Точка опоры. Выпуск первый

Анатолий Степанов ВЕЛИКОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ Рассказ о битом кувшине

Я иду с работы домой; под ногами похрустывает снег. Иду и думаю: «Сейчас залезу в теплую ванну. Помоюсь, а потом поем и сяду читать детективный роман».

После тяжелой работы мне всегда хочется самого обыкновенного.

Жена должна быть дома, она в этот день не работает и не занимается в институте. Поэтому, подойдя к своей квартире, я не вынимаю из кармана ключ от двери, а жму на кнопку звонка: открывай, жена, муж пришел! Чтобы не звонить просто так, я всегда вызваниваю какую-нибудь мелодию: «Яблочко» или «Расцветали яблони и груши». Несколько раз я пробовал звонить на мотив «Волжских страданий» и «Сама садик я садила», но получалось очень плохо.

По моему звонку жена узнаёт, что я пришел в хорошем настроении, и встречает меня с улыбкой. «Ну что хулиганишь!» — говорит она. А если, случается, я возвращаюсь домой в плохом настроении, то, отзвонив один куплет «Яблочка», я сразу становлюсь веселее. Я уверен, мы с женой редко ругаемся именно потому, что я умею играть на дверном звонке.

Дзин, дзин… Эх, яблочко, да на тарелочке, надоела мне жена, пойду к девочке! Я не успеваю полностью сыграть куплет, как жена открывает дверь.

— Пришел! Наконец-то! — Она целует меня в щеку и говорит: — Пока не разделся, вынеси ведро с мусором.

Я всегда стараюсь слушаться жену.

Вернувшись с помойки с пустым ведром, я скорее раздеваюсь: сейчас я залезу в ванну, а пока моюсь, жена разогреет поесть.

— Ты знаешь, я сегодня весь день занималась уборкой, — говорит она, — и не успела сварить обед. Вычистила посуду, вымыла полы, выстирала кое-что из белья. Ты знаешь, у нас в шкафу хранится уйма ненужных вещей. Полный шкаф — и половина хлама. Я решила кое-что выбросить, вон лежит в углу.

В углу рядом со шкафом лежит груда тряпья. В самом низу лежит мое старое пальто. Пальто еще хорошее, его еще можно носить, но я его теперь никогда не надеваю. Мне надоело все время помнить, какие именно карманы с дырками, а какие — без. А зачинить карманы то жене некогда, то мне неохота; после того как я во второй раз потерял ключ от квартиры, я поклялся больше никогда не надевать это пальто.

Тут же в груде лежит мой старый зеленый свитер, женина рубашка и еще много-много чего-то.

— Правильно, выбрасывай, — говорю я. — Зачем все это хранить? Зачем обрастать хламом, ведь мы не старики. Это только старики обрастают всяким старьем из одежды, мебели, воспоминаний. У старых людей нет настоящего и будущего, у них есть только прошлое; у них уже нет и не будет веселой любви, а есть только воспоминание о ней. Поэтому старики так и цепляются за старые вещи, что эти вещи были свидетелями их любви, счастья и горя, и старикам кажется, что если все выбросить, то и не останется ничего от их жизни. А нам зачем все беречь? Мы еще всего наживем: и одежды, и мебели, и воспоминаний.

— Ну вот опять! — говорит жена. — Сидит и рассуждает! Ты, чем рассуждать, лучше посмотрел бы: может, я хочу выбросить что-нибудь нужное.

— Наверху лежит что-то из твоего белья. Я не смею прикасаться к твоим вещам.

— Это бюстгальтер. Ах, какой ты стал стеснительный! Давно ли ты стал такой?

— Не смейся. Если бы этот бюстгальтер был на тебе, то я не стеснялся бы до него дотронуться, но когда он лежит вот так, без тебя, мне стыдно взять его в руки. Это очень странно, об этом стоит подумать.

— Нет, нет, думать будешь потом. Смотри, что здесь лежит: свитер, рубашка, майка…

Жена перебирает груду тряпья, а я продолжаю сидеть на стуле и смотрю на жену. Красивая у меня жена.

— …Рубашка, майка, твое пальто, Я решила выкинуть твое пальто, — говорит она.

— Выкидывай, — соглашаюсь я. — В кладовке лежит мой старый плащ, его тоже можно выкинуть.

— Правильно! В кладовке нам нужно разобраться, там много чего ненужного. Пойдем посмотрим.

— Хорошая, я еще не переоделся и не ел.

— Давай покончим с уборкой, а потом я поджарю котлеты и мы поедим. Ну, ладно, так уж и быть, давай съедим по бутерброду.

Пока жена на кухне делает бутерброды и разогревает чай, я переодеваюсь по-домашнему: тапочки, трикотажные брюки, вельветовая куртка.

Мы съедаем по куску булки с маслом и с колбасой и выпиваем по стакану чуть теплого чаю.

— Пещерный человек не носил трусов, свитеров, плащей, — говорю я, — а вместо дохлой колбасы он ел жареное мясо. Нам приходится расплачиваться за то, что мы живем в культурном обществе и раз в неделю ходим в кино.

— Древнейшие люди в зимние месяцы умирали от холода и голода, — говорит жена. — Я думаю, еще можно выбросить мой старый халат.

— Выбросим, — соглашаюсь я. — Мы много чего выбросим, хорошая.

Кладовка рядом с кухней; это такая маленькая комнатушка на два квадратных метра. Часто такие кладовки называют тещиной комнатой; не потому, что тещи живут в этих комнатушках, а потому, что хотелось бы их туда поселить.

Мы входим в кладовку. По одну сторону от входа сделаны полки, и на полках стоят настольная лампа без абажура, чернильный прибор, отлитый из чугуна, коробка с елочными украшениями и еще много всяких вещей, которые нам не нужны, но когда-нибудь могут пригодиться. С другой стороны от входа прибита вешалка; здесь висят мой старый плащ, комбинезон, женин старый халат, женино старое пальто — все старое и прохудившееся.

— Может, я в этом плаще буду ездить в лес за грибами? — спрашиваю я.

— Выбрасывай, — говорит жена. — К тому времени, когда ты соберешься за грибами, твой новый плащ уже станет старым.

Жена всегда покоряет меня тем, что она лучше меня самого знает, на что я способен.

— Это тоже выбросить, — и она подает мне свой старый халат. — А вот пальто я еще, может, когда и надену.

Ага, мой плащ она решилась выбросить, а свое пальто ей жалко.

— Выбрасывай, — убеждаю я. — Куда ты такое старье наденешь?

— Ладно, выбрасывай.

Я собираю все в охапку и несу в угол, где уже лежит груда на выброс.

Настольную лампу без абажура мы тоже решаем выбросить. А вот из-за чугунного чернильного прибора получается спор.

— Нужно выбросить, — говорит жена. — Мне надоело передвигать эту тяжесть каждый раз, как вытираю пыль.

— А ты так часто вытираешь пыль! — говорю я. — Нет, чернильница совсем хорошая. Жалко выбрасывать вещь, которая в отличном состоянии.

— Но ведь мы всегда пишем авторучками.

— Нет. Нужно ценить хотя бы труд, потраченный на эту вещь.

Но тут же я сам думаю: «А на кой мне эта чернильница?»

— Ладно, давай, выбросим, — соглашаюсь я.

— Это тоже надо выбросить, — к жена, достает с полки электроутюг с поломанной ручкой.

— Хорошая, ты знаешь, почему до двадцатого века не было ни холодильников, ни стиральных машин, ни электроутюгов? — спрашиваю я. — Ученые еще раньше могли все это изобрести, но специально не изобретали. Они знали, что женщины каждый день будут что-нибудь ломать и мужьям не будет покоя. Еще в прошлом веке мужья никогда не слышали от своих жен: «Дорогой, стиральная машина сломалась. Дорогой, нужен новый электроутюг». Счастливые мужья прошлых столетий один раз в своей жизни покупали чугунный трехкилограммовый литой утюг и потом всю жизнь ходили в глаженых сорочках.

— Просто тебе жалко пять рублей на новый утюг, — догадывается жена, — потому ты так длинно и говоришь. Когда я покупаю тебе бутылку коньяку за двенадцать рублей, то ты доволен, а когда я хочу купить новый утюг за пять рублей, то тебе становится жалко-денег.

— Ладно, ладно, покупай новый утюг.

Я ношу и складываю в угол и настольную лампу, и чернильный прибор, и утюг с поломанной ручкой. Все на помойку! Нужно окружать себя красивыми вещами; на помойку рваные халаты и утюги с поломанными ручками!

Я смотрю на груду в углу, глубоко вздыхаю и чувствую, что дышать мне стало легче; будто всю эту груду я таскал на себе и вот только теперь сбросил с плеч. На помойку все это, с плеч долой, из памяти долой!

— Хорошая, давай еще что-нибудь выбросим.

Еще я бросаю сюда же в угол пяльцы для вышивания и свои старые ботинки. Ботинки еще можно сдать в ремонт, а потом носить как новые, но я уже вошел в азарт и, не дрогнув, бросаю ботинки в угол: на помойку!

А вот пяльцы для вышивания мне жалко. Глядя на них, я представляю свою жену, как она еще девочкой сидит и вышивает все цветочки, цветочки, листики, веточки…

— Тебе не жалко пяльцы? — спрашиваю я.

— Жалко. Я вышивала на них, когда еще училась в школе. Но теперь они не нужны, выбрасывай.

Всё. Из кладовки больше нечего выбросить. Я хожу по комнате и смотрю, что еще есть ненужное.

— Давай выбросим и это, — и я показываю на фарфоровую статуэтку, изображающую доброго молодца на скачущем коне; под мышкой добрый молодец держит обыкновенную жар-птицу.

Я знаю, что жене этот добрый молодец не нравится. Мы сами никогда бы не купили эту статуэтку, но нам подарили ее родственники. Родственникам что — они подарили, и все, а мы мучаемся: выбросить жалко — денег на нее потрачено уйма, а любоваться на нее тоже не хочется.

— Выбрасывай, — говорит жена.

— Вот это тоже выбросим, — говорю я и беру о серванта кувшин с длинным горлышком. На боку кувшина глубокая трещина, а ручка была совсем отколота, и я сам приклеивал ее; приклеил очень неуклюже, и места склейки сразу заметны.

— Ты что! — кричит жена. — Ведь этот кувшин мы купили во время нашего свадебного путешествия.

— Но этот кувшин уже битый. Когда-нибудь мы опять поедем в Баку и купим точно такой же кувшин.

— Нет, это будет уже другой кувшин.

— Мистика! Идеалистика! Зачем тебе кувшин, если я сам здесь?

— Ну как хочешь, — говорит она, и чувствуется, что говорит это неохотно.

Доброго молодца и битый кувшин я кладу все туда же в угол.

— Смотри, сколько вещей загромождали нашу жизнь, — говорю я жене.

— Нашу квартиру, — поправляет меня жена.

Вот так она и всегда; так и все женщины. Пока говорили о кувшине, купленном в память о свадебном путешествии, она проявляла удивительную тонкость — идеалистка! — а как заговорили о жизни вообще, она сразу огрубела разумом.

— Нет, жизнь, — настаиваю я. — Эти вещи участвовали в твоей и моей жизни. Чтобы человек не был рабом своего прошлого, чтобы он мог иногда остановиться и решить, кто он есть и какое место он занимает в мире, ему нужно сначала сбросить хлам, который он тащит на своей спине. Вещи обязывают; если человек тащит на себе диван, то ему и хочется все время спать. Не всякий человек решится сбросить с себя груз прошлого и по новой собирать воспоминания, и свой характер, и свою любовь, и ненависть.

Я чувствую, что должен еще что-то сказать, и добавляю:

— Вот так-то.

— Где ты научился так много говорить? — удивляется жена.

— Хорошая, я сын своего времени, я слушаю радио, читаю газеты.

— Давай вынесем все это на помойку, — говорит жена, — и я начну жарить котлеты.

Я расстилаю на полу оба старых пальто и складываю на них электроутюг, свитер, бюстгальтер… Получаются два больших узла. На полу остаются только добрый молодец, и битый кувшин — они уже не вместились в узлы.

— Всё, несу на помойку.

Я беру узлы в руки, а жена открывает передо мной двери.

На улице уже темно. Хорошо в темноте выносить на помойку старые вещи, никто не увидит, каким хламом ты оброс. Я бросаю узлы возле бачков с мусором и скорее бегу домой.

Жена сидит на диване и смотрит на доброго молодца и на кувшин, которые так и остались стоять в углу.

— Это я сама вынесу, — говорит она. — Ты пока посиди, отдохни.

Жена берет кувшин и статуэтку и уходит. А я сажусь на диван и осматриваю нашу комнату. Да, в комнате стало свободнее. «И я сам стал свободнее, — думаю я. — Но вот бакинский кувшин можно было оставить».

Тогда мы приехали в Баку поездом. В Баку у нее был родной дядя, и мы знали, что к нему можно доехать на автобусе первого маршрута. «Где автобусная остановка?» — спросили мы у одного прохожего. «Вой там, у садика», — указал он. Мы подошли к садику, но нигде не увидели дощечки, на которой было бы написано, что здесь остановка автобуса. «Где здесь автобусная остановка?» — спросили мы у другого прохожего. «Вы стоите на автобусной остановке», — ответил он. Подъехал автобус, на котором нигде не было написано, по какому маршруту он идет; дверцы распахнулись, и шофер крикнул: «По первому маршруту». Мы залезли внутрь. На каждой остановке шофер кричал: «По первому маршруту, по первому маршруту». Мы с женой решили, что это Баку и что все правильно, все так и надо. Еще нас с женой удивило, что в автобусе не было кондуктора, а просто, выходя на своей остановке, люди клали на щиток рядом с шофером гривенник; не пять копеек с носа, а гривенник. И не получали взамен никакого билета. «Может, в Баку так и нужно», — решили мы. На шестой остановке от вокзала, выходя из автобуса, я положил на щиток двугривенный.

Потом родной дядя жены, в квартире которого мы прожили около недели, объяснил нам, что мы попали в автобус «шабашника». Но почему разрешается «шабашить» на государственном автобусе, этого дядя нам объяснить толком не смог. «Это Баку», — только и сказал он.

Сам город оказался очень похожим на крупные города вроде Москвы и Ленинграда; такие же дома, такие же газетные щиты на стенах домов. Но рядом было зеленое море. Мы с женой целыми днями пропадали на пляже или бродили по Приморскому бульвару. Мы еще только поженились, и впереди у нас была целая жизнь, широкая, просторная — как море. Море было зеленое и теплое.

Дядя в первый же день предупредил нас, что в Баку продавцы мороженого и газированной воды очень редко дают сдачу. «Старайтесь давать ровно столько, сколько нужно. Или давайте не меньше рубля, с рубля-то сдачу дадут», — сказал дядя. После Ленинграда, где старушки устраивают кассиршам скандалы из-за копейки, это казалось странным. И мы с женой, покупая мороженое, заранее загадывали: даст или не даст продавец четыре копейки сдачи? Продавец, конечно же, забывал о сдаче, сразу начинал обслуживать другого покупателя, и мы опять уходили к морю, веселые и счастливые.

Приятно все это вспомнить, ведь это было наше свадебное путешествие. Вот из этой поездки в Баку мы и привезли керамический кувшин с длинным горлышком.

Жена вернулась; она входит в комнату, держа в руке бакинский кувшин.

— Ты знаешь, — говорит она, — я пожалела его выбросить. Пусть стоит на серванте.

Какая у меня умная и красивая жена! Я иду к ней.

— Хорошая, дай я тебя поцелую.

Я подхожу и обнимаю ее. Я целую ее… Вдруг кувшин выскальзывает у нее из рук — и только осколки рассыпаются по полу.

— Разбился!

— Да, — соглашаюсь я, — Теперь уж точно придется его выбросить.

Она вдруг садится на диван, закрывает лицо ладонями и тихо всхлипывает. Я сажусь рядом с ней, глажу ее по плечу и говорю:

— Не плачь. Ну что же теперь делать? Ведь мы вместе, а кувшин — это только вещь. Главное — это мы сами, а кувшин… подумаешь, кувшин!