ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Глава тринадцатая
«ДА ПОСТЫДЯТСЯ И ПОСРАМЯТСЯ ВСИ, ГЛАГОЛЮЩИЕ НА НЬ»

Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать.

П. Я. Чаадаев. Отрывки и афоризмы

Эту главу мы начнем с небольшого рассказа о жизни и деятельности Ивана Петровича Сахарова (1807 – 1863 гг.), человека заметного и в русской истории первой половины XIX в., и в отечественной историографии этого времени. Врач по профессии, историк и этнограф по увлечению, он, обладая поразительной работоспособностью, едва ли не фанатичной приверженностью к истории Тульского края, уроженцем которого являлся, сделал немало для развития краеведения, изучения всевозможных древностей, становления русской этнографии и археологии. Начав свой путь в исторической науке с небольшой статьи в московском журнале «Галатея» о тульских достопримечательностях, Сахаров вскоре был признан в кругах столичной и московской интеллигенции как знаток прошлого и современного русского быта, стал вхож в дома известных московских и петербургских ученых, сделался активным членом Московского общества истории и древностей российских и других научных объединений России, возникших в 40 – 50-х гг.

Его энергии, научным замыслам и настойчивости в их последовательном осуществлении нельзя не позавидовать. После серии небольших статей и публикаций исторических источников Сахаров выступил с рядом крупных изданий. В 1836 – 1837 гг. из-под его пера выходят три тома «Сказаний русского народа о семейной жизни своих предков», в 1841 г. появляются подготовленные им к изданию «Русские народные сказки», через год – «Русские древние памятники». В последующие годы эти книги неоднократно переиздавались. Сахаров выступает с проектами собирания фольклора, древнерусских надписей, составления родословных, словарей писателей, ученых, общественных деятелей и пр., выпускает ряд новых книг1. На его труды появились многочисленные восторженные отклики, их замечает и благосклонно оценивает Николай I.

Избранная Сахаровым проблематика исследований – история и современное состояние народной культуры, быта, многочисленных проявлений народного духа – находилась на главном пути развития общественной мысли и отечественной историографии. Благодаря изысканиям Сахарова русская бытовая культура с суевериями, скоморошьим весельем, пословицами и поговорками, песнями и сказаниями становилась известной и доступной, общественно значимой. Его усилия в этих направлениях высоко ценились В. Г. Белинским, Н. Г. Чернышевским2, положительно характеризуются современными исследователями3.

К концу жизни Сахаров заслуженно мог гордиться сделанным. Но сегодня нам небезразлично и то, что научные изыскания Сахарова совпали едва ли не с пиком активного внедрения официальной идеологией в общественное сознание России известной уваровско-николаевской триады «православие, самодержавие, народность» как исконных устоев могущества и процветания российской государственности. Сахаров не просто не смог избежать в своей деятельности воздействия этой идеологии, но и оказался ее сторонником и пропагандистом. «Русская народность смело и торжественно провозглашается в России», – с радостью заявлял он, наблюдая за внутренней политикой Николая I. «Россия начала возвращаться к основным русским началам после двухсотлетнего испытания, после сознания своих сил, своих нужд», – констатировал Сахаров4.

В его рассуждениях звучали и националистические нотки. Русский народ в представлении Сахарова являлся едва ли не единственным в мире «историческим народом». Испытав на себе «переворот… для направления к революции», задуманной в России «французскими тварями» и «немецкими бродягами», он должен возвратиться к исконным патриархальным устоям и тем самым найти силы для выполнения своей исторической миссии.

И Сахаров старательно делал все, чтобы изучать и пропагандировать эти устои. «Ходя по селам и деревням, – писал он в своих воспоминаниях, – я вглядывался во все сословия, прислушивался к чудной русской речи, собирал предания давно забытой старины…»5 Ему казалось, что «ложное просвещение», наступавшее из Европы на страну с истинными добродетелями и грозившее «страшной бедой нашему отечеству», можно будет остановить возрождением национального народного духа на основе идей православия, самодержавия, народности.

Несмотря на огромную эрудицию и работоспособность, Сахаров остался историком-самоучкой. Факт этот тем не менее не может не породить чувства уважения к человеку, сумевшему и по уровню знаний, и по пониманию профессионального мастерства встать почти в один ряд с известными учеными того времени. Но Сахаров не смог в своем искреннем увлечении русской стариной, современным ему русским бытом остановиться у той черты, которая отделяет фантазию от истинного знания. К этому его подталкивали и своеобразно понимаемый патриотизм, и восторженно-умилительное преклонение перед разрушавшимися на его глазах патриархальными устоями.

Есть основания полагать, что Сахаров преступил эту черту не сразу и не без внутренних колебаний и опасений перед возможными скандальными разоблачениями. Первым шагом в этом направлении, видимо, следует считать поправки, которые он решил делать в издаваемых оригинальных записях русских народных песен. Поначалу Сахарову казалось, что нет никакого криминала в исправлении «ошибок» устного народного творчества, в том числе песен, с его точки зрения, обраставших за столетия всевозможными искажениями. Он видел свою задачу не только в том, чтобы издать эти песни, но и «очистить» их от имевшихся, на его взгляд, неточностей. Так, в песне об осаде Волока и Карамышеве он заменил «по смыслу» Волок на Псков, а Карамышева – на И. В. Шуйского. И попал впросак: оказалось, что народная песня точней отразила реалии прошлого, нежели ее издатель6.

Но если в случае с народными песнями поправки еще можно было бы как-то понять и объяснить стремлением добраться до их подлинных текстов, что не отрицается фольклористикой ни того времени, ни современной, то «операции», проделанные Сахаровым с русскими народными загадками, никак нельзя оправдать. Его публикация загадок7 долгое время рассматривалась как вполне достоверный источник, пока в 1905 г. ее не проанализировал Н. Н. Виноградов. И выяснилась убийственная для уже умершего издателя картина. Из 240 опубликованных загадок 160 после Сахарова не встречались в народной среде и являлись, по выражению Виноградова, «беспаспортными бродягами». О 53 из них мы скажем ниже. Остальные же 107 были сознательно искажены Сахаровым. Иногда, казалось бы, небольшие поправки приводили к печальным результатам. Так, например, существует с детства известная загадка о серпе: «Маленький, горбатенький, / Все поле обежал». Сахаров заменил «поле» на «пол», и получилась новая, не существовавшая в народном творчестве загадка с отгадкой «веник»8.

Однажды встав на этот путь, остановиться уже нелегко. Сахаров действовал все смелее в своих подделках, одновременно разрабатывая систему их «прикрытия». Разоблачить фальсификации памятников устного народного творчества гораздо сложнее, чем памятников письменности, но Сахаров решается и на подлог последних. В публикуемых подлинных текстах письменных исторических источников он делает ряд поправок, изменяя их по своему разумению. Можно полагать, что и здесь он руководствовался благородной задачей «очищения» памятников, как и в случае с загадками.

Однако характер, направленность таких «исправлений» говорят совсем о другом. Сахаров не просто фантазировал в таких случаях, как другие, он домысливал и по своему разумению редактировал оригинальные тексты источников. Например, ему принадлежит заслуга издания одного из первых сборников древнерусских путешествий9. Но с имевшимися в его распоряжении текстами издатель по крайней мере в двух случаях поступил, мягко говоря, очень свободно. В издании Хождения Стефана Новгородца появилась вставка о том, как путешественник встретил в Царьграде своих земляков-новгородцев, занимавшихся в Студийском монастыре переписыванием книг. Такого известия нет ни в одном сохранившемся до наших дней списке Хождения. Понятно, почему Сахаров решился на его сочинение: этим подчеркивался авторитет русских книжников в одном из центров христианства, каким был Царьград.

В этом же издании, в публикации «Хождения в Царьград дьякона Троице-Сергиева монастыря Ионы Маленького», Сахаров пошел еще на один подлог. Он изобрел концовку Хождения: о том, как паломник Иона возвратился в сентябре 1652 г. в Москву и «оттоле в обитель святого Сергия. Еще видех очима своима, то и написах на почитание верным. Аминь». Это придавало законченность не только всему произведению, но и создавало общее впечатление завершенности предприятия Ионы. И вновь фальсификатор оказался нерасчетлив в своем подлоге: из официальных документов видно, что Иона прибыл в Москву в ноябре 1652 г., а его дальнейшая судьба неизвестна10. С еще большей свободой делал Сахаров мелкие поправки, иногда удачные, в большинстве случаев не очень, а нередко и вовсе искажающие смысл памятников. Так, в том же «Хождении» Ионы Маленького он исправил «мски» на «лошаки», «рундуку» – на «руднику», правильные чтения «а где мрамором», «Иоавов», «пойдохом не-множе» – на неверные: «пол мраморян», «Иаков», «вздыхом немного» и т. д."

Ту же манеру домыслов, поправок можно обнаружить и в изданных Сахаровым памятниках русского былевого эпоса12. Например, вопреки показаниям подлинного народного эпоса са-харовская публикация непременно поселяет и хоронит русских богатырей Добрыню, Илью Муромца, Микулу Селяниновича в Киеве – очевидно, согласно представлениям издателя герои-богатыри обязательно должны были быть связаны с центром древнерусских святынь, в том числе религиозных. В противоречии с реалиями устного народного творчества памятники, опубликованные Сахаровым, включают части летописных записей, массу ласкательных слов, типа «добрыих», «сладкиих», «словечушко» и т. д.13, опять-таки исходя из его собственных представлений о том, какой должна быть «чистая» народная речь предков.

Поправляя тексты подлинных памятников, нередко дополняя их плодами собственного сочинительства, Сахаров не мог не думать о том, как скрыть подделки. И он сделал еще один шаг: начал выдумывать источники своих фальсифицированных публикаций – якобы неизвестные еще исследователям рукописи, находящиеся в его библиотеке или в библиотеках современников. Так, издавая «Хождение» Ионы Маленького, он сообщил, что оно извлечено из рукописи XVII в., хранящейся в его собственной библиотеке. И снова Сахаров попал в неудобное положение. Много лет спустя на эту публикацию обратил внимание С. Долгов. Он сравнил изданный Сахаровым текст с текстом «Хождения», опубликованным до Сахарова М. А. Коркуновым. В результате выяснилось, что сахаровский текст из «рукописи XVII в.» представляет собой почти буквальную перепечатку коркуновского. Явно торопясь, Сахаров не только воспроизвел знаки препинания, ошибки, опечатки издания Коркунова, но даже передал без изменений слова, напечатанные в коркуновском издании с переносом на следующую строку14.

В конце концов Сахаров изобрел и еще более «авторитетный» источник своих подделок. В пятой части «Песен русского народа», изданной спустя год после выхода в свет первой, он упомянул о некоей «Рукописи Вельского», содержавшей, по его словам, сказания и былины15. В 1841 г., публикуя «Русские народные сказки», часть которых была, якобы, позаимствована из этой рукописи, Сахаров сообщил о ней более подробные сведения: «Писана в поллист, скорописью, разными руками в XVIII веке. Впереди всего были почти все без разделения помещены былины, а после их сказки. Вельский, постоянный житель города Тулы, как сам сказывал мне, получил эту рукопись из дома Демидова и что один рассказ: о Алексее Божием человеке, внесен был им самим в рукопись по напеву слепца. Из этой рукописи Вельского все былины буквально перепечатаны, сказки же помещаю теперь. Всех сказок было: Добрыня Никитич, Василий Буслаевич, Илья Муромец, Акундин, о семи Семионах… Все эти сказки, удержавшие вполне наш чистый народный язык, были приняты мною за основание текста. По крайней мере, доселе не видел ничего лучшего ни сам я, ни кто-либо другой»16.

Разумеется, ни современникам Сахарова, ни последующим исследователям не известна никакая «Рукопись Вельского». Сахаров ее выдумал. На самом деле его публикации имела источником не эту мифическую рукопись, а Сборник Кирши Данилова, изданный в 1818 г. К. Ф. Калайдовичем по подлинной рукописи XVIII в., которая во времена Сахарова считалась утраченной. Былины из «Рукописи Вельского» оказались удивительно схожими с текстами из Сборника Кирши Данилова. Сахаров, следуя за публикацией Калайдовича, повторил даже пропуски этого издания, сделанные по цензурным соображениям, хотя и не упустил возможности «подправить» тексты. Примечательно, что «Рукопись Вельского» сохранила только сказки, ставшие известными ранее. Исключение составили сказка о гуслях и сказка об Акундине, на которой мы остановимся позже.

Из предисловия Калайдовича к изданному им памятнику русского былинного эпоса Сахаров знал, что к созданию или сохранению Сборника Кирши Данилова имел отношение А. Н. Демидов. Именно поэтому в легенде о «Рукописи Вельского» появилась фамилия этого заводчика. Тем самым Сахаров связывал свой подлог с лицом, причастным к реальному памятнику фольклорных записей XVIII в. Более того, не раз критически высказываясь об этих записях, Сахаров тем самым хотел поднять авторитет «Рукописи Вельского», а значит, и своих публикаций как более достоверных по сравнению со Сборником Кирши Данилова.

Задачам «прикрытия» фальсификаций служил и еще один прием. Публикации Сахарова снабжены многочисленными примерами, критическими обзорами предшествующих изданий памятников, правилами их публикации, обширными вступительными статьями. Он, например, сообщает читателям, что «порча сказок достигла до невероятной степени», обвиняя в этом почему-то немцев, указывает на необходимость искать авторитетные списки и записи устного народного творчества и т. д. Иначе говоря, Сахаров всячески старается продемонстрировать научный характер своего «творчества».

Увеличивая число подделок, Сахаров одновременно усложнял и их формы. От поправок подлинных текстов, от ссылок на мифические рукописи он перешел к изготовлению цельных фальсификаций самих исторических источников. Выше мы отмечали, что в изданном им сборнике русских народных загадок 53 представляли собой либо зафиксированные только им одним загадки на известные в фольклоре темы, либо загадки, оригинальные по разработке темы. Например:

У нашего Дениса

Сломалась ось,

И таратайка врозь

(с отгадкой: «вьют веревки»).

С размахом и азартом Сахаров на свой вкус и по своим понятиям сочинял загадки, используя при этом и подлинные образцы народного творчества. Зная, например, загадки, неприличные по смыслу, но с приличными отгадками, и наоборот, понимая сложности с их опубликованием, он шел на их модификацию. Скажем, в загадке «Сидит птица Салога, / Нету крыльев, ни хвоста. / Выше пояса не летает, / А по четверти куска глотает» (с неприличной отгадкой) – ему понравился своей выразительностью образ «птицы Салоги». В фальсификации он использовал этот образ, дополнив его частью общеизвестной загадки о глазе («Кругло, горбато, / Около космато, / Придет беда, – / Потечет вода») и собственной фантазией. В результате получилась новая загадка о глазе:

Сидит птица Салога,

Без крыльев, без хвоста;

И космата и горбата,

Куда ни взглянет,

Правду скажет17.

Целиком подделанным сочинением Сахарова стала и сказка об Акундине, якобы почерпнутая им все из той же «Рукописи Вельского» и впервые опубликованная в 1841 г. на страницах газеты «Северная почта»18. В ней речь идет о жителе Новгорода XII в. Акундине, которому надоели воинские походы, и он решил странствовать по России. Едва ли не в самом начале путешествия Акундин встречает загадочного Калечище. Тот поставил его на курган и показал области между Окой и Доном, происходящие там события. Анукдин рвется туда на подвиги, Калечище чудесно превращается в посадника, дядю Акундина, передает ему вооружение его отца, благословляет на подвиги и умирает.

Акундин видит – по Оке плывет Змей Тугарин, требуя дань от жителей города Ростиславдя. Во главе с юным князем Глебом Ольговичем жители пытаются дать отпор врагу, но Змей Тугарин начал «плескать» воду в Оке, и город стало затоплять. Акундин приходит на помощь и побеждает захватчика. Жители восторженно приветствуют его, просят остаться защищать их, но Акундин отправляется в Муром. Здесь он видит, что город окружили татары, захватившие красавицу Настасью Ивановну. Акундин разбивает татар, освобождает пленницу и… влюбляется в нее. Но отец Настасьи Ивановны, Неждан, выдает ее замуж за другого и прогоняет Акундина.

Герой стремится в Москву, но оказывается в Киеве, где ищет отраду в молитвах. Здесь он узнает предсказание о том, что еще найдет свою «утицу». И она – в лице Настасьи Ивановны, потерявшей всю свою семью, – появляется в Киеве. Акундин женился на ней, жил счастливо, состарился и умер.

Такова на первый взгляд незатейливая история об Акундине. На самом деле все оказывается сложней и любопытней. Публикуя сказку, Сахаров сообщил, что она взята им из «Рукописи Вельского», а также намекнул на иной источник сказки. В примечании он писал: «есть много сходного с нашею сказкою в олонецких народных преданиях. Любопытные могут видеть заметку об этом Акундине в примечаниях к стихотворению ф. Н. Глинки». Сахаров имел в виду стихотворение «Карелия», написанное Ф. Н. Глинкой в 1830 г. во время пребывания в Олонецкой губернии. В основу стихотворения было положено житие Лазаря Муромского, основавшего на Онежском озере обитель. В стихотворении рассказывалось о встрече и любви Марфы Ивановны Романовой, сосланной Борисом Годуновым в Толвуйский погост, с отшельником, пришедшим туда из Италии. Отшельник в странствиях пытался развеять свою печаль из-за несчастной любви. Одновременно являясь народу богатырем под именем Заонеги, он берег карельские пределы от врагов, победил Змея Тугарина и т. д.19

Стихотворение Глинки утверждает, что смысл жизни – в религиозном созерцании. Историческое повествование в поэтической форме о Марфе Ивановне Романовой, религиозно-дидактический рассказ о скитаниях отшельника, история его переживаний и духовных исканий развертываются на фоне великолепного фольклорно-этнографического описания природы, обычаев, быта заонежцев20. Разумеется, ни в каких примечаниях к этому стихотворению мы не найдем упоминания имени Акундина. Глинка указал лишь один источник своего сочинения – житие Лазаря Муромского. Но именно против этого жития и его поэтической интерпретации и была направлена фальсификация Сахарова: его патриотические чувства принципиально не могли примириться с фигурой народного героя, являющегося выходцем из другой страны, странствующего по всему свету и случайно оказавшегося в России. Сложные религиозно-дидактические и нравственные аллегории Глинки вызвали у Сахарова протест, в «Карелии» он увидел поползновение на истинно народную поэзию. Отталкиваясь от стихотворения Глинки, используя его сюжет, образы и даже отдельные эпизоды, Сахаров создал образ в его представлении истинно русского национального героя, путешествующего по своей стране и близко принимающего к сердцу ее беды. Отсылка же к стихотворению Глинки стала всего лишь намеком на то, как в сочинениях современных поэтов искажается подлинная старина. Сладостно-елейным описанием похождений своего героя Сахаров пропагандировал милые его душе и сердцу идеалы прошлого21.

В эпоху николаевской реакции подделки Сахарова не встретили сколько-нибудь серьезного отпора: сказались, видимо, и уровень изучения устного народного творчества, и та официальная поддержка, которую получили его публикации. Наоборот, в рецензиях на сахаровские труды долгое время преобладал восторженный тон. «Нельзя не иметь доверия, – писал, например, в 1841 г. анонимный рецензент "Песен русского народа", – к каждому стиху песен, сообщенных господином Сахаровым; везде слышится чисто народный склад, народное слово, народное выражение, и нигде не заметно ни малейшей подправки. Решительно, собрание песен господина Сахарова может быть названо у нас единственным и образцовым»22. Можно понять столь восторженный отзыв рецензента, призывающего автора: «Итак, в сторону критику, почтенный и трудолюбивый наш собиратель "Сказаний русского народа"! Давайте нам фактов, больше фактов, – и вы услышите громкое спасибо со всех сторон бесконечного царства русского»23.

Но с развитием фольклористики, исторической критики сахаровские подделки неминуемо должны были быть разоблачены. Первый ощутимый удар они получили от вышедшей в год смерти Сахарова работы П. А. Бессонова, где дан блестящий анализ «Сказаний русского народа» и «Русских народных сказок». Вынося окончательный приговор фальсификациям Сахарова, Бессонов, в частности, писал: «Вкус к народному творчеству воспитывается изучением его произведений; он гибнет от фальшивых подделок; он зреет зрелостью мужества, когда рядом с истинными произведениями народа сопоставляем мы для сличения подделки»24. Вскоре выяснились и сахаровские поправки памятников русской письменности. Однозначно высказались о подделках Сахарова А. Н. Пыпин, А. И. Соболевский и другие исследователи народного творчества25. В 1905 г. в результате блестящего анализа Виноградова пал «последний бастион» сахаровских подлогов – русские народные загадки. Сегодня творчество Сахарова – факт истории русской археографии и фольклористики, неразрывно связанный не только с изучением русской народной культуры, но и с историей подделок. Отдавая должное Сахарову за его действительный вклад в собирание, изучение, издание и пропаганду памятников народной культуры и быта, современные исследователи отмечают и фальсифицированный характер многих публикаций этого энтузиаста и труженика отечественного бытописания26.

Сахаровские подделки оказались в конечном итоге продуктом официальной идеологии эпохи их создания. Они отвечали официальному толкованию идеи народности прежде всего как одного из общественных устоев николаевской России. Идеализация старины, поиски в ней не существовавших образцов истинно народного характера, образа мыслей, обычаев были благодатной почвой для подделок Сахарова. Оружие знания вольно или невольно он направил против самого знания.