ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Глава шестнадцатая
НЕ ВСЯКАЯ НАХОДКА – КЛАД

Шей, вдова, широкие рукава –

было бы во что класть небылые слова.

Русская народная пословица

Задумав эту главу, автор испытывал известное чувство неуверенности. Как увидит читатель, она несколько выпадает из общей структуры книги: в ней рассказывается о подделках исторических источников, изготовленных в разное время, разными людьми, с различными целями, начиная от желания позабавить современников и кончая стремлением к политическому эффекту. Проницательный читатель, конечно, заметит здесь уловку автора – повествования о нескольких подделках объединены, скажет он, потому что рассказ о каждой из них не может составить отдельной главы. Автор действительно в данном случае слукавил, но лишь отчасти. Дело в том, что все подделки, о которых пойдет речь, представляют несомненный интерес к истории фальсификаций русских исторических источников, и к тому же многие из них как бы объединены общей судьбой – им была суждена короткая, чуть ли ке мгновенная жизнь.

Первой в этом ряду подделок можно назвать «Песнь Мстиславу», опубликованную известным писателем рубежа XVIII – XIX вв. П. Ю. Львовым в 1808 г. на страницах «Русского вестника», одного из популярных журналов того времени.

В предисловии Львов уверял читателей: «Повесть сию читал я знаменитым мужам в нашей словесности и другим моим приятелям, людям известным в обществе по хорошим их сочинениям и переводам. Она им понравилась: все они предлагали мне преложить ее белыми стихами, но я не понадеялся на себя, не смел ни поправлять ее, ни переделывать, а решился издать так, как она есть, или, лучше сказать, как она мне досталась»1.

Написанная размером народных песен, «повесть» начиналась былинным запевом о возвращении войска Александра Невского в Новгород после победы на Чудском озере. Расположившись на отдых на берегу Волхова, воины-победители обращаются к Рати-бору Будиславичу с просьбой спеть «старую быль, стародавнюю правду»: «Ты скажи нам, как отцы наши и деды парились в бане кровавой мечами булатными; как сеяли они страх и ужас на полях ратных, как сжинали они победушки по чужим землям в честь и славу земле русской».

Собственно «Песнь Мстиславу» и представляет рассказ Рати-бора. Согласно ему, после смерти Владимира Мономаха началась на Руси «печаль горькая; возросла беда повсеместная», Киеву стало угрожать половецкое войско. По счастью, был в это время князем храбрый и умный Мстислав, всегда думавший, как «русское царство прославить, выше всякого царства поставить». Собрал князь войско и пошел с ним на встречу с половцами. Перейдя реку Суду, встретили русские воины половцев во главе с князьями Боняком и Шуруканом. Мстислав сразился с Боняком и убил его, половецкие отряды побежали. На следующий день русские и половцы сразились у Хорола, и здесь дружина Мстислава одержала над половцами окончательную победу.

Однако уже на пути Мстислава к Новгороду стало известно о новой опасности: на Новгород ополчилась «гроза страшная, чудь белоглазая с литвою долгополою». Бывший тогда в Новгороде посадником боярин Дмитрий Данилович Завидович послал к Мстиславу «грамотку» с сообщением об этом, а чтобы отвлечь народ от невеселых мыслей, затеял женить своего сына-богатыря Якулу.

Далее Ратибор описывает свадьбу Якулы на дочери посадника Павла – правнуке «Соловья древних лет, Велесова Внука, Бояна вещего». В разгар свадьбы по Ильменю проплывает корабль с тридцатью богатырями, одним из которых оказался Мстислав. Во время пира Мстислав влюбляется в дочь Дмитрия Даниловича красавицу Любаву, та отвечает ему взаимностью. На следующий день Мстислав посватался к Любаве, отложив свадьбу до победы над неприятелем.

Вместе с подошедшим войском Мстислав отправляется к Чудскому озеру, где происходит жаркое сражение с чудью и литвой. Войска Мстислава одержали победу, но во время схватки геройски погиб Якула. Мстислав дает обет отомстить за смерть Якулы, покорив чудь и литву.

В то время как Мстислав успешно исполняет свой обет, в Новгороде томились дурными предчувствиями и снами Дмитрий Данилович, жена Якулы и Любава. Якулу торжественно похоронили в Новгороде. Вскоре горе родных и близких Якулы облегчается возвращением с победой Мстислава, которому новгородцы устроили торжественную встречу. После свадьбы Мстислав с Любавой отправляются в Киев, где князь правил «Русью шесть лет, правил мудро, славно и громко», заслужив название великого.

«Песнь Мстиславу» завершается оптимистической концовкой – описанием мирной ночи, в тишине которой, удовлетворенные повествованием Ратибора Будиславича, спят воины Александра Невского.

«Песнь Мстиславу» в основном соответствовала историческим реалиям XIII в., включая и женитьбу в Новгороде Мстислава на дочери новгородского посадника Дмитрия Даниловича, о чем читатель начала XIX в. мог узнать из летописей и «Истории» В. Н. Татищева. В «повести» оказалось много параллелей и даже прямых текстуальных совпадений с известными к моменту ее выхода в свет первыми изданиями «Слова о полку Игоревен и Сборником Кирши Данилова. Так, «борзые кони» князя Мстислава «ржут за Сулою», сам он «носился мыслию» по всей Руси, «серым волком» по земле, «сизым орлом» под облаками и «с размаху бил кровожадных коршунов», «напрягал ум свой крепостию, изострив сердце мужеством». К воинам он обращается фразой «Слова о полку Игореве»: «Уж как вы ли, храбрые руссы, в цель стрелять знающи, под звуком труб вы повиты, под шеломами возлелеены, концом копья вы вскормлены, все пути вам ведомы, луки у вас натянуты, колчаны отворены, сабли изострены; вы летаете по полю ратному как ясные соколы, ища себе чести, а князю славы». В свою очередь, и воины Мстислава обещают ему: «Мы Волгу веслами расплещем, а Дон вычерпаем шеломами».

Однако псевдобылинный строй «Песни Мстиславу», ее едва ли не полное соответствие историческим реалиям XIII в. вряд ли могли обмануть сколько-нибудь знающего читателя начала XIX в. Вплетенные в ткань повествования целые куски из летописей, «Слова о полку Игореве» и Сборника Кирши Данилова были шиты, что называется, белыми нитками. Мистификация оказалась настолько очевидной, что даже редактор «Русского вестника» С. Н. Глинка счел необходимым обезопасить себя от возмож-ного гнева читателей, заметив в примечании к публикации: «Повестью о Мстиславе Великом, в которой изображены обычаи, нравы и деяния времен богатырских, обязан издатель "Русского Вестника" Павлу Юрьевичу Львову», то есть фактически указал на автора этого произведения.

Уязвимость своей подделки осознавал и сам автор. Поэтому для большей убедительности он, во-первых, придумал легенду о находке «Песни Мстиславу», которую мы приведем полностью, учитывая, что ее особенности нам еще пригодятся при разборе типологии подделок вообще: «Один коренной новгородец из купцов подарил мне рукопись, найденную им, как он сказывал, в углу кладовой, в груде полуистлевших бумаг, оставшихся после предка его, Вавелы Онуфриева, который в свое время, т. е. в начале XVII века, почитался великим грамотеем, имел у себя довольно книги силен был в арифметике; притом же был угрюмого вида и познавал людей с первого взгляда. Вавела нередко езжал торговать в Колывань и на диво привозил оттуда между прочими товарами листы с малеванными лицами, также разных, из глины выделанных зверей, птиц и чуд морских, коими убрана была его приемная светлица… Рукопись, о коей идет здесь речь, содержит в себе повесть о Мстиславе I Володимировиче, славном князе русском. Она писана слогом старинных русских сказок, и весьма много находится в ней стихотворческого замысла. С большим трудом она была переписана, так что некоторые слова насилу можно было разобрать: письмо древнее и сплошное. Прочитав список, я заметил в сей повести множество красот, почерпнутых из русских песен, из других наших стихотворений и даже из песни о походе на половцев. Думать надо, что повествователь или заимствовал из оных, или красоты древних песен употреблялися в повестях того времени в присказку или в приговорку, так, как ныне в некоторых русских сочинениях приводятся французские стихи. В старину щеголяли, может быть, повторением хороших мест из отечественных повестей, сказок и песен, как ныне щеголяют знанием хороших мест из чужестранных писателей…»2

Во-вторых, Львов составил примечания к тексту повести. Он писал: «И так, дабы отделить то, что повествователю собственно принадлежит, от того, что взято им откуда-либо, я сделал свод и отыскал все взятое им из песни о походе на половцев, из древних русских стихотворений и русских песен. Сверх того, увидел я, что повесть сия основана на истинных событиях: я сверял ее с летописцами и вынес исторические примечания»3. Таких примечаний с точными ссылками на «Историю» Татищева, «Древнюю российскую вивлиофику», первые издания «Слова о полку Игореве» и Сборника Кирши Данилова, с цитатами из них было 29. Они как бы лишний раз подтверждали достоверность «Песни Мстиславу». И здесь автор фальшивки не избежал соблазна привлечь внимание к загадочной фигуре древнерусского поэта Бояна. Лишь бегло упомянув о нем в тексте «повести», в примечаниях он дал волю своему воображению. «Новгородские улицы, – писал он, – большею части прозваны именами знаменитых мужей, свое во оных жительство имевших. Думать надлежит, что в сей улице жил в древние времена славный муж Боян. Ежели нельзя утвердительно сказать, что этот Боян есть тот самый бессмертный певец, о котором упоминается в ироической песне о походе на половцев князя Игоря, то по крайней мере полагать можно, что певец Боян жил в Новгороде, ибо ни о каком ином Бояне нигде не говорит история тех времен»4.

После всего сказанного, думается, самое время попытаться проникнуть в мотивы подделки «Песни Мстиславу». Прежде всего заметим, что сюжет о Мстиславе ко времени публикации сочинения Львова уже не был новым для русской литературы. Еще в феврале 1802 г. А. X. Востоков прочитал в Вольном обществе любителей словесности, наук и художеств первую песнь «богатырской повести» «Светлана и Мстислав», которая полностью была напечатана в его «Опытах лирических» в 1806 г.5 «Богатырская повесть» Востокова содержала многочисленные реминисценции из «Слова о полку Игореве», Сборника Кирши Данилова, однако в целом была насыщена псевдославянской мифологией, заимствованной из сборников XVIII в. «Песнь Мстиславу» в этом смысле прямо противопоставлялась «Светлане и Мстиславу» фактической основой, опиравшейся на реальные тексты древнерусских произведений. Это противопоставление усиливалось и легендой об открытии «Песни Мстиславу», подчеркивавшей древность ее происхождения и бытования в народной среде. Одновременно Львов попытался как бы реконструировать жизнь и быт Древней Руси. Сделано это было им достаточно неискусно – за псевдоархаическими описаниями воинских походов, любви Мстислава и Любавы легко просматриваются вкусы и понятия образованного человека рубежа XVIII – XIX вв.6

Рассказ о следующей подделке нам придется начать издалека. Еще в петровское время в России возник жанр похвальных слов как особый вид панегирической литературы. В начале XIX в. внутри этого вида появляется ответвление – исторические похвальные слова, у истоков которого стоял Н. М. Карамзин с его историческим похвальным словом Екатерине II7.

Заметное место среди исторических похвальных слов заняло похвальное слово Ивану Грозному, написанное будущим крупным историком Сибири, а в то время церковнослужителем П. А. Словцовым8. Жанр исторических похвальных слов предполагал более или менее обязательное использование исторических источников. Привлек их в своем труде и Словцов. Среди них выделялась опубликованная им в качестве приложения «по списку» «Речь, которую говорил 1584 года 25 марта в Грановитой Палате боярин Никита Романович Юрьев» (с примечанием издателя в ее конце: «Продолжение речи не принадлежит к царствованию Иоанна, а потому и отсекается»).

«Блюстители великого народа! – обращался Юрьев к присутствующим. – Вы пришли сюда почтить память монарха тем, чтобы трем попечителям престола (между которых верховною волею и я поставлен) преподать наставления, достойные той высокой чреды». Государи умирают, продолжал Юрьев, но государства остаются, и «план» их развития «должен быть ненарушим, соответствуя только высоте образования». Я бы хотел, заявлял далее боярин, «за достойное в сию минуту, когда правительство обыкновенно озирается на себя с холодным равнодушием, перебрать правила минувшего царствования, дабы по сему отчету расположить и наши поступки на грядущее время»9.

Главное в речи Юрьева – законодательная деятельность Ивана Грозного и в первую очередь Судебник 1550 г., утвержденный, по его словам, «с приговора бояр». Собственно вся дальнейшая его речь – это комментированный пересказ трех разделов Судебника: «Дух уголовного уложения», «Дух гражданского уложения»,

«Дух уложения государственного». В первом разделе обращает на себя внимание комментарий Юрьева к статье Судебника 1550 г. о ложных крепостях на крестьян: «За составление ложных крепостей на владение людей казнить смертною казнью, подобно как убийцу» – и далее: «Доказательство, сколь высоко ценилась личная свобода, хотя по обстоятельствам и допущено укрепление людей»10. Во втором разделе наиболее интересны рассуждения Юрьева о правах и обязанностях трех категорий населения при Иване Грозном. Говоря о «владетелях земли», Юрьев замечает, что «престол не может быть без опоры на дворянство, так же как дворянство ничего не значит без богатства», подчеркивая тем самым право дворянства на владение землей. В то же время Юрьев видит в Судебнике 1550 г. право крестьянства на свободу: «Крестьянину пользоваться правом свободного жительства и перехода, на чьей бы земле ни имело оседлости»11. В третьем разделе после многословной характеристики законодательства Ивана Грозного о правах и обязанностях царя и государства в отношении подданных, устройства управления Юрьев вновь возвращается к положению крестьянства и отмечает: «Владение земли не дает права на вольность человека, ее занимающего. Он подвластен только по оброку»12.

«Речь» Юрьева являлась естественным продолжением собственно исторического похвального слова Ивану Грозному. В нем Словцов, один из друзей М. М. Сперанского, по существу обосновывал принципиальные положения законодательных реформ, которые начинали разрабатываться Сперанским по поручению Александра I. «Речь» Юрьева, представлявшая собой взгляды «современника» и «очевидца» царствования Ивана Грозного, прямо перекликалась с идеями похвального слова. Например, Словцов в своем сочинении, характеризуя законодательство Ивана Грозного, писал о том, что «поселянин там свободен», «не мог быть рабом», «подать собирается по имению, земле и промыслу – владение землей не сообщает права на владение человеком, тут водворившимся, – поселянин властен переходить из владения в другое в урочное время», управление осуществляется таким образом, чтобы пресекать «своевольство народа», «угнетение высшего класса»13 и т. д.

С точки зрения исторических реалий, «речь» Юрьева представляла собой весьма неискусный образчик подлога. Известным в начале XIX в. данным о воцарении Федора Ивановича после смерти Ивана Грозного соответствовали в «речи» лишь три факта: историческая реальность Юрьева, его попечительство над слабовольным царем вместе с князьями И. П. Шуйским и И. Ф. Мстиславским (как сообщал, например, А. И. Манкиев в своем «Ядре российской истории»), существование Судебника 1550 г. Все остальное, включая не только какое-либо публичное выступление Юрьева, но и вообще некое действо, состоявшееся 25 марта 1584 г. в Грановитой палате, представляло собой импровизацию Словцо-ва. Автор «речи» не позаботился о придании своему экспромту большей убедительности (например, архаизацией языка). Очевидность подделки уже для читателей – современников Словцова заставляет нас рассматривать ее всего лишь как своеобразный публицистический прием автора исторического похвального слова Ивану Грозному. Словцов не пытался скрыть условность публикуемого им «документа», видя в нем лишь форму выражения своих собственных мыслей. Иначе говоря, мотив подделки заключался в том, чтобы «мнением» авторитетного реально существовавшего исторического лица, бывшего одним из предков царствующей династии Романовых, придать большую убедительность мыслям о ряде принципиальных положений законодательства Ивана Грозного, которые, по мнению Словцова, было бы полезно учесть и в законодательной практике правительства Александра I. Речь шла прежде всего о положении крестьян – их отношении к земле, землевладельцам-помещикам, праве крестьянских переходов в определенные сроки, то есть о некоторых попытках ослабления крепостной неволи.

С помощью «речи» Словцов попытался утвердить идею преемственности законодательства Ивана Грозного и первых лет царствования Александра I. В этом смысле не только идеи «речи» Юрьева, но и сама фигура русского боярина, свободно обсуждающего законодательство царя, имели символический смысл.

Очевидно, к началу XIX в. (возможно, и ранее) относится изготовление несколько наивной подделки – «указа» царя Алексея Михайловича от 18 мая 1651 г. («указ» известен в четырех списках XIX в., один из которых относится к 1814 г., то есть возникновение «указа» можно отнести ко времени не позже 1814 г.). Стилизованным под «древность» языком в нем говорилось, что в Москву начали прибывать разные еретики-немцы и просить царской службы. «И мы, – продолжал указ, – собра архиепископы, архиереи, архимандриты и иереи на думу», где решили «оных сукиных детей немцев на воеводство не посылать», а только «в службу нашу царскую вступать по нужде, в ратную»14. Политический подтекст этой подделки был очевиден – это был протест против иностранного засилья в бюрократическом аппарате России. Ее автор изобрел актуальный и для XVIII в. и для начала XIX в. «исторический прецедент», на который обращал внимание современников.

Автор подделки, очевидно лицо духовное, при ее изготовлении допустил вопиющий промах: стремясь представить «указ» как одно из решений Земского собора, он в его состав включил лишь. духовенство, начисто проигнорировав другие категории населения России середины XVII в., имевшие там свое представительство. В результате получилось, что важный государственный акт был принят духовным собором, что находилось в противоречии с историческими реалиями. «Указ» в силу своей злободневности получил известное распространение, волнуя патриотически настроенных читателей своей категорической решительностью (не назначать иностранцев на должности) и известной государственной хитростью (использовать иностранцев в ратной службе), однако его первая и единственная публикация с комментариями специалиста неизбежно должна была разочаровать15.

Человек, о подделках которого речь пойдет ниже, вполне заслужил того, чтобы его «творчеству» посвятить специальную главу в нашей книге. Как Сулакадзев и Бардин, он наладил целое производство подделок, причем новые сюрпризы его деятельности еще могут стать предметом исследования. Однако однообразие приемов фальсификатора дает нам право остановиться здесь лишь на нескольких известных его подделках.

В 1857 г. в первом томе фундаментального издания Археографической комиссии «Акты, относящиеся до юридического быта древней России» были опубликованы две интересные грамоты: жалованная тарханная и несудимая грамота великой княгини Софии Витовтовны игумену Троице-Сергиева монастыря Марти-ниану на село Кувакинское в Нерехте 25 августа 1445 г. и жалованная тарханная и несудимая грамота великой княгини Марии Ярославны игумену Троице-Сергиева монастыря Иоакиму на села и варницы в Нерехте 1 августа 1483 г. В 1929 г. обе грамоты были вновь переизданы в академической публикации «Памятники социально-экономической истории Московского государства XIV – XVIII вв.»16 В 1895 – 1897 гг. увидели свет грамоты: «данная» 1561 – 1562 гг. и «духовная» 1579 – 1589 гг. крупного вотчинника времени правления Ивана Грозного И. Ю. Грязного и «льготная» 1574 г. князя Д. А. Друцкого17. Все эти акты извлечены издателями из крупнейшего и ценнейшего для социально-экономической истории феодальной России собрания актовых материалов «Грамоты Коллегии экономии», хранившегося в Государственном архиве старых дел.

Подлинность грамот долгое время не вызывала сомнений у исследователей. Только Н. П. Лихачев, издатель «данной» Грязного, назвал ее «фальсификацией настоящего подлинника».

Каково же было удивление ученых, когда на рубеже XIX и XX вв. в коллекции известного собирателя XIX в. Н. Г. Головина также были обнаружены названные грамоты. Это вызвало немалое смущение. Фигура Головина заинтересовала исследователей. По-своему он был яркой и увлеченной личностью. Его страсть к коллекционированию письменных источников имела богатые родовые традиции. Еще один из предков Н. Г. Головина, сподвижник Петра I В. В. Головин, собрал богатую библиотеку древних рукописей, большая часть которой, правда, уже в начале XIX в. оказалась распыленной. Интерес к коллекционированию сохранил и его ближайший потомок – П. В. Головин18.

Н. Г. Головин, сумевший сохранить доставшиеся ему по наследству материалы библиотек своих предков, и сам собирал исторические рукописи В начале 50-х гг. XIX в. сотрудники Археографической комиссии получили возможность ознакомиться с коллекцией Головина, надеясь приобрести ее или хотя бы получить копии для издания. И. М. Снегирев, ставший посредников между коллекционером и Археографической комиссией, сообщал в 1852 г. К. С. Сербиновичу: «Недавно мне случилось найти у полковника Н. Г. Головина сокровищницу русских грамот с начала XIII по XVIII в. Я его убеждаю представить сии грамоты, числом около 1000, в Археографическую комиссию. Он человек богатый, живущий в отставке, следовательно, не думаю, чтобы ему нужны были деньги, разве не будет ли приятным и лестным ему какое-либо отличие. Приобретение этого письменного сокровища было бы весьма важным для Археографической комиссии: в нем есть духовные великих князей, еще неизвестные, духовная Авраамия Палипына и другие драгоценнейшие акты с печатями»19. В словах Снегирева было все верно, исключая, может быть, его необоснованную надежду на согласие Головина расстаться с коллекцией. Но уже вскоре посредник был вынужден признать: «Г. Головин дорожит грамотами не только как знаток древностей отечественных, коим он охотно посвящает время, труды и деньги, но как благодарный потомок древней знатной фамилии»20.

Лишь после смерти владельца коллекция была приобретена Археографической комиссией. Наличие в ней «дубликатов» названных выше грамот заставило ученых более внимательно ознакомиться с ними. Их вывод: в коллекции находятся подлинные акты. В пользу этого говорили и бумага, и почерк, и печати. Правда, настораживало одно немаловажное обстоятельство: на обороте грамот имелись пометы, заклеенные бумагой и даже соскобленные. Они говорили о принадлежности актов в 30 – 40-е гг. XIX в. собранию «Грамот Коллегии экономии».

После этого открытия стала ясна необходимость более тща-тельной проверки списков этих же актов фонда Коллегии эконо-мии. Такую работу проделал Н. С. Чаев, и с ее результатами общественность получила возможность познакомиться в 1933 г. Они были неутешительны. Оказалось, что некоторые акты фонда представляли собой искусную подделку – фальсификацию подлинные грамот, находившихся в коллекции Головина. Грамоты Коллегии экономии всего лишь имитировали подлинники – их формат, графику, подписи, цвет бумаги. Фальсификатор не смог достать чистую бумагу XV – XVI вв. и потому довольствовался бумагой XVIII в. – все грамоты изготовлены именно на этой бумаге, о чем красноречиво говорили филиграни (правда, понимая, что фили-. грани могут разоблачить его, фальсификатор изготовлял акты щ нескольких кусочков бумаги, что затрудняло идентификацию филиграней)21.

В принципе работа, проделанная Чаевым, еще оставляла надежду на то, что грамоты Коллегии экономии могли быть «copies figurees» – имитации подлинников, выполнявшиеся в западноевропейских странах для лучшей сохранности оригиналов. Но отечественная дипломатика таких случаев не знает. Однако окончательный приговор подделкам был вынесен, когда в коллегии Головина обнаружили листы чистой бумаги, предназначавшиеся для изготовления фальсификаций, а также своеобразный полуфабрикат подделки – чистый столбец с привешенной подлинной печатью князя А. И. Старицкого (подлинник грамоты не обнаружен). Более того, в его коллекции нашлась подлинная грамота Андрея Старицкого, в которой вместо оторванного левого края был подклеен кусок бумаги, где рукой Головина восстановлен утраченный текст (карандашом, для последующей подрисовки чернилами). Стало ясно: обнаруженные фальсификации принадлежат перу Головина.

Теперь исследователи могли окончательно представить картину и мотивы изготовления Головиным подделок. Страсть к коллекционированию рукописных материалов, к тому же с явным генеалогическим уклоном, привела его в московский Государственный архив старых дел. В фонде Коллегии экономии он обнаружил ценнейшие актовые материалы. И Головин решил подменить подлинники искусно изготовленными копиями. Вероятно, эти операции он не мог проделать один, существенную помощь ему оказали сотрудники архива. Еще в начале XIX в. архив начал приоткрывать свои тайны. Здесь, например, через А. Ф. Малиновского граф Н. П. Румянцев приобрел несколько десятков копий актов. В 30 – 40-е гг. Государственный архив старых дел понес существенный ущерб от многочисленных пропаж. Их, по словам обер-прокурора М. А. Дмитриева, служащие архива объяснили «преступными или неумышленными» предлогами22.

Фальсификации Головина, таким образом, оказались тесно связаны с его увлечением коллекционированием. Вообще пополнение частных коллекций путем изъятия всевозможных материалов из официальных хранилищ получило известное распространение в России в XVIII – начале XIX в. Головин в этом смысле не был оригинален. Но коллекционер по-своему придерживался «кодекса чести» собирателя, восполняя кражу подлинников их копиями. Делал он это настолько искусно, что члены комитета, специально созданного в 1835 г. для проверки наличия документов в архиве, приняли фальсификации за подлинники, затем эту же ошибку повторили и исследователи.

Выше мы могли убедиться в том, насколько часты оказались в России XVIII – XIX вв. подделки, связанные так или иначе с именем Петра I. С еще одним из таких образчиков в 1845 г. смогли, не подозревая об этом, познакомиться читатели «Москвитянина» по публикации, подготовленной поэтом О. М. Сомовым. С ней помещено письмо генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева к Петру I от 27 ноября 1715 г, в котором он изъявлял благодарность Петру I за радостное известие о рождении царевича Петра Петровича Эту весть, сообщал далее Шереметев, получил он в Лезери-чах, в тот момент, когда у него были генералы Реинин, Лессе-Шток, а также Глебов И как только узнали они о рождении Петра Петровича, продолжал автор письма, «учали веселиться, и благодаря бога зело были весьма веселы, и умысли над нами Ивашко Хмельницкий, незнамо откуда прибыл, учал нас бить и по земле волочить, что друг друга не взвидели, и сперва напал на генерал-майора Штока, изувечил без милости, Реинина хотел сикурсо-вать, и тот Хмельницкий воровски сделал, под ногу ударил, и на лавку не попал, а на землю упал, а с Глебовым видя такую силу совокупившуюся, пошли на него Хмельницкого декорацией, и насилу от него спаслися, ибо по счастию нашему прилучились дефиля надежные, а на утро опамятовался, на постели, без сапог, без рубашки, только в одном галстуке и в парике, а Глебов ретировался под стол и пришедши в память не знал сам, куда выдти А сего ж ноября буду я генералитет трактовать при границе Прусской в местечке Шаверине публично и с пушенною пальбою Дерзнул я, наималейший раб, Вашему Величеству донести, что и мне бог дал сына Сергия, коего презентую раболепие сыну твоему государю моему, а в службу я его капитуловать без указу его государя царевича не смел и буду от его высочества ожидать указа»23

Письмо не осталось незамеченным и тогда же было перепечатано одной из петербургских газет Казалось, что гарантией его подлинности является авторитет «Москвитянина» и публикатора Простодушный читатель не мог не позабавиться над злоключениями незадачливого Шереметева и его товарищей и в то же время не отдать должного его остроумию, благодаря которому в иносказательной форме он честно рассказал Петру I о том, как «славно» им удалось отпраздновать рождение царского сына

Однако вскоре некий «любитель чтения» обратил внимание на то, что публикация в «Москвитянине» представляет собой всего лишь переделку реально существующего письма Шереметева к Петру I от 27 ноября 1715 г, опубликованного в Москве еще в 1778 г Письмо в «Москвитянине», отмечал неизвестный автор, «искажено разными переменами и добавлениями, вовсе несвойственными ни слогу писем, ни характеру знаменитого русского вождя, искажено до такой степени, что должно почесть его паро-диею на письмо степенного, важного Шереметева, шуткою какого-нибудь Балакирева для забавы двора, но вовсе не письмом фельдмаршала»24 В подлинном письме фельдмаршал действительно благодарил Петра I за известие о рождении сына, которое он получил в Межеричах в присутствии Репнина, Лессия, Штафа, Глебова, сообщал о рождении и у него сына Сергея и далее писал, что в день отправки письма «буду я генералитет трактовать при границе Прусской в местечке Шверин публично, и пушечною пальбою по молебном пении». Иначе говоря, вполне деловое, без какого-либо намека на юмор, письмо Шереметева в руках неизвестного фальсификатора превратилось в похмельные откровения преданного императору военачальника. Здесь местечко Межеричи стало Лезернчами, Шверин – Шавериным, генерал Н. И. Репнин – Реининым, генералы Лессий и Штаф – Лессе-Штоком, сделан ряд вставок о буйном пьянстве Шереметева и его сослуживцев-собутыльников.

Фрагмент одной из подделанных Н. Г. Головиным рукописей.

Вряд ли мотивом фальсификации было стремление скомпрометировать сподвижников Петра I. Скорее всего фальсификатором владело стремление подшутить над читателями, поразить их разгульным сражением Шереметева и его товарищей с хмелем, тем более что подобные «битвы» поощрял и сам император. Уже упоминавшийся нами «любитель чтения» автором этой шутки называл «какого-нибудь Балакирева для забавы двора», то есть относил ее изготовление ко времени правления Петра 1. Однако, на наш взгляд, такая шутка могла быть придумана и в более позднее время, скорее всего после 1778 г., когда стало известно подлинное письмо.

В 1862 г. в «Чтениях Общества истории и древностей Россииских» без предисловия, комментариев и даты О. М. Бодянский опубликовал любопытнейший документ – «Речь государыни императрицы Екатерины И, говоренная ею к Синоду по случаю отчуждения церковных имуществ в России»25. «Речь» должна были произвести сильнейшее впечатление на читателей – в ней содержался свод прав и обязанностей духовенства, определялась роль церкви в государстве. Церковнослужители, говорила императрица, это государственные чиновники, «состоящие под властию монарха и законов евангельских».

Фрагмент одной из подделанных Н. Г. Головиным рукописей.

Далее, отдавая должное учености церковнослужителей, императрица призывала их быть образцами нравственности, не подавать «повода» для различных соблазнов простому народу. Но главное внимание в «речи» уделено церковному имуществу. Все богатства церкви, утверждала Екатерина II, «похищены» ею у государства. «Но отчего происходит, – говорила она, – что вы равнодушно смотрите на бесчисленные богатства, которыми обладаете и которые дают вам способы жить в преизбыточестве благ земных, что совершенно противно вашему званию?…Как можете вы, как дерзаете, не нарушая должности и звания своего и не терзаясь в совести, обладать бесчисленными богатствами, иметь беспредельные владения, которые делают вас в могуществе равными царям?» После этих риторических вопросов императрица заканчивает свою речь уже решительным прагматическим требованием: «Естьли вы повинуетесь законам, естьли вы вернейшие мои подданные, то не умедлите возвратить государству все то, чем вы неправильным образом обладаете».

Грамота, подделанная Н. Г. Головиным.

Читатель, верно, подумает, что нам неизвестно из достоверных источников ни о каком выступлении Екатерины II в Синоде накануне действительно имевшей место в ее царствование кампании (и достаточно успешной) по секуляризации церковных имений, закрепленной императорским указом 1763 г. Сам стиль «речи» – увещевательно-просительный – никак не укладывался в ту систему правления на принципах просвещенного абсолютизма, которая сложилась в царствование Екатерины II. Обер-прокурор Синода, своеобразный «приводной ремень» между царской и духовной властью, обычно ставил Синод в известность о любой воле монархини в выражениях, далеких от уговоров, с немедленным требованием исполнения. Фальсификация была очевидна, конечно, и Бодянскому (любопытный факт: именно во время его редактирования «Чтений» на их страницах опубликовано несколько фальсификаций с откровенно злободневным политическим звучанием), который отказался от ее какого-либо комментирования и даже не попытался объяснить читателям, когда могла говорить императрица свою «речь» в Синоде.

«Речь» Екатерины II, несомненно, представляла собой политический памфлет, актуальный в начале 60-х гг. XIX в. Как известно, буржуазные реформы 60 – 70-х гг. в России не коснулись церкви, которая сохранила свое правовое, хозяйственное и идеологическое положение, сложившееся ранее. Это не значит, что в общественном мнении страны не существовало проектов реформирования церкви. «Речь» Екатерины II в Синоде и являлась одним из отголосков таких проектов.

Мозаика подлогов, с которой познакомился читатель в этой главе, лишний раз подтверждает, сколь богата бывает история фальсификаций. И хотя права пословица: «Небылица на тараканьих ножках ходит», другая пословица тоже справедлива: «Врать не устать, было бы кому слушать». Так и в нашем случае: подлоги исторических источников, сколь бы неискусно они ни были выполнены, увы, всегда находят заинтересованных читателей.