ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Глава девятая
«ВОЗБУДИТЬ ВЕЛИЧАЙШИЕ ОЖИДАНИЯ»

– Пресвятая Богородица, почто рыбка не ловится?

– Либо невод худ, либо нет ее тут.

Русская народная пословица

Подделке, о которой пойдет речь в этой главе, была суждена долгая и славная жизнь. На это, может быть, даже не рассчитывал ее автор, когда в тишине своего рабочего кабинета, охваченный достаточно прозаическими целями (о них мы узнаем позже) и осененный неожиданной идеей, торопливо набрасывал ее первый вариант.

Речь идет о так называемой «Записке анонима» или «Рукописи профессора Дабелова». Полторы-две страницы текста этой рукописи вот уже более 160 лет вызывает ожесточенные споры, поддерживает так свойственные людям романтические надежды ни больше ни меньше как на находку библиотеки Ивана Грозного. Рукопись содержит краткую опись древнегреческих и латинских книг, якобы находившихся в этой библиотеке в XVI в., увиденных и даже частично переведенных неизвестным дерптским пастором во время его пребывания в России.

Для большей ясности оговоримся сразу: мы отнюдь не склонны сомневаться в существовании библиотеки Ивана Грозного. На это бесспорно указывает ряд сохранившихся источников, тщательно проанализированных в отечественной и зарубежной литературе'. Назовем лишь некоторые из них. Это свидетельство Максима Грека о книгах библиотеки московского царя, увиденных им после приезда в Россию, а также указание в ливонской хронике Ф. Ниенштадта. Последнее особенно важно. Под 1565 г. Ниенштадт, со слов побывавших в России при Иване Грозном дерптского пастора И. Веттермана и дипломата Шреффера, сообщил, что царь показал Веттерману библиотеку и попросил его перевести находящиеся в ней сокровища.

Надежда на открытие всегда поддерживает поиск, интуиция ему помогает, но только знания направляют его по верному пути. Вот почему в историческом поиске важно, чтобы он опирался на истинные знания. Не являются в этом отношении исключением и поиски библиотеки Ивана Грозного, поиски, в которых «Записке анонима» отводилась (и отводится иногда до сих пор) чрезвычайно важная роль.

Портрет Ивана Грозного.

Первое известие о «Записке анонима» принадлежит профессору римского и германского права Дерптского университета X. X. Дабелову (1768 – 1830). До прибытия в 1818 г. в Дерптский университет и во время преподавания в нем Дабелов снискал известность своими историко-правовыми исследованиями. В 1806 – 1807 гг. он работал в библиотеках и архивах Италии и Франции, в 1813 г. – Гейдельберга и Геттингена. Это позволило ему собрать богатый материал, обобщенный в ряде книг: «Очерки по истории Римского государства и его права» (1818), «Историко-догматические очерки древнегерманского частного права» (1819), «Древнеримское право» (1822) и др.

В 1822 г. в статье «О юридическом факультете в Дерпте» Дабелов опубликовал выдержку из названного им «Указателя неизвестного лица» – список рукописей юридического содержания, некогда находившихся в библиотеке русского царя. По словам Дабелова, после приезда в Дерпт, в процессе архивных разысканий среди неопубликованных бумаг им и был обнаружен этот список2.

Сообщение Дабелова вызвало живой интерес в зарубежных научных кругах. Находка была высоко оценена в ряде откликов. Но наряду с этим зазвучали и скептические голоса. Так, в одном из журналов, выходивших в Галле, неизвестный автор высказал удивление по поводу находки Дабелова и его доверия к содержанию обнаруженной «Записки анонима»3.

Сообщение Дабелова, вероятно, так и затерялось бы на многие годы, если бы им не заинтересовался молодой ученый ф В. Клоссиус (1795 – 1838 г.), изучавший право в Тюбингенском университете и снискавший к этому времени авторитет в ученых кругах своим открытием (в Амброзианской библиотеке в Милане) и изданием новых отрывков из «Юридического кодекса» византийского императора Феодосия. В 1824 г. Клоссиус прибыл в Дерпт и в апреле того же года стал ординарным профессором кафедры уголовного судопроизводства, истории, права и юридической словесности. Здесь он и познакомился с Дабеловым и его находкой.

Уже в ноябре 1824 г в письме к одному из своих коллег, опубликованном в 1825 г., Клоссиус сообщал, что «существует рукописный каталог библиотеки князя Ивана Васильевича Великого, супруга принцессы Софьи, племянницы последнего греческого императора Этот князь купил много рукописей на Востоке». В письме к другому знакомому, Бюхеру, от 6 мая 1826 г. Клоссиус вновь указал на этот «каталог», а затем упомянул о нем и в своей актовой речи в 1829 г.4

Удивительно, но сообщения Дабелова и Клоссиуса либо остались неизвестными русским ученым, либо не заинтересовали их. О «Рукописи профессора Дабелова» заговорили во весь голос лишь после того, как Клоссиус в 1834 г., незадолго до своей смерти, опубликовал большую статью «Библиотека великого князя Василия (IV) Иоанновича и царя Иоанна (IV) Васильевича»5 Здесь впервые были сообщены и проанализированы все известия об этом хранилище, а также полностью опубликованы «Записка анонима» и подробный рассказ о ее находке.

По словам Клоссиуса, Дабелов в Дерпте занимался поиском материалов по истории лифляндского права и «получал с разных сторон документы, которые сообщались ему частию от разных посторонних лиц». В 1826 г. Клоссиус узнает от Дабелова, что среди этих бумаг находились четыре «связки или тетради», обозначенные им как «Collectania Pernaviensia». Одна из них, под N 4, «была писана не одною рукою, а разными почерками, на бумаге разных форматов, большего и меньшего, и, по-видимому, состояла из документов, которые были сшиты вместе без всякого порядка» Среди этих документов, относящихся к истории Дерпта и Пярну, «находилось на 1,5 или 2 листах (чего он не мог вспомнить с точностью) известие одного дерптского пастора, который имел в своих руках рукописи московского царя». Оно, свидетельствовал Клоссиус со слов Дабелова, «было написано на простонародном немецком наречии… мелкими буквами и чрезвычайно нечетко, желтыми некрасивыми чернилами и на бумаге, также совсем пожелтелой»6.

Клоссиус привел текст сообщения дерптского пастора, переданный ему Дабеловым:

«Сколько у царя рукописей с Востока.

Таковых было всего до 800, которые частию он купил, частию получил в дар

Большая часть суть греческие, но также много и латинских.

Из латинских видены мною:

Ливиевы истории, которые я должен был перевести. Цицеронова книга de republica и 8 книг Historiarum. Светониевы истории о царях, также мною переведенные. Тацитовы истории.

Ульпиана, Папиниана, Павла и т. д. Книга Римских законов. Юстиновы истории.

Кодекс конституций импер[атора] Феодосия. Вергилия Энеида и Ith. Calvi orationes et poem.

Юстинианов кодекс конституций и кодекс новелл. Сии манускрипты писаны на тонком пергамине и имеют золотые переплеты.

Мне сказывал также царь, что они достались ему от самого императора и что он желает иметь перевод оных, чего, однако, я не был в состоянии сделать.

Саллюст[ия] Югурт[инская] война и сатиры Сира. Цезаря комментарий] de bello Gallico и Кодра Epithalam. Греческие рукописи, которые я видел, были: Полибиевы истории. Аристофановы комедии.

Basilica и Novelloe Constitutiones, каждая рукопись также в переплете.

Пиндаровы стихотворения. Гелиотропов Gynothaet Гефестионовы Geographica

Феодора, Афанасия, Lamoreti и других толкования новелл. Юстин[иановы] зак[оны] аграр[ные]. Zamolei Mathematica. Стефанов перевод пандектов. греч (и) и… Hydr

… пиловы Истории. Кедр?…Char и эпиграммы Baphias Hexapod и Evr».

Иван Грозный показывает сокровища английскому послу Горсею.

С картины художника А. Д. Литовченко.

Далее Клоссиус писал, что по приезде в Дерпт в 1824 г. его первым желанием было отыскать оригинал «Рукописи профессора Дабелова», «ибо я предполагал вместе с г. профессором Дабеловым, что оный находится в архиве перновского городского совета». Однако поиски оказались тщетными, даже старые архивисты не могли припомнить указанной связки. Не значилась она и ни в одной из описей. Похожая по характеру документов тетрадь рыла, правда, в 1820 г. передана Дабелову городовым фискалом Пярну Э. Франтценом. «Так как и г. Франтцен, – продолжал Клоссиус, – не помнил, чтоб он сообщал профессору Дабелову что-нибудь, кроме этого одного тома, и осведомления мои в других местах остались без всякого успеха, то я принужден был вовсе отказаться от надежды увидеть собственными глазами этот достопримечательный документ»7.

Заключая свою публикацию, Клоссиус писал: «Вот список творений, который во всяком случае, если даже и отнесен мною к неточности и незнанию автора, должен возбудить величайшие ожидания. Бакмейстер сомневается вообще во всем повествовании Ниенштадта, но ему было неизвестно, что сей последний приводит в свидетели самого Веттермана и что существование библиотеки подтверждается известиями жизнеописателей Максима Грека, а теперь и открытием, которое сделал профессор Дабелов»8.

Таким образом, в 1834 г. научная общественность впервые получила возможность познакомиться с обширным перечнем книг библиотеки московского царя. Перечень производил сильнейшее впечатление. В самом деле, в нем содержалась ценнейшая информация: «Рукопись профессора Дабелова» сообщала о способе комплектования библиотеки московского царя (за счет дарений и покупки); становилось известно общее число рукописей – до 800 (греческих и латинских); приводился перечень тех из них, которые наиболее заинтересовали дерптского пастора, причем назывались авторы и произведения, не только известные ученому миру («История» Тита Ливия, «Жизнь цезарей» Светония, «История» Тацита, «Энеида» Вергилия, «Югуртинская война» Саллю-стия, «История» Полибия, «Комедии» Аристофана, «Песни» Пин-дара), но и малоизвестные, а то и вовсе неизвестные («О республике» и 8 книг «Истории» Цицерона, «Оратории и поэмы» Кальвин, «Сатиры» драматурга Сира, «Корпус» Ульпиана, Папиана и Павла, «Gynothaet» Гелиотропа и др.). «Записка анонима» сообщала, что неизвестный дерптский пастор «должен был» и перевел, по всей видимости, на русский язык «Историю» Ливия, «Жизнь цезарей» Светония и целый ряд произведений других латинских авторов.

Публикация Клоссиуса была воспринята как исключительно добросовестное и тщательное исследование. Это была первая, наиболее полная работа о библиотеке Ивана Грозного и его отца. В общем контексте положительного отношения к выводам Клоссиуса воспринималось и его известие о «Записке анонима». Она рассматривалась как достоверное свидетельство о рукописных богатствах, сохранявшихся в России на протяжении многих веков. В качестве бесспорного источника «Записка» была использована в работах С. П. Шевырева9, И. Н. Жданова10, В. С. Иконникова11 и других исследователей. Постепенно неясные обстоятельства открытия и утраты «Рукописи профессора Дабелова», неопределенность ее содержания отходили на задний план, и сама она стала рассматриваться как органическое продолжение известия «Хроники» Ниенштадта о пасторе Веттермане. Так, например, Шевырев прямо утверждал, что «Грозный показал Веттерману свою библиотеку, который составил ей каталог, найденный Дабеловым»12.

В сферу серьезного научного внимания «Рукопись профессора Дабелова» вновь попала в начале 90-х гг. XIX в. В 1891 г. в Россию прибыл профессор Страсбургского университета Э. Тремер, объявивший о своем намерении осуществить поиски в московских хранилищах и в кремлевских дворцовых подвалах старинной царской библиотеки. Планы Тремера вызвали живой интерес в русских ученых кругах. Здесь не место рассказывать о том, какую оживленную полемику породили соображения Тремера относительно возникновения и сохранности царской библиотеки13. Важно подчеркнуть, что Тремер и его сторонники полностью принимали «Записку анонима» как подлинный и достоверный исторический источник, тогда как их критики высказали целый ряд серьезных возражений.

Едва ли не первым с сомнениями относительно «Рукописи профессора Дабелова» выступил историк Н. П. Лихачев. 19 марта 1893 г. он сделал доклад в Обществе любителей древней письменности о библиотеке московских царей. Коснувшись в нем «Записки анонима», он констатировал «странную забывчивость профессора Дабелова, открывшего известие о списке рукописей царской библиотеки», и, как сказано в информации о докладе, «счел возможным игнорировать этот список до нахождения дабеловской связки»14.

В книге, вышедшей спустя год после прочтения доклада, Лихачев более подробно остановился на «Рукописи профессора Дабелова». Отметив неясность обстоятельств открытия и исчезновения ее оригинала, Лихачев особо подчеркнул другие факты, заставляющие, по его мнению, сомневаться в подлинности и достоверности этого источника. Прежде всего, ряд известий о сочинениях и авторах, имевшихся, согласно «Рукописи профессора Дабелова», в библиотеке московских царей, удивительно совпадает с тем, что стало известно об этих сочинениях и авторах в зарубежной научной литературе в 1822 – 1826 гг. Это дает основание подозревать, что такие публикации могли послужить одним из источников «Записки анонима». Далее у Лихачева вызвало недоумение и то обстоятельство, что Дабелов, тщательно скопировав перечень книг библиотеки, вплоть до указания многоточием непрочитанных слов и даже отдельных букв оригинала, в то же время не потрудился переписать начало рассказа неизвестного дерптского пастора. Более того, подчеркнул Лихачев, Дабелов не записал, а впоследствии «забыл» имя пастора, составившего каталог библиотеки, утверждая лишь, что им был не Веттерман. «Самая забывчивость Дабелова относительно имени пастора, – заключал Лихачев, – с скептической точки зрения объясняется осторожностью человека, знакомого с тщательностью, с какой немцы разрабатывают свою историю: у немцев и пасторы XVI столетия могли оказаться на счету»15.

Лихачев, таким образом, не только привел ряд соображений, доказывающих фальсифицированный характер «Записки анонима», но и, по существу, связал фальсификацию с именем профессора Дабелова.

Знаменательно, что историк С. А. Белокуров, книга которого о библиотеке Ивана Грозного оспаривала многие выводы работы

Лихачева относительно «Рукописи профессора Дабелова», занял аналогичную позицию, подкрепив ее рядом новых аргументов.

Отметив, что данные языка источника не позволяют его датировать хотя бы приблизительно, Белокуров также обратил внимание на то, что из «Записки анонима» не ясно, о библиотеке какого московского царя в ней идет речь. «Записка» написана таким образом, что упоминаемый в ней царь может быть отнесен не только к XVI, но даже к XVIII в. Далее Белокуров констатировал несомненную связь данных «Рукописи профессора Дабелова» с показаниями пастора Веттермана в «Хронике» Ниенштадта, подчеркнув, что нет оснований считать анонимом Веттермана, ибо автор «Записки» демонстрирует в ней широкую эрудицию. «Весьма сомнительно», считает Белокуров, чтобы Иван Грозный пожелал иметь переводы классиков античности. «Весьма странно» также, что не сохранился ни один из сделанных дерптским пастором переводов, о них нет даже никаких упоминаний в известных источниках. Наконец, отметил Белокуров, «вселяет недоверие к рассказу» анонима сам перечень книг – только очень редких или известных по упоминаниям, хотя в царской библиотеке, судя по рассказу анонима, их было множество. По мнению Белокурова, фальсификатор «Рукописи профессора Дабелова» положил в ее основу известие Веттермана, впервые опубликованное в XVIII в. в труде историка И. Г. Арндта, а значит, изготовление подделки можно отнести к середине XVIII в., когда вышел в свет труд Арндта. Касаясь автора фальсификации, Белокуров склонялся к тому, чтобы считать им Дабелова, не отрицая, впрочем, что и Дабелов мог быть введен в заблуждение неизвестным лицом16.

По предложению Белокурова в 1895 г. прибалтийские ученые обратились через газету с просьбой помочь в поисках оригинала «Рукописи профессора Дабелова». Поиски оказались тщетными17.

В рецензии на труд Белокурова его точку зрения на «Записку анонима» поддержали Д. А. Корсаков и М. Г. Соколов, прямо назвавшие ее фальсификацией18.

С выводами Белокурова и Лихачева, однако, решительно не согласился такой авторитетный ученый, как А. И. Соболевский. В рецензии на книгу Белокурова он заметил, что у современных исследователей нет оснований подозревать Дабелова, ибо в этом случае остаются неизвестными мотивы подделки. «Если, может быть, и было в его интересах сказать что-нибудь неизвестное о Corpus'e Ульпиана, Папиана и Павла, – писал он, – то какую цену могло иметь для его славы простое указание на нахождение этого Corpus'а в московской библиотеке давних времен?»19 По мнению Соболевского, необходимо самое пристальное внимание к свидетельству анонима, который, конечно, «много налгал», но «был в Москве (судя по всему, во второй половине XVI в.) и…имел какие-то сведения о богатой ценными и редкими книгами царской библиотеке»20.

После скептических соображений Лихачева и Белокурова рецензия Соболевского вновь открывала надежды на достоверность и подлинность «Рукописи профессора Дабелова». Однако преодолеть зародившиеся сомнения было уже нелегко. Не случайно Иконников, первоначально полностью принимавший «Записку анонима», после книг Лихачева и Белокурова признал, что документ, опубликованный Клоссиусом, «по обстоятельствам его открытия и исчезновения… действительно возбуждает большие сомнения и требует более основательного подтверждения»21.

Жаркие споры «Рукопись профессора Дабелова» вызвала на X Археологическом съезде в Риге в 1896 г. В прениях до докладу Белокурова профессор Р. Гаусманн достаточно осторожно выразил свое отношение к этому документу. С одной стороны, он «признавал известие Дабелова очень сомнительным», но с другой – подчеркивал важность того, что «Клоссиус относится к нему с полным доверием»22. На иную позицию встал Ю. А. Кула-ковский, отметивший, что в «Записке анонима» названы произведения, «или совершенно исчезнувшие для нас, или сохранившиеся в ничтожных фрагментах, а такое сочинение, как Historiarum Цицерона, даже никогда не существовало»23.

Осторожно выразил свое отношение к «Рукописи профессора Дабелова» Н. Н. Зарубин, ограничившись краткой историографической справкой и замечанием, что «Записку анонима» «как по обстоятельствам ее открытия, так и по сообщаемым ею сведениям считают не внушающей доверия, и ряд исследователей ее достоверность отрицает»24. Немногословны в своих заключениях и многие из позднейших исследователей. Так, М. Н. Тихомиров в работе о библиотеке Ивана Грозного ничего вообще не говорит о «Рукописи профессора Дабелова»25, А. А. Зимин ограничился замечанием, что находка оригинала этого источника существенно помогла бы «разгадать тайну библиотеки Ивана Грозного»26.

Правда, продолжают звучать и голоса сторонников подлинности этого источника. Книговед М. И. Слуховской полагал, что «Записка анонима» «наиболее заманчивый, хотя и "ненадежный", то есть подлинный, но не во всем достоверный, источник о библиотеке московских царей»27. Много внимания анализу и розыску «Рукописи профессора Дабелова» посвятил археолог и писатель И. Я. Стеллецкий. Вот как передает он рассказ Клоссиуса о находке и утрате «Записки анонима». Дабелову, пишет Стеллецкий, «посчастливилось найти в архивной связке, выписанной из пер-новского архива, черновую, неоконченную Веттермановскую опись библиотеки Ивана Грозного…, по использовании (он. – 3. К.) вернул [ее] в Пернов. Затем, под нажимом профессора Клоссиуса, Дабелов потребовал ее обратно для доследования, но уже не получил»28. Более того, по сообщению Стеллецкого, сам он, готовясь в 1913 г. к XV Археологическому съезду в Новгороде, нашел эту связку «в Пернове и лично просмотрел всю опись»!29

Как источник, абсолютно не подверженный каким-либо сомнениям, «Записку анонима» использовал в своих книгах писатель Р. Т. Пересветов30. Немало усилий на ее поиск и изучение потратил и писатель В. Н. Осокин, опубликовавший в свое время в газетах и журналах целый ряд очерков о библиотеке Ивана Грозного. По его словам, покойный Стеллецкий, говоря ему о своей находке в 1913 г. оригинала «Рукописи профессора Дабелова», убеждал: «Поезжайте в Пярну…, быть может, там все-таки уцелел список Дабелова. Я старый и больной и не могу туда поехать»31.

Осокин в конце концов внял настойчивому пожеланию Стеллецкого. Побывав в Пярну и Тарту, он заявил, что ему удалось обнаружить «следы» «Записки анонима»: свидетельство о заметке в пярнской газете о состоявшейся в городе в 30-х гг. выставке «древних пярнуских актов, а среди них и считавшийся потерянным список библиотеки Ивана Грозного». По словам Осокина, его добрый знакомый тартуский краевед Пент Нурмекунд взял на себя нелегкий труд просмотреть в поисках этой заметки весь комплект газеты за 1930 – 1934 гг. Увы, положительных результатов мы пока не имеем.

Да и как им быть, если сам Осокин спустя несколько лет после столь обнадеживающего сообщения уже ни слова не говорил о разысканиях Нурмекунда. Как им быть, если в писательском воображении Осокина, как и Стеллецкого, даже пересказ статьи Клоссиуса о находке и утрате «Рукописи профессора Дабелова» весьма далек от оригинала. Послушаем, однако, Осокина, а заодно сравним его рассказ с приведенным выше рассказам Дабелова.

«Все началось с того, что в 1822 г. на имя профессора Дерпт-ского университета Христиана Дабелова пришел пакет, отправленный из небольшого приморского городка тогдашней Эстляндской губернии Пернова. Дабелова это не удивило. По его просьбе – а был он к тому времени уважаемым ученым-юриспрудентом – из разных городских архивов то и дело присылали ему для публикации в специальных изданиях старинные документы… Однако, вскрыв пакет, на этот раз Дабелов не мог не удивиться… пунктуальный Дабелов тщательно снял копию, отправил письмо обратно и, верный своей привычке публиковать каждый важный документ, напечатал о нем сообщение в одном из рижских изданий». И далее: «Мы, конечно, не можем документально точно восстановить происходившую между ними (Дабеловым и Клосси-усом. – В. К.) беседу, но из дальнейшего хода дела выясняется, что Клоссиус спросил Дабелова, имеется ли у него подлинная рукопись, и огорчился, узнав, что он отправил ее назад… Успокоившись, Клоссиус подумал, что, собственно говоря, эта странная потеря не так уж велика: важна в конце концов не бумага, а сама библиотека»32.

Итак, «пунктуальный» Дабелов и «успокоившийся» Клоссиус должны исключить какие-либо сомнения и у критически настроенного современного читателя – в конце концов, говорит Осокин, «Записка анонима» – это всего-навсего «бумажка». Была она или нет – не имеет значения, важно, что она могла быть в романтическом воображении Дабелова, Клоссиуса, Осокина. Правда, остается непонятным, зачем нужно было стремиться в Пярну, выполняя завещание умирающего Стеллецкого? Что же касается выводов Лихачева, Белокурова, осторожной позиции других исследователей, то о них просто можно умолчать: не стоит тратить бумагу на их сколько-нибудь критический разбор, если Осокину и так все ясно.

Легенда оказалась живучей. Будоража воображение пылких и увлекающихся людей, она обрастала новыми подробностями. Совсем недавно, например, А. Иванов писал: «По неполному списку, дошедшему до наших дней, в книжном собрании царя находилось около 800 рукописей на греческом и латыни, древнееврейском и арабском языках… А какая ценность сочинения авторов, побывавших на нашей прародине – земле древних славян и скифов – и описавших ее!»33

На этом мы могли бы закончить обзор литературы, посвященной «Записке анонима», если бы к ней не обратился серьезный и авторитетный исследователь А. А. Амосов.

Рассуждения Амосова представляют наиболее завершенный, продуманный свод аргументов, призванных подтвердить достоверность и подлинность «Рукописи профессора Дабелова». Поэтому мы остановимся на них подробнее.

Прежде всего Амосов пытается определить характер «Рукописи профессора Дабелова». По его мнению, «форма построения» этого источника говорит о том, что это «нечто вроде памятной записки (в другом месте – «деловое письмо». – В. К.), адресованной неизвестным пастором какому-то лицу, запросившему его о книгах царя Ивана»34. В таком утверждении имеется по меньшей мере две натяжки. Во-первых, как подметил еще Белокуров, нет ясности, о библиотеке какого московского царя идет речь в «Записке анонима». Во-вторых, она не содержит абсолютно никаких данных, свидетельствующих, что памятная записка или письмо адресовано одним неизвестным другому, да к тому же по просьбе последнего. С равным основанием ее можно назвать и личной памятной запиской, и выпиской из какого-то сочинения.

Далее Амосов предполагает, что оригинал дабеловской копии был черновиком, иначе «вряд ли возможно объяснить то, что зачастую названия произведений обозначены лишь начальными буквами первого слова»35. Однако объяснения этому также могут быть самые разные. Достаточно представить себе, что переписчик «Записки анонима» копировал оригинал в спешке, не всегда разбирал его, в том числе из-за дефектов. Наконец, это могло быть просто-напросто ловким приемом фальсификатора (о чем свидетельствуют уже известные нам подделки).

Пытаясь объяснить поразительную осведомленность неизвестного дерптского пастора о книжном собрании московского царя, Амосов пишет, что тот, как человек с богословским образованием, «не только мог, но и обязан был свободно ориентироваться в книжности. Беглого просмотра хорошо сохранившихся рукописей (что оговорено в сообщении анонима) было вполне достаточно для определения (хотя бы на основании предисловий и выходных записей) автора и названия памятника»36. Здесь что ни слово, то домысел. В самом деле, пастор обнаруживает великолепные знания не только сочинений отцов церкви, что вполне естественно, но и классической литературы античности, а также проявляет особый интерес к материалам юридического содержания. Каким был просмотр, беглым или внимательным (вспомним, что пастор перевел ряд книг), – нам неизвестно. Амосов, сам много сделавший для собирания и описания памятников, не мог не понимать, что значит пересмотреть если не 800, то хотя бы и пару сотен рукописей и тем более идентифицировать их. Воистину пастор должен был быть фантастически работоспособным человеком, уникальным энциклопедистом, да и полиглотом тоже.

По мнению Амосова, «Записка анонима» делится отчетливо на две части: перечень того, что царь желал видеть переведенным, и остальное. Отмечая, что в первой части в основном находятся исторические и законодательные памятники, Амосов связывает интерес к ним русского царя с начавшейся на рубеже 70-х гг. XVI в. работой по созданию летописи, известной под названием Лицевого свода. Но если исходить из такой логики, то можно приурочить контакт анонима с русским царем и к 1497 г., и к 1550 г., и даже к 1649 г., когда велись работы над Судебником 1497 г., Судебником 1550 г. и Соборным Уложением 1649 г. Впрочем, дело даже не в этом. Если о жанре «Рукописи профессора Дабелова» еще можно спорить, то ее структура бесспорна: первая часть – перечень латинских рукописей, а вторая – греческих. И эта структура, как увидим, была не случайна – именно в ней просматривается один из признаков подлога.

Касаясь обстоятельств открытия и утраты «Записки анонима», а также сомнений в ее подлинности, Амосов пытается доказать, что все связанное с этим легко объясняется другими аналогичными случаями: находкой и гибелью в конце XVIII – начале XIX в. ряда действительно древних памятников, типологией действительных подделок и их мотивами и т. д Однако все приведенные им примеры не отражают какой-либо закономерности, в которую можно «вписать» «Рукопись профессора Дабелова», и не служат подтверждением ни подлинности, ни поддельности ее.

Наконец, говоря о самом Дабелове, Амосов старается убедить читателя в том, что у него не обнаруживается ни явных мотивов фальсификации, ни необходимых знаний для изготовления подделки. Относительно мотивов фальсификации мы поговорим позже, что же касается эрудиции профессора Дабелова, нельзя не признать странным, что Амосов, приписывающий обширные познания неизвестному пастору, отрицает их у Дабелова – автора целой серии книг, специально посвященных истории права, и к тому же человека с европейским университетским образованием.

Анализ содержания «Записки анонима» Амосовым не дал никаких новых доказательств ее подлинности. Остались неопровергнутыми и все те соображения, которые были высказаны Лихачевым и Белокуровым об обстоятельствах появления и исчезновения «Записки анонима». Однако справедливости ради нужно отметить, что в статьях и комментариях Амосова к изданию книги Зарубина о библиотеке Ивана Грозного не утверждается подлинность «Рукописи профессора Дабелова» и даже констатируется, что уверенность Осокина в существовании этого документа и его полной достоверности пока не подкреплена должным анализом всех источников.

Сомнения в подлинности «Рукописи профессора Дабелова» и до сих пор являются чрезвычайно важными. Мы не будем их повторять здесь, приведем лишь в развитие и дополнение ряд новых соображений.

Прежде всего укажем на противоречие в словах Дабелова, переданных Клоссиусом. По показанию Клоссиуса, Дабелов получал материалы для своих ученых «штудий» как из официальных хранилищ, так и от «посторонних лиц», то есть из частных собраний. Между всеми этими бумагами им и была обнаружена связка, обозначенная самим Дабеловым номером 4. То есть происхождение «Рукописи профессора Дабелова» совершенно не ясно: попала ли она к нему из официального хранилища или из архива (коллекции) частного лица. Поэтому представляется непонятным решительное намерение Дабелова и Клоссиуса разыскивать оригинал «Записки анонима» в официальных хранилищах. Объяснить это можно только одним – стремлением связать происхождение документа именно с официальным хранилищем, оттенив тем самым один из формальных признаков его подлинности.

В сообщении Клоссиуса имеются и хронологические неувязки. Он определенно указывает, что по приезде в Дерпт в 1824 г. его первым желанием было найти оригинал «Записки анонима». Однако далее следует, что, с одной стороны, сам Дабелов уже в 1820 г. разыскивал его, а с другой стороны – их совместные поиски относятся к 1826 г.; именно этим годом Клоссиус датировал описание рукописи, сделанное для него Дабеловым, а следовательно, он не мог проводить разыскания раньше – бессмысленно Искать то, о чем не имеешь представления. Мы не беремся объяснить эти несоответствия, отметим лишь, что сами по себе они Довольно странны.

Обратим внимание и на ряд других моментов. В первом известии о «Записке анонима», приведенном Дабеловым, говорится только о рукописях юридического содержания из библиотеки московского царя. Документ, опубликованный Клоссиусом, содержит перечень не только юридических, но и исторических и литературных сочинений античности, порождая естественные подозрения в доработке, дополнении «Записки анонима» после 1822 г. Ряд включенных в нее сочинений соответствуют тому, что стало о них известно в 1822 г. или позже. Так, в «Рукописи профессора Дабелова» упоминаются «Светониевы истории о царях» и сказано об их переводе немецким пастором. Примечательно, что еще хронист П. Иовий в своей книге о Московском царстве, изданной в 1600 г., сообщил, что русским известен перевод некой «Истории римских императоров». Это было использовано Н. М. Карамзиным в 7-м томе «Истории государства Российского»: «Мы имели в переводах сочинения св. Амвросия, Августина, Иеронима, Григория, Историю римских императоров (вероятно, Светонову), Марка Антония и Клеопатры…»37

Далее «Рукопись профессора Дабелова» упоминает «Цицеро-нову книгу de republica и 8 книг Historiarum». Если о «Historiarum» ничего не известно и поныне, то о «de repubjica» первое известие появилось в 1822 г., когда были опубликованы найденные фрагменты этого сочинения, а в 1823 г. появился их французский перевод. Более того, в 1824 г. в «Лейпцигской литературной газете» со ссылкой на записки о России Л. Мюллера (Меллера), изданные в 1585, 1586 и 1606 гг., сообщалось, что Волынский дворянин Войнуский имел у себя это сочинение. Год спустя известие об этом было опубликовано в России П. И. Кетшеном. «Мы не теряем надежды, – писал он, – чтобы случай, а особливо усердие почтенных соревнователей истинного просвещения не открыли нам рукописи, коея погибель можно бы почесть существенною потерею для классической литературы, а утайку – литературным преступлением»38.

Приведенные факты обращают на себя внимание примечательным совпадением появившихся в 20-х гг. XIX в. известий о ряде произведений античности с данными «Рукописи профессора Дабелова».

Но для окончательного решения вопроса о фальсификации этого источника попробуем выяснить, что было известно о библиотеке московских государей к тому времени, когда «Записка анонима» попала в поле зрения ученых.

Еще в 1776 г. библиотекарь Императорской Академии наук И. Бакмейстер, приводя рассказ Арндта о том, как Иван Грозный показывал Веттерману свою библиотеку, отметил, что этот рассказ недостоверен39. В 1780 г. профессор Московского университета X. Ф. Маттеи также выразил сомнение на этот счет, хотя и заметил: «Если и истинно то, что передают о библиотеке, то нужно думать, что в ней были греческие и латинские печатные книги»40.

В начале XIX в. наиболее полный, хотя и специально не систематизированный свод известий о библиотеке был помещен в «Истории» Карамзина, ее первых девяти томах, вышедших в 1818-1821 гг.

Уже в пятом томе своего труда, говоря о состоянии страны «от нашествия татар до Иоанна III», историограф коснулся Синодальной (Патриаршей) библиотеки, полагая, что в основе ее «была митрополитская, заведенная во время господства ханского над Россией и богатая не только церковными рукописями, но и древнейшими творениями греческой словесности»41. В следующем томе Карамзин пространно рассказал о женитьбе Ивана III на Софье Палеолог и отметил, что после этого «многие греки» «обогатили спасенными от турецкого варварства книгами московские церковные библиотеки»42.

Седьмой том «Истории» содержал еще более любопытные, ранее вовсе неизвестные сведения из обнаруженной Карамзиным в библиотеке Троице-Сергиевой лавры «Рукописной повести, или Сказания о Максиме иноке Святогорце Ватопедские обители». Василий III, писал, основываясь на этом сказании, Карамзин, «в самые первые дни своего правления, осматривая богатства, оставленные ему родителями, увидел множество греческих духовных книг, собранных отчасти древними великими князьями, отчасти привезенных в Москву Софиею и лежавших в пыли без всякого употребления. Он хотел иметь человека, который мог бы рассмотреть оные и лучшие перевести на язык славянский: не нашли в Москве и послали в Константинополь…»43 Рассказав, далее, о приезде Максима Грека, Карамзин продолжал: «Увидев нашу библиотеку, изумленный Максим сказал в восторге: "Государь, вся Греция не имеет ныне такого богатства, ни Италия, где латинский фанатизм обратил в пепел многие творения наших богословов, спасенные моими единоземцами от варваров Магомето-вых"»44.

Наконец, в девятом томе «Истории» читатели познакомились с рассказом дерптского пастора Веттермана из «Хроники» Ниенштадта, изложенным Карамзиным по изданным в середине XVIII в. сочинениям Гадебуша и Арндта. «Царь, – писал Карамзин, – отменно уважал сего добродетельного мужа (Веттермана. – В. К.) и велел ему разобрать свою библиотеку, в коей Веттерман нашел множество редких книг, привезенных некогда из Рима, вероятно, царевною Софиею»45. Заметим, что Карамзин достаточно точно передал рассказы Гадебуша и Арндта по «Хронике» Ниенштадта. Гадебуш писал о Веттермане как о бывшем на отличном счету у русского царя, а Арндт добавил, что Веттерман должен был «привести в порядок превосходную царскую библиотеку, которая некогда пришла из Рима и, наверное, более ста лет лежала спрятанной за тремя сводами»46.

Попытаемся теперь сопоставить данные «Рукописи профессоpa Дабелова», свидетельства Ниенштадта – Веттермана по Арндту, интерпретацию их у Карамзина и оригинальный текст из «Хроники» Нхеншгадта, которая была издана полностью только в 1834 и 1839 гг. Сразу же заметим, что «Записка анонима» далеко отстоит от оригинального рассказа Ниенштадта. Последний, например, сообщил, что Веттерман видел в библиотеке Ивана Грозного не только греческие и латинские, но и еврейские рукописи, полученные из Константинополя (в других списках – из Рима) и хранившиеся не менее ста лет замурованными. Именно из их числа Веттерману было предложено перевести «какую-нибудь». Намного ближе сообщение «Рукописи профессора Дабелова» к интерпретации свидетельства Ниенштадта у Арндта, сочинение которого, как мы отмечали, было использовано Карамзиным. «Записка анонима» совпадает с пересказом Карамзина и еще в одном существенном обстоятельстве: в ней, как и у Карамзина, нет никакого намека на то, что библиотека московских царей в течение столетия была замурована.

Однако важнее в данном случае не совпадения «Рукописи профессора Дабелова» с рассказом Карамзина, а расхождения, говорящие, что именно «История» лежала перед глазами автора «Записки анонима», который свое сочинение как бы противопоставил повествованию Карамзина.

В чем это выразилось? Карамзин уверял читателей, что собирание древних рукописей имело в России давние традиции. Причем, по Карамзину, эти традиции касались исключительно греческих рукописей. Их привозили греки, собирали великие князья. В «Записке анонима» все наоборот: всего лишь некий «царь» отчасти купил, отчасти получил в дар сочинения античных авторов. Знаменательно, что какое-то количество латинских рукописей «царю» досталось от императора Священной Римской империи. Противопоставление усиливается еще больше фигурой переводчика. Карамзин рассказал о том, как Василий III, желая перевести греческие сочинения, пригласил в Россию православного инока Максима Грека. В «Рукописи профессора Дабелова» говорится, что по просьбе «царя» неизвестный пастор перевел или должен был перевести латинские книги.

Итак, нетрудно заметить, в чем суть противопоставления. В «Записке анонима» автор старательно стремится подчеркнуть интерес некоего русского царя к латинской книжной традиции. Это коснулось даже такой малозаметной, но символической детали: Карамзин сообщал, что Максим Грек увидел в библиотеке Василия III греческие рукописи в пыли, а аноним отметил, что латинские книги находились в прекрасном состоянии и имели даже золотые переплеты.

Тонкая и неназойливая полемическая позиция анонима по отношению к рассказу Карамзина основывалась не только на тексте «Истории». Примечаниями к этому тексту была навеяна и сама загадочная фигура переводчика в «Рукописи профессора Да-белова». В примечаниях Карамзина к 8-му тому «Истории» был помещен документ, в котором говорилось о предложении Ивана Грозного саксонцу Шлитту привезти из Германии в Москву художников, аптекарей и «людей, искусных в древних и в новых языках, даже феологов» и упоминалось со ссылкой на сочинения Шлитта и Гадебуша о том, что первый привез-таки в Россию четырех «феологов», то есть переводчиков47. В одном из примечаний, продолжая эту тему, Карамзин привел текст письма Шлитта к Карлу V от имени Ивана Грозного. Среди прочего в нем говорилось: «Желая соединения вер, мы хотели иметь ученых богословов немецких, чтобы они узнали наш закон, а мы ваш латинский»48.

Итак, становится ясно, почему в «рукописи профессора Дабе-лова» нет никаких данных о переводчике, а сам Дабелов говорил Клоссиусу, что им был пастор, имя которого он запамятовал. фальсификатор находился перед выбором: либо связать каким-то образом «Записку анонима» с пастором Веттерманом, либо превратить «Рукопись профессора Дабелова» в сочинение неизвестного лица, имея в виду, что читатель мог подразумевать под ним одного из четырех «феологов», прибывших при Иване Грозном в Россию.

Однако и в том и в другом случае факт биографии неизвестного переводчика неизбежно оказывался связанным с событиями второй половины XVI в. Но как раз именно этого не хотел фальсификатор, поскольку «про себя» он не мог игнорировать сведения, приведенные Карамзиным о Максиме Греке и библиотеке Василия III. Поэтому для соединения разновременных исторических фактов фальсификатор нашел остроумный выход: он сделал «Записку анонима» как бы вневременной. Мы уже обращали внимание на то, что из документа невозможно понять, о библиотеке какого русского «царя» идет в нем речь. С точки зрения фальсификатора, упоминание именно «царя», а не, скажем, «великого князя» (что сразу же указывало бы на создание «Записки анонима» до венчания на царство Ивана Грозного) полностью соответствовало историческим реалиям XV – XVI вв. Здесь он также опирался на Карамзина, который писал, что еще Иван Ш «в сношениях с иностранцами принимал имя царя»49.

На наш взгляд, фальсификатор пользовался еще одним источником при фабрикации подлога. Еще в XVIII в. в Европе стало известно сочинение Веспасиано да Бистиччи «Жизнеописания замечательных людей XV века». Среди прочих здесь было помещено и жизнеописание герцога Урбинского Федерико. Веспасиано да Бистиччи, рассказывая о жизни своего героя, писал, что тот не только хорошо владел ремеслом воина, но и знал латинскую, греческую литературу, теологические сочинения. Желая приобрести светское образование, Федерико «прочел и часто перечитывал поэтов и исторические сочинения Ливия, Саллюстия, Квинта Курция, Юстина, комментарии Цезаря, которые без конца восхвалял; прочитал все сорок восемь жизнеописаний Плутарха в разных переводах; Эмилия Прода, Корнелия Тацита, Светония «Жизнь двенадцати цезарей…». Безмерно почитая латинских и греческих авторов, как духовных, так и светских, он замыслил то, что тысячу лет не замышлял ни один из государей, а именно: устроить библиотеку… В этом деле он пошел по тому пути, по какому должен идти всякий, кто желает собрать достойную и ярославленную библиотеку: он начал с латинских поэтов, а также с комментариев к ним, если были таковые; потом собрал всех ораторов, все их произведения, все сочинения Туллия и латинских авторов, все наилучшие грамматики, так что не осталось ни одного латинского писателя, которого бы он не заказал для своей библиотеки. Затем он собрал все истории, какие можно найти из латинских авторов, и из греческих тоже, переведенных на латинский язык. Что касается моральной и естественной философии, как латинской, так и переведенной на латынь с греческого, то не было ни одного автора, которого бы герцог не приобрел для своей библиотеки. У него были все произведения отцов церкви на латинском языке. И какие сочинения! Какие книги! Какое исполнение! Особенность же этой библиотеки, равной которой мне нигде не приходилось встречать, в том, что все писатели, как духовные, так и светские, все сочинения, как оригинальные, так и переведенные, представлены в ней целиком, до последней страницы»50.

Нетрудно заметить параллели в «Записке анонима» и рассказе Веспасиано да Бистиччи. Герцог Урбинский, воин-библиофил, оказался как бы прообразом некоего могущественного московского царя – собирателя древних греческих и латинских авторов.

Итак, из всего сказанного мы можем сделать теперь уже безусловный вывод о фальсифицированном характере «Записки анонима», написанной на основе «Истории» Карамзина. «Записка анонима» подчеркивала прокатолические симпатии некоего московского царя и в этом отношении не только развивала соответствующий рассказ Карамзина, но и полемизировала с той его частью, которая указывала на интерес русского общества к греческой духовной культуре.

Кто же мог быть автором этой фальсификации? Ответ на этот вопрос напрашивается сам собой: Дабелов. И дело здесь не только в том, что фальсификатор решил поспорить с Карамзиным, изобретя для этого столь оригинальную форму. Им руководили и более прозаические интересы.

Уже ко времени появления «Записки анонима» в зарубежных ученых кругах сложилось твердое убеждение о наличии в хранилищах России ценнейших древних рукописей на греческом и латинском языках. Оно сформировалось прежде всего благодаря трудам профессора Маттеи. Саксонец по происхождению, он в 1772 – 1784 гг. и в 1804 – 1811 гг. жил в России, активно занимаясь изучением греческих и латинских рукописей, хранившихся в Синодальной библиотеке. Его классическое многотомное описание греческих рукописей этой библиотеки не потеряло своего научного значения до сих пор. Вышедшее в свет в 1776 – 1895 гг. в Лейпциге, оно породило среди европейских ученых серьезные надежды на возможность открытия в библиотеках и архивах России классических раритетов. Здесь упоминались произведения Галена, Гесиода, Плутарха, Пиндара, Софокла, Страбона. Эти надежды разделял и Дабелов. Напомним, что 19 октября 1819 г. он обратился к попечителю Дерптского университета с предложением издать на казенный счет «Guris eivilis» и через два года получил на это субсидии от министра духовных дел и народного просвещения. Но Дабелова опередили с аналогичной публикацией в Германии, и поэтому 26 ноября 1822 г. он официально попросил прекратить субсидировать его издание. Отметим совпадение во времени появления «Записки анонима» и выхода публикации в Германии, на которую Дабелов написал разгромную рецензию, отмечая ее неполноту. Судя по первому известию о «Записке анонима», в ней перечислялись только рукописи исключительно юридического содержания. Иначе говоря, Дабелов подчеркивал, чем могла бы обогатиться вышедшая в Германии книга в случае, если бы ее издатели обратились в русские хранилища. «Записка анонима» как бы подтвердила это.

Немало значила «Рукопись профессора Дабелова» и для Клос-сиуса. Воодушевленный своими архивными находками в Италии, он после приезда в Дерпт обратил внимание на русские хранилища. В 1824 г. Клоссиус установил связь с организатором и главой русских археографов графом Н. П. Румянцевым, рисуя ему заманчивый план «сделать путешествие по всей России и первым плодом оного издать полное описание состояния всех в России библиотек и хранящихся в них сокровищ, подобно тому, как поступил Блуме в отношении к библиотекам итальянским»51. В руках Клоссиуса «Рукопись профессора Дабелова» становится чрезвычайно важным документом, призванным заинтриговать уже русское правительство возможностью уникальных находок. В 1825 г. Клоссиус добился своей цели – «высочайшего дозволения» на осмотр русских хранилищ52.

Знал ли Клоссиус, что в его руках находится фальшивый источник? Думается, что знал, а возможно, даже и приложил руку к его «пополнению» новыми данными. Иначе трудно объяснить тот факт, что в 1825 г. Клоссиус «Записку анонима» прямо назвал описью библиотеки великого князя Ивана III. Откуда такая уверенность, если из «Рукописи профессора Дабелова» невозможно понять, с каким царем имел дело дерптский пастор? Можно, конечно, предположить, что Клоссиуса ввел в заблуждение профессор Дабелов. Но тогда совершенно невозможно объяснить, почему Клоссиус в своей статье 1834 г., где подробно сообщено о «Записке анонима», полностью обошел вопрос о том, к какому времени следует отнести свидетельство анонима. В контексте названия этой статьи («Библиотека великого князя Василия (IV) Иоанновича и царя Иоанна (IV) Васильевича») «Записка анонима» опять же представлена как вневременной документ, равно относящийся к царствованию и Василия III, и Ивана Грозного. Видимо, осознавая это, Клоссиус осторожно заметил (обнаруживая прекрасное знание всех фактов об этих библиотеках по «Истории» Карамзина): историограф безосновательно полагает, что «библиотека князя Василия собрана отчасти древними великими князьями, отчасти привезена в Москву великой княгиней Софиею из Рима; сие последнее происхождение приписывается Карамзиным также библиотеке царя Иоанна IV, вовсе не упоминая, впрочем, о связи ее с библиотекою его родителя»".

«Рукопись профессора Дабелова», безусловно, одна из наиболее мастерски выполненных фальсификаций. Ее автор не пошел по пути выдумывания новых фактов или механической «склейки» кусков, частей текстов подлинных источников. «Записка анонима» составлена по ассоциативному принципу. Отталкиваясь от действительных исторических фактов (предложение Ивана Грозного пастору Веттерману перевести какую-нибудь книгу его библиотеки, приглашение через Шлитта четырех немецких «феологов», свидетельство Максима Грека о великокняжеской библиотеке и т. д.), автор фальсификации создал документ, в котором читатель вроде бы находил факты, действительно имевшие место в прошлом. Но все содержание «Записки анонима» оказалось как бы покрытым дымкой неопределенности. В значительной степени именно это обстоятельство и обеспечило ей длительную, более чем стошестидесятилетнюю жизнь как одного из источников сведений о таинственной библиотеке московских царей. Подделка описи библиотеки московских правителей еще раз подтверждает: в науке нет таких целей, которых можно было бы достичь обманом, даже если он основан на искренней вере и горячем энтузиазме.