ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Во всем есть своя мораль, нужно только уметь ее найти!

Льюис Кэрролл, Алиса в Стране чудес

Мы рассмотрели с разной степенью подробности около 150 подделок русских письменных исторических источников, изготовленных в XVIII – первой половине XIX в. Трудно сказать, в каком соотношении находится это число с реальным корпусом сфальсифицированных в этот период материалов: автор не претендует на полноту выявления уже разоблаченных подделок (хотя и стремился учесть их все). Невозможно дать и сегодня гарантии в том, что среди известных в настоящее время источников не бытуют искусно изготовленные в то время фальшивки. Тем не менее впервые выявленный более или менее полный корпус подделок XVIII – первой половины XIXв., обстоятельства, приемы, причины их изготовления дают основания для размышлений о феномене фальсификации письменных источников в России на протяжении полутора веков как общественно значимом явлении.

Остановимся прежде всего на его формальной стороне. Перед нами – более или менее равномерный процесс изготовления фальшивых письменных источников, исключая, может быть, «всплеск» изделий этого рода в самом конце XVIII – первой четверти XIX в. Мы видим как единичные фальсификации, вышедшие из-под пера отдельных лиц (П. Ю. Львова, П. А. Словцова, Д. И. Минаева, Д. Е. Василевского и др.) или ставшие плодом коллективного творчества («завещания» Петра I, Елизаветы Петровны, «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина» и др.), так и целую индустрию фальсификаций, связанную с именами А. И. Бардина, А. И. Сулакадзева, И. П. Сахарова, Н. Г. Головина. Различны «жанры» фальсификаций, то есть виды источников, которые пытались выдать за подлинные: завещания, письма, летописные записи, акты светских и духовных соборов, сказания, сказки, загадки, записи писцов, описи библиотек, песни, дипломатические донесения, речи исторических деятелей, оснащенные атрибутикой древности копии подлинных письменных памятников, мемуары. Можно констатировать, что «жанры» подделок со временем усложнялись. Наиболее красноречивым свидетельством этого являются «мемуары» старицы Марии Одоевской – многослойная фальсификация, потребовавшая уже не только подлога видов реквизитов источника, но и значительного объема информации.

Каждая подделка имеет свое, неповторимое лицо с точки зрения техники ее изготовления, мотивов и обстоятельств создания, введения в общественный оборот, последующего бытования. И вместе с тем мы не можем не заметить ряд общих черт, характеризующих сам феномен фальсификаций письменных источников.

Прежде всего явственно обнаруживается интерес, присутствующий на всех этапах бытования подделки, начиная с возникновения самого замысла фальсификации, затем его реализации и, наконец, последующего, часто уже не зависящего от воли автора, подчас многолетнего использования подлога в научной, художественной литературе, искусстве, обыденном сознании. Интерес этот чрезвычайно разнообразен.

Бардин и Сулакадзев в фальсификациях отчасти преследовали меркантильные соображения, рассматривали свои «упражнения» как подспорье для материального достатка. Головин же старался скрыть следы своей весьма далекой от законной собирательской деятельности. Авторы «Соборного деяния на мниха Мартина Ар-менина», составитель «Завещания» Екатерины II С. Марешаль, П. А. Словцов в «речи» боярина Романова, неизвестные авторы {или автор) «речи» Екатерины II в Синоде, указа Алексея Михайловича о недопущении иностранцев на высшие государственные посты России и др. исходили из идеологических соображений, тесно связанных с реалиями времени, в которое они жили. Нужно было дискредитировать «расколоучителей», укрепить позиции официальной церкви – и появляется «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина». Требовалось скомпрометировать политику «просвещенного абсолютизма» Екатерины II и увлеченность ею европейских просветителей – и создается «Завещание» Екатерины II. В начале XIX в. в России появляется шанс осуществить государственные преобразования – и Словцов фальсифицированной «речью» боярина Романова пытается обрисовать общий желательный характер таких преобразований.

Идеологический подтекст ряда подделок говорит о том, что их изготовление было далеко не всегда безобидными «древностелю-бивыми проказами», как выразился однажды в отношении фальсификаций Сулакадзева великолепный знаток русских письменных памятников Евгений Болховитинов. Политический смысл таких подделок, как «завещания» Петра I, Елизаветы Петровны, преследовал задачи, реализация которых могла повлиять на судьбы империи, на международные отношения в Европе. Эти подделки, как можно убедиться на примере трагической истории «принцессы Володомирской», затрагивали и людские судьбы.

Сложные литературные явления, изменения в языковой теории и практике, особенно в начале XIX в., предопределили и еще один мотив в появлении группы подделок («Песнь Мстиславу» П. Ю. Львова, «Сказание о Руси и о вещем Олеге» Д. И. Минаева, сочинения И. П. Сахарова и др.). Литературная и языковая старина становится полем сражения разных течений русского литературно-языкового процесса. Подделки включаются в это сражение не только как признак обновления литературных жанров, языка, стилей, но, главным образом, как фактор, обусловливающий приверженность к извечно молодой, не утрачивающей своей важной роли старине. Стилизации под «древность», под исторические источники современных произведений, близкие уже к жанру литературных мистификаций, отразили многие из тех сложных явлений, которые появлялись в русской литературе.

Фальсификации письменных источников осуществлялись на фоне развития исторической науки, подчас как бы «провоцировавшей» изготовление подлогов. Так, например, в начале XIX в. огромное воздействие на русскую историографию оказала «История государства Российского» Н. М. Карамзина. Этот труд послужил не только основанием для нескольких подделок источников, в частности для Сулакадзева, но и породил многолетнюю ожесточенную полемику вокруг поставленных в нем проблем. Ряд участников этой полемики в своих спорах с Карамзиным использовали фальсифицированные источники в качестве одного из аргументов в отстаивании собственной точки зрения. Так появились «Рукопись профессора Дабелова» и «донесения» Гримовского. Первая фальсификация доказывала давний интерес в России к произведениям латинских авторов, вторая – по существу иллюстрировала карамзинские взгляды на историю царствования Бориса Годунова и одновременно спорила с ними.

Разумеется, мотивы, которыми руководствовались при изготовлении конкретной подделки, не всегда можно свести только к достижению определенной цели. К тому же многие фальсификации со временем обретали новое, подчас и не предполагавшееся ее создателями звучание, обусловленное историческим контекстом времени. Те же самые «донесения» Гримовского неожиданно приобрели целый спектр значений, среди которых до первичного, задуманного автором, добраться оказалось совсем не просто. Поэтому вряд ли всегда стоит искать в причинах изготовления подделок какой-то особый смысл. Они могли быть удачной или неудачной шуткой, как в случае с «письмом» к Петру I Шереметева о его войне с хмелем; попыткой автора фальсификации по своему разумению реконструировать то или иное событие – «письмо» Румянцева о последних днях жизни царевича Алексея.

Типология подлогов по мотивам их создания невольно отражает само восприятие исторического источника общественной мыслью XVIII – первой половины XIX в. Изделия Бардина говорят о понимании исторического источника исключительно как раритета, поражающего его возможного «потребителя» – покупателя-коллекционера – признаками древности. «Песнь Мстиславу», «Сказание о Руси и о вещем Олеге», «Гимн Бояну», саха-ровские и другие подделки отразили подход к историческому источнику как остатку древней культуры, способному возбудить эмоции человека. В подделках Головина просматривается понимание исторического источника как припаса – обычного имущества, имеющего по меньшей мере коллекционную ценность-«Рукопись профессора Дабелова», «донесения» Гримовского мь1 вправе рассматривать как попытку представить исторический источник в виде свидетельства или совокупности свидетельств О якобы имевших место фактах прошлого. Наконец, значительное число подделок показывает подход к историческому источнику как доказательству – носителю данных об исторических прецедентах, имеющих актуальное политическое, идеологическое, художественно-эстетическое значение в общественной борьбе современности.

Преследовавшиеся при изготовлении подделок исторических источников цели неизбежно понуждали их создателей к обнародованию своих изделий. Публичность подделок – неизменный и определяющий их общественную роль фактор. Вспомним намере-ния «принцессы Володомирской» издать или распространить в копиях имевшиеся в ее распоряжении «завещания» Петра I и Елизаветы Петровны; оперативность, проявленную при экспонировании и издании «Соборного деяния на мниха Мартина Арме-нина»; многочисленные переиздания «Политического завещания» Петра I; публикации «донесений» Гримовского; изготовление спискоа «Зааещанияя» Eкaтерины II, идущего на.рисх разоблачения Бардина, одновременно предложившего два фальсифицированных списка «Слова о полку Игореве» участникам первого издания поэмы – Мусину-Пушкину и Малиновскому; дерзость Сулакадзева, демонстрирующего свои фальшивые «сокровища древности». Расчет авторов фальсификаций на «обратную связь», на заинтересованный отклик современников очевиден. Иногда он даже провоцировался: вспомним хотя бы изделия Бардина, нередко выполнявшиеся по заказам коллекционеров. Фальсификатор всегда спешит убедиться в эффекте воздействия подделки. Отсюда, между прочим, можно извлечь важный методический прием ее разоблачения: первоначальное введение подделки в общественный оборот, как правило, по времени близко к моменту ее изготовления.

Публичность предопределяет феномен бытования подделок. Появление фальсифицированных источников неизменно порождало разные виды «быстрого реагирования», идущие по двум основным направлениям: их критики или безоговорочного признания. «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина» вызвало к жизни блестящий разбор его в «Поморских ответах»; «завещания» Петра I, Елизаветы Петровны заставили предпринять энергичные действия со стороны лица, против которого они были направлены. Подделки Бардина и Сулакадзева встретили скептические возражения профессиональных исследователей. Почти немедленно после публикации были буквально разгромлены П. М. Строевым «донесения» Гримовского. «Рукопись профессора Дабелова» сразу же встретила настороженное отношение. Примеры можно умножить. Скорее исключением является молчание вокруг «Песни Мстиславу» и «Политического завещания» Петра I. То есть подавляющая часть фальсификаций оказалась разоблаченной или поставленной под сомнение едва ли не в самом начале своего бытования.

Тем не менее жизнь подделок, несмотря на их разоблачения, как правило, оказывалась более сложной, порой драматичной, а главное, далеко не спокойной. Подчас аккумулируя в себе исторические мифы, подделки сами порождали новые мифы, еще более устойчивые, дожившие до наших дней, не умирающие и сегодня. Едва ли не два столетия лежало запечатанным в архиве «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина»: несмотря на его разоблачение, факт сокрытия все-таки в известной мере порождал сомнение – а вдруг «церковная святыня» и впрямь подлинная. Почти столетие «речь» Ивана Грозного из Хрущевской Степенной книги не вызывала сколько-нибудь серьезных сомнений, затем вокруг нее закипели споры, отголоски которых слышны до сих пор. Два с лишним века известно «Прутское письмо» Петра I. Развенчанное давно как подлог, оно тем не менее попадает даже в академическое издание «Писем и бумаг Петра Великого». Уже боже, ста лет не утихают споры вокруг «Рукописи профессора Дабелова», несмотря на очевидные аргументированные доказательства многими учеными ее фальсифицированного характера. Нет-нет, но и сегодня появляется очередное «открытие» «нового» списка «Слова о полку Игореве», вышедшего из-под пера Бардина. С поразительным постоянством на протяжении почти полусотни лет издавались «донесения» Гримовского и т. д.

Было бы неверным объяснять долгую жизнь подделок, даже после их разоблачения, только указанными выше мотивами либо некомпетентностью, а порой и откровенным жульничеством их реаниматоров. Схема, по которой в истории бытования фальшивок, с одной стороны, стоят авторы фальсификаций, их реаниматоры и защитники, имеющие определенные умыслы, а с другой – их бескомпромиссные критики, заинтересованные в исторической правде, вряд ли способна в полной мере объяснить упорное возвращение подделок к читателям разных поколений. Причина этого, на наш взгляд, в мифологичное™ человеческого мышления вообще и исторического в частности. Именно это заставляет нас верить в никогда не происходившие события прошлого. Как правило, подделки содержат факты неординарные, чем-либо примечательные. Почему бы и не быть этому, размышляет читатель, имея в виду, например, убийство царевича Алексея. Действительно, все могло быть. Но успокаивая таким образом свой критический дух, мы подчас невольно не обращаем внимания на логическую подмену: между могло быть и было расстояние такое же, как между домыслом и истиной.

Мифологическое восприятие прошлого присутствует и в сознании людей, профессионально занимающихся вопросами, в круг которых нередко входят и подделки. Здесь идол мифа подчас уступает место идолу концепции. Очень трудно избавиться от фактов из подделанного документа, «вписывающихся» или эффектно подтверждающих концепцию, сложившуюся на основе изучения подлинных и достоверных источников. В этом случае подлог не только не разоблачается, но и получает концептуальную обоснованность.

Как и в любом общественном явлении, в фальсификации исторических источников сталкиваются личности с их страстями, помыслами, увлечениями, знаниями. Фальсификатор или реаниматор его изделия – лица всегда наступающие и, как правило, агрессивные, но неизбежно оставляющие следы своих неблаговидных действий. В отличие от них критики, разоблачающие подлоги, скорее похожи на стражей храма музы истории Клио. Они не имеют права на ошибки, их главная забота – историческая истина, которую приходится оборонять, используя весь арсенал знаний. Может быть, именно поэтому фигуры фальсификаторов нередко заслоняют своих оппонентов, их кропотливую и на первый взгляд неблагодарную работу. Страницы многих губернских газет обошли «мемуары» Марии Одоевской, а где-то на периферии этой дутой сенсации остался их блестящий критический разбор столичным ученым М. П. Погодиным. Четырежды публикуются «донесения» Гримовского, а в библиографию трудов о них даже не попадает первая критическая работа П. М. Строева, сразу же положившая конец претензиям на подлинность и достоверность этой подделки. Знающий, но далекий от истории читатель непременно вспомнит, когда речь зайдет о подделках, имена Бардина и Сулакадзева, но даже для него вряд ли что скажут имена Шляпкина или Сперанского, благодаря усилиям которых изделия этих фальсификаторов получили заслуженную оценку-

Впрочем, в истории бытования, а значит, и разоблачения подделок не столь и важна степень известности фальсификаторов и их критиков. Куда важней те искры нового знания, которые высекались при их столкновении. Неуклюже сработанное «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина» способствовало появлению едва ли не первого в России исгочниковедческо-палеографического труда – «Поморских ответов». Подделки Бардина и Сула-кадзева послужили поводом для статьи Сперанского – классического исследования по истории палеографии в России в первой трети XIX в. Споры вокруг «завещаний» Петра I помогли выявить новые аспекты политической борьбы в России после смерти императора. Полемика о «Рукописи профессора Дабелова» заставила по-иному взглянуть на ряд источников, имеющих отношение к библиотеке московских парей, стимулировала сами поиски следов этой библиотеки.

Читатель, вероятно, уже понял, к чему клонит автор: подделки, несмотря на приносимый ими научный и нравственный ущерб, тем не менее, как это ни парадоксально, способствовали постижению исторической правды. В известной мере именно как ответ на фальсификации в России формировалась и наука критики исторических источников, уже в начале XIX в. имевшая стройную систему методических приемов разоблачения подделок. Неизбежность возникновения такой науки предопределялась хотя бы тем обстоятельством, что авторы фальсификаций всеми известными им средствами и способами стремились придать своим подделкам авторитет подлинности, достоверности и значимости.

В России в XVIII – первой половине XIX в. постепенно оформлялась система научных принципов введения исторических источников в общественный оборот. Фальсификаторы не могли не учитывать этого обстоятельства и старательно использовали отдельные элементы этой системы или даже их совокупность.

Прежде всего для придания достоверности своим изделиям они создавали легенды об открытии подделок. В этих легендах фальшивки выглядели либо как случайные находки, либо, наоборот, как результат целенаправленных поисков лица, в большинстве случаев имеющего самое непосредственное отношение к изготовлению подделки. Случайными представлены, например, открытия «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», «Песни Мстиславу», списков «Слова о полку Игореве» Бардина. Как вознаграждение за многолетние настойчивые патриотические усилия охарактеризованы «открытия» таких подделок, как «Завещание» Екатерины II, «донесения» Гримовского, «Рукопись профессора Дабелова», «Рукопись Вельского», «Сказание о Руси и о вещем Олеге». В легендах можно встретить указания на авторитетные хранилища, откуда якобы изъяты или где скопированы рукописи (как в легендах о «завещаниях» Петра I, Екатерины II, где фигурировали тайные императорские архивы, откуда удалось извлечь, даже едва ли не выкрасть, документы). Нередко «открытие» подделки представлено как едва ли не спасение ее накануне неминуемой утраты из-за случайных обстоятельств – именно так сказано в легендах о находках «Песни Мстиславу», «Сказания о Руси и о вещем Олеге», «Рукописи Вельского».

В создававшихся легендах появляются вымышленные имена последних, а иногда и предшествующих им владельцев фальсифицированных рукописей, приводятся с разной степенью подробности их описания, дается датировка, указываются записи писцов, излагаются правила передачи текстов. В легенде к «Песне Мстиславу» появилась колоритная фигура мифического Вавелы Онуфриева, в легенде к «Соборному деянию на мниха Мартина Арменина» упомянут такой авторитетный даже в глазах старообрядцев человек, как Дмитрий Ростовский, якобы едва ли не самолично нашедший рукопись, здесь же красочно описаны признаки «древности» рукописи – ее внешний вид.

Атрибуты наукообразия часто сопровождали введение подделок в научный оборот. Помимо легенды они включали всевозможные комментарии (текстологические и по содержанию), снимки почерков. Многочисленными комментариями по содержанию снабжены публикации «Песни Мстиславу» и «донесений» Гримовского, «Сказания о Руси и о вещем Олеге». Минаев и Иванов рискнули представить читателям факсимильные снимки почерков рукописей своих изделий. С. Марешаль в публикации «Завещания» Екатерины II ввел маргиналий, указывающий на незавершенный характер последнего распоряжения императрицы, Дабелов многоточиями обозначил якобы пропущенные или непрочитанные места «описи» библиотеки московских царей. Сторонники подлинности «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина» многочисленными и не лишенными казуистики схоластическими рассуждениями отстаивали «научную обоснованность» своей точки зрения.

Авторитет подлогов подкреплялся и иными способами: авторитетом автора или героя вымышленного источника, значимостью вида, обстоятельств его создания. Так появились ни больше ни меньше как «завещания» русских императоров*, письмо Румянцева, причастного к делу царевича Алексея Петровича, «Прутское письмо», якобы написанное в критический для Петра Г момент, «Песнь» упомянутого в «Слове о полку Игоревен загадочного Бояна, приписки известных исторических лиц, выполненные Сулакадзевым, и т. д.

Подделки подкреплялись всевозможными признаками «древности». В процессе их изготовления использовались пергамен (авторами «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», Бардиным, Сулакадзевым, Ивановым), стилизация под древний почерк (Головиным, Минаевым, Ивановым, Сулакадзевым), фальсифицированные записи писцов (Бардиным, Сулакадзевым) и др.

[* Для полноты картины, связанной с «завещаниями», укажем и на поддельное завещание царя Алексея Михайловича – весьма безыскусную фальсификацию начала XVIII в., представлявшую собой нравственные размышления царя накануне смерти. См.: Памятники древней письменности. – СПб., 1889. – Т. LXXX. – С. 77-80.]

Психологически, конечно, нелегко сегодня представить зарождение самого замысла у автора фальсификации, поиск им ее жанрового своеобразия, содержания, элементов «прикрытия». Однако совершенно очевидно, что автору подлога приходилось мобилизовать все свои способности, знания, а также пользоваться пособиями, имевшимися в его распоряжении. Подчас это была нелегкая работа. Авторы «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина» были вынуждены проштудировать немало книг, в том числе редких зарубежных изданий, прежде чем приступить к своей «работе». Нелегко пришлось и автору письма Румянцева: он должен был разобраться в подробностях следственного дела о царевиче Алексее. Пришлось потрудиться и авторам «завещаний» русских императоров – им надо было хорошо представлять перипетии многолетних династических связей, историю международных отношений в Европе, основные события царствования Елизаветы Петровны, знать переписку Екатерины II с Вольтером. Летописи, Сборник Кирши Данилова, «Слово о полку Игореве» использовал П. Львов, в курсе ногейших исторических сочинений и археографических открытий постоянно были Бардин и Сулакадзев. Приемы, способы, техника подделок исторических источников в определенной мере отражали состояние исторической критики и историографии. Будь авторы «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина» более сведушими в древних памятниках, вряд ли они допустили бы столь вопиющие промахи, как указание в источнике XII в. года от Рождества Христова, включение современных белорусизмов, дублирование переноса слов на следующую страницу, ряд палеографических несуразностей. Очевидно, и Бардин с Сулакадзевым, «работая» под древний почерк, постарались бы учесть те знания о развитии в русской письменности начертаний отдельных букв, которые в их время были доступны еще только узкому кругу профессионалов, а позже стали хрестоматийными. Тем не менее нельзя не подивиться изобретательности авторов «Завещания» Екатерины II, «Рукописи профессора Дабелова», мастерству Бардина, литературному блеску «Сказания о Руси и о вещем Олеге», фантазиям и остроумию Сулакадзева, авторов «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», «речи» боярина Романова, «указа» царя Алексея Михайловича.

Состояние исторической критики и историографии отразил и процесс бытования и разоблачения подлогов. Очевидно, в XVIII – начале XIX в. еще было возможно отстаивать, например, подлинность «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», используя такие аргументы, как ссылки на авторитет лиц, удостоверявших их подлинность, или на место хранения оригинала. Однако уже две-три скептические фразы, брошенные Карамзиным о фальшивке, заставили читателей стать осторожными в оценке этого источника. Позже, когда по цензурным условиям нельзя было подвергать критике «Соборное деяние», молчание о нем серьезных исследователей значило больше, чем многословные схоластические рассуждения защитников его подлинности. В начале XIX в. еще удавалось морочить головы увлеченных коллекционеров изделиями Бардина, но совершенно невозможно представить себе, чтобы они с такой же легкостью привлекали коллекционеров полвека спустя. В 30 – 40-х гг XIX столетия сахаровские подделки вызывали умилительное восхищение, но уже несколькими десятилетиями позже от него непременно потребовали бы и предъявления «Рукописи Вельского», и объяснения необычности сюжета сказки об Акундине, и более ясного обоснования им «беспаспортных бродяг» – загадок. Иначе говоря, все происходит в свое время- от возникновения подделок исторических источников до их окончательного разоблачения нередко пролегает немалая дистанция, измеряемая не только годами, но и уровнем развития исторической науки

Тем не менее следует констатировать примечательный и многозначительный факт фальсифицированный исторический источник, как правило, уже в момент его введения в научный оборот встречал скептическое отношение, а последующие полемики вокруг него, сколь бы жаркими они ни были, неизбежно заканчивались разоблачением подлога.

На этом и хотелось бы поставить точку в нашем исследовании. Но думается, что ее нельзя ставить в работе по изучению истории подделок, их бытования, а также в разоблачении новых фальсификаций. Во второй половине XIX, в XX в и вплоть до наших дней жанр подлогов письменных исторических источников в России не умирает «Протоколы Сионских мудрецов», «Дневник» Вырубовой и другие фальсификации отмечены не только вымученными приметами «старины», но и намеками на «масонские заговоры», зловещие тайные «козни», против которых нет-нет да и слышен призыв к объединению самых мрачных сил нашего неспокойного времени Но мы искренне верим, что об этих и других подлогах наука еще не раз скажет свое веское и беспристрастное слово.