленной толпы искателей, жаждущих чести быть при дворе нового властителя первейшими из рабов?»50 Итак, симпатии автора явно на стороне Василия-Григория Годунова, а не Клешнина, которого в этом же письме он прямо называет «тайным сообщником дум Бориса Годунова». Василий-Григорий Годунов в речи как бы развивает главную мысль сопроводительного письма Гримовского. «О россияне! – восклицает он. – До чего мы дожили. Между нами есть уже люди, которые привыкли взирать сухими очами на трогающее изображение плачущей невинности, не дорожат царской кровью, издеваются над гонимою добродетелью, играют святостью законов, забавляются злополучием сограждан своих»31. Иначе говоря, автор скорбит о падении нравов в русском обществе, считая главным виновником этого Бориса Годунова. Он как бы призывает читателей подумать над тем, во что обернулось это падение в последующие годы: польско-шведская интервенция, крестьянские волнения, династический кризис, реальная угроза потери национальной независимости. Могло ли каким-то образом проецироваться представление о падении нравов в конце XVI столетия на начало XIX в.? Чтобы ответить на этот вопрос, вспомним «Записку о древней и новой России». Характеризуя нравы начала XIX в., Карамзин, например, писал в ней: «Ждут доносов, улики… Доносят плуты – честные терпят и молчат, ибо любят покой… Указывают пальцем на грабителей и дают им чины, ленты в ожидании, чтоб кто на них подал жалобу…»52

Уникальность, неповторимость фальсификации «донесений» Гримовского в первой четверти XIX в. определялись тем, что они затронули целый клубок общественно значимых событий и явлений русской жизни этого времени. Фигура Бориса Годунова, история его царствования – один из ключевых вопросов отечественной общественной мысли, связанный с представлениями об исторических судьбах, настоящем и будущем России. Автор фальсификации, возможно руководствуясь каким-то одним мотивом при изготовлении подделки, вольно или невольно затронул более широкий круг проблем. Здесь легко просматриваются попытки вымышленным историческим документом откликнуться на придворную борьбу начала XIX в., нарисовать образ «идеального монарха» в соответствии с идеологией просвещенного абсолютизма, ответить на дискутировавшийся в историографии вопрос о критериях оценки исторических деятелей. Подделка оказалась удивительно сложным для прочтения ее «задних мыслей» документом. Из-за многоплановости «донесений» – по задумке ли автора, в силу ли причин объективного характера – подделка и сегодня не может считаться объясненной до конца. Ее жанр и форма оказались на редкость пластичны, открывая возможность обновления содержания в соответствии с политически злободневными проблемами времени ее очередного появления перед читателями. Да, искра таланта не чужда фальсификаторам исторических источников.