Точка опоры. Выпуск первый

Василий Резник ПРОЩАНИЕ

Полеты закончились.

Уехали со стоянки бензозаправщики и специальные автомобили, шмелями промчались по металлическим плитам оранжевые «Москвичи» — электростанции на колесах, неторопливо прокатил тягач с воздушными баллонами, и все это означало, что вертолеты заправлены, проверены и подготовлены к завтрашнему дню. Механики уже зачехляли их, то и дело по стоянке разносилось:

— Де-жу-у-рный!

Дежурным по стоянке был ефрейтор Иван Синев, механик с «девятки». Его машина стояла с раскрытыми капотами двигателя — готовилась к дальнему ночному перелету. Готовилась без его участия, потому что вчера Синеву был объявлен приказ о демобилизации. Вчера же он передал инструмент, оборудование и прочее хозяйство солдату-первогодку Сергею Голубеву и заступил в свой последний армейский наряд.

Сегодня он прибыл на стоянку с рассветом, когда вертолеты еще дремали, а сейчас был вечер, и перед Синевым прошел весь летний день, единственный, пожалуй, день, за которым он наблюдал со стороны. «Девятка» летала тоже, он следил за нею издали, придирчиво сверяя время каждого ее вылета и посадки по часам. И одновременно с соприкосновением вертолета с землей, легким и неслышным, к Синеву приходило желание действовать. Рука привычно скользила в карман, а глаза шарили вокруг, разыскивали бензозаправщик. Но вместо отвертки ноющие от ссадин пальцы нащупывали пачку сигарет, и Синев, сдвигая выцветшие брови, закуривал, зло сплевывая табачные крошки с обветренных губ.

После какого-то полета на стоянку приехал Голубев и пулей — к инструментальному ящику.

— Дюритик[1] потек! — радостно сообщил он Синеву так, словно получил награду. — Менять будем! Надо, слышь, управиться до следующего вылета.

— Сам обнаружил? — ревниво спросил Синев, подавшись вперед.

— А кто же! — беленькое, свежее лицо Сергея расплылось в улыбке от уха до уха.

— Не суетись. Дюриты вот, в уголочке. Всегда там храню…

— Ага, есть… Ну, я — к вертолету. Дай курнуть.

— Ты следи за ним, Серега. В оба глаза следи, — сказал Синев, подставляя «бычок», и Голубев сделал пару торопливых затяжек.

Автомобиль рванулся с места, и уже на ходу Голубев крикнул:

— Иван, а мы в командировку сегодня летим!

— Да что ты?

— Ага. Вечером.

«Ничего тогда… Это еще ничего, — подумал Синев, поглаживая загорелую шею. — Свидимся, раз вечером».

…Механики почти одновременно зачехлили машины, и Синев едва успевал осматривать пломбы да расписываться в приемной ведомости.

Проводив последний тягач с техническим составом, Синев вытер лоб, снял пилотку, немного постоял на прохладном ветерке и медленно пошел вдоль рядов присмиревших вертолетов, по-хозяйски присматриваясь к имуществу. «Сюрпризы» были: неубранная ветошь, небрежно брошенный баллон со сжатым газом, ведро с грязным бензином, открытый ящик с песком у противопожарного щита и прочее; а какой-то разиня оставил на расчалочном тросе комбинезон. Новенький, — значит, механик из молодых.

«А мой-то глазастый! — подумал о Голубеве Синев. — Но возни еще с ними, ох возни… Если б только комбинезон!.. Что — комбинезон?»

И он припомнил себя в ту пору, когда только осваивал обязанности механика и когда приключилась с ним неприятная история.

Было так. Оборвался красный флажок-вымпел на чехольчике приемника воздушного давления, а проще сказать, на вертолетной ноздре, что, принюхиваясь к воздуху, определяет скорость полета. Пришить красный флажок Синев забыл, и вышло плохо: без яркого вымпела чехольчик стал незаметен, не снял его перед взлетом Синев, и «девятка» вернулась.

— Поздравляю, — мрачно кивнул механику бортовой техник лейтенант Воробьев. — Вынужденная посадка на нашу голову. Попадет нам с тобой на орехи.

И попало.

Инженер, правда, не ругал Синева. Он даже не сделал ему замечания; просто собрал всех механиков и рассказал о трубке приемника давления целую поэму. Синев узнал, что десятки ученых долгие годы хлопотали над нею, они отполировали ее внутренние каналы до такой гладкости, что в сравнении с их поверхностью зеркало показалось бы плохо вспаханным полем; они вставили в эту — толщиной в палец — трубку мощную электрическую печь со спиралью, которой нет цены; они испытали эту спираль миллион раз, подбирая нужное расстояние между витками, толщину и качество ее тугоплавкой нити — все для того, чтобы в дождь, снег и даже при обледенении датчик скорости работал безотказно, потому что летчик без скорости слеп…

Синев не поднимал головы. Единственно тем утешал себя, что полет был учебным. Случись подобное при вылете на спасение людей — задержка на несколько минут обернулась бы чьей-то гибелью. Связь между кумачовым лоскутком и смертью человека, которой, по счастью, не произошло, потрясла Синева. В тот день, он наново открыл для себя старую истину: в авиации мелочей не бывает…

Сочно и басовито зарычал двигатель на «девятке», разминая стальные мышцы, и через минуту-другую несущий винт приподнял над землей тяжело загруженную машину, примеряясь — донесет ли? Вертолет висел на двухметровой высоте. Синев, расставив длинные ноги, глядел на него, сощурясь от упругой воздушной струи, пахнущей бензиновым дымком.

На «девятке» Синев работал с самого начала, и только два месяца назад вертолет почувствовал мягкие, как заячьи лапки, еще не выдубленные бензином руки Сергея Голубева. Синев знакомил новичка с норовистым характером машины и, по мере того как у паренька проклевывалась мастеровая хватка, все больше наваливал на него забот. Последние недели Синев лишь посматривал, и бортовой техник шутил:

— Ты у нас теперь вроде научного консультанта.

Нередко Голубев задавал «консультанту» хитрые вопросы, и когда ответ его не устраивал, вспыхивал спор — уже не ученика с учителем, а на равных. Воробьев мирил их: оба оказывались в чем-то правы.

— Не все истины рождаются в спорах, петухи, — посмеивался борттехник. — Многие давно записаны вот здесь.

И тыкал сбитым пальцем в нужную строчку инструкции.

Вертолет плавно опустился, рокот стих, и несущий винт, останавливаясь, зашептал, поглаживая лопастями вспугнутый воздух.

Синев круто повернулся и зашагал по ребристым плитам, наступая кирзовыми сапогами на собственную тень.

«Девятка» уходила на сутки или больше, а демобилизованные уезжали завтра, и, значит, через какой-то час он надолго, может быть навсегда, расстанется с экипажем — командиром, штурманом, лейтенантом Воробьевым и с Сережкой Голубевым, которого он все-таки кое-чему научил и к которому успел привязаться, И даже то, что Голубев последние дни ершился и не скрывал досады, когда Синев сам брал в руки инструмент, нравилось Синеву потому, что он же и внушил Сергею: как у семи нянек дитя без глазу, так и вертолету нужен один хозяин.

Завтра он распрощается со всеми друзьями. Одни останутся в полковом строю, а других поезда повезут в разные стороны, и двое суток спустя он, Иван Синев, приедет домой. Он сойдет на небольшой станции, закурит, подождет, пока скроется за поворотом последний вагон, и тогда уж пойдет по знакомому проселку. Пыльным он будет или взмочаленным сентябрьскими дождями, Синев все равно потопает пешком, и хотя на плечах еще будут погоны, — по осенней земле будет идти уже не ефрейтор, а агроном, человек самой мирной и самой важной профессии, как говорил дед, заменивший Ивану отца.

Задолго до демобилизации Синев думал об этом дне: он рисовал его в подробностях: последнее время жил в каком-то непрерывном душевном зуде, представляя свое возвращение домой.

Но вот день почти наступил, Синев и телеграмму дал деду, что завтра выезжает, а настроение было прескверное.

Он медленно шел по металлическим плитам, покрывавшим стоянку; плиты чуть прогибались, и под ними скрежетал гравий. Казалось, то земля царапала снизу железный панцирь, желая сбросить его, чтобы вдоволь надышаться сентябрем, чтобы открыться ветру, который бросил бы на нее семена ромашки, осота, крестовника, конского щавеля, чертополоха, наконец! — она приютила бы их до весны, а там погнала бы вверх, вверх стрельчатые ростки… Уже три года земля отделена от дождя, воздуха, неба и всего живого железными плитами.

Синев отчетливо помнил тот день, когда они — солдаты, механики, летчики — впервые пришли сюда, на поле, глазевшее на них цветами, разделись до пояса и застучали топорами, ставя палатки. Они содрали бульдозерами уютные холмики, засыпали гравием и песком рыхлую почву, стальными ковшами прорыли глубокие шрамы дренажных канав. Капли их пота падали в обнаженную парующую землю, — и то был последний дождь, который узнала земля, перед тем как ее заковали в железную чешую. Тяжелые плиты соединились друг с дружкой десятками зубьев, зубья плохо заходили в гнезда, и над полем стоял звон и грохот кувалд. Птицы в отчаянии метались над солдатами, а они выпрямляли загоревшие пыльные спины, прислушивались к их голосам и бормотали: «Вот здорово!»

До заморозков механики жили в палатках, и однажды утром Синев выскочил из палатки, стуча зубами от холода, и увидел чудо. Все железное поле было покрыто тончайшей пленкой изморози; белая, гладкая, как стол, широкая полоса чистейшего снега простиралась до ближнего лесочка, горячего от красных и желтых листьев. Справа на черной земле, будто вспаханной под зябь, белели аккуратные квадраты взлетно-посадочных площадок, а слева, за дренажными канавами, зеленела трава. И все вокруг — светлое небо, рыжий лес, веселая трава и сверкающий на железных плитах снег — было чертовски красиво.

В то утро Синев почувствовал себя хозяином этой преображенной земли. И не потому только, что трудился над ней, а еще и потому, что неподалеку, — казалось, рукой подать, — алела на солнце скалистая вершина хребта, на которой снег не таял и летом; то была чужая сторона, и у подножия хребта пролегала граница…

Синев взглянул на вершину; холодная снеговая шапка, подсиненная предвечерьем, колола небо белым штыком. Синев поправил ремень автомата, вышел на центральную линию и несколько минут постоял там, всматриваясь в вершину. Всякий раз, когда он видел этот приподнятый к небу кусок чужой земли, в душе возникало то особое чувство, которое приходит по сигналу боевой тревоги.

Выходил ли он из столовой, подметал ли стоянку, осматривал ли несущий винт, сидел ли в курилке — стоило взглянуть на вершину, как знакомое чувство сжимало душу и отпускало не скоро. Незаметно он настолько привык к нему, что в дальних командировках даже скучал, не видя горы.

И Синев даже вздрогнул, представив себе, что скоро — завтра — он будет преспокойно смотреть из вагона на мирный лес, на поляны, на кирпичные домики путевых обходчиков, на круговорот полей, уставших от лета, — на все, что будет виднеться за окном, он будет смотреть как обычный пассажир обычного поезда дальнего следования и будет думать не о вертолете, а о том, как скоротать время. Возможно, он даже сыграет в подкидного — когда-то он здорово играл, — а то и выпьет рюмочку-другую в полное удовольствие, и никто, даже патруль, его за это не осудит, потому что демобилизованный в пути следования — человек особый: к нему снисходительны и военные и гражданские власти… Да, с завтрашнего дня его уже не заденет тревога, дежурный по части не вызовет его ночью на стоянку к срочному вылету, не будет привычной команды «подъем». Будет лишь последнее прощальное построение, после которого начнется иная жизнь.

К «девятке» подкатил штабной «газик», забрал экипаж и подъехал к Синеву.

— Ты ужинал, Иван? — спросил Воробьев, высовываясь из кабины широким плечом.

— Да.

— Не сменишься, пока вернемся?

— Нет.

— Не повезло, понимаешь. Думали тебя завтра проводить по-человечески, а тут вылет. Ленка гуся купила — жи-ирнющего… Чепуха получилась…

В экипаже только Воробьев был женат. Давно — третий месяц пошел. На свадьбу принес им Синев хромированную кочергу с наборной ручкой. Со значением был увесистый подарочек.

— Кто ж знал… Выходит, я вас провожать буду. Машина в порядке?

— Нормально. Погода — тоже. Поужинаем, захватим документацию — летим.

Воробьев пожевал губами, собираясь еще что-то сказать, но промолчал, а только кивнул.

«Газик» уехал.

Синев остался один.

Это был тот момент, которого он ждал и ради которого он, собственно, и пошел в наряд дежурным по стоянке.

Синев торопливо, почти бегом приблизился к «девятке».

— Здравствуй, лягушонок, — сказал он, и вертолет подмигнул ему выпуклыми иллюминаторами. Из боковых створок маслорадиатора, напоминающих жабры, выходил нагретый воздух, казалось — вертолет дышал. Синев приник лбом к теплому алюминиевому капоту двигателя и немного постоял так, прислушиваясь к легким потрескиваниям и шорохам. Это остывал после пробы мотор: каждая из двух тысяч лошадиных сил сейчас устраивалась на короткий отдых перед длинной дорогой.

Синев открыл глаза и увидел царапину. Она была хорошо закрашена, так хорошо, что даже сам Синев не различал ее с метрового расстояния. Появилась она давным-давно, эта первая отметина и первый грех Синева.

…В то утро, когда он увидел снег в зеленой траве и почувствовал себя хозяином земли, на станцию прибыл эшелон с вертолетами. Теперь сутки разделились на две части: бо́льшую отдавали вертолетам, меньшую — строительству землянок. Трава пожухла, ее скоро засы́пало снегом, потом южный ветер принес колючие дожди; на сапоги налипали пуды грязи; одежда не просыхала; ржавая вода стекала в ямы, вырытые в центре каждой землянки. Под технические помещения, склады и учебные классы приспособили фанерные ящики из-под вертолетов. Сизые от холода, в чирьях, офицеры и солдаты смотрели на доску, где инженер рисовал силы, действующие на лопасти несущего винта. Гибкая, сделанная из стали и дерева, оклеенная полотном и тонкой фанерой лопасть, прогибавшаяся почти до земли от собственного веса, выдерживала в полете стотонную центробежную силу — считай, добрая дюжина тракторов вырывала ее из шарниров!

Разрушение лопасти означало катастрофу.

Спасти вертолет мог только Синев. Это казалось просто: надо смазывать шарниры, ухаживать за лопастями…

После теоретической подготовки наступил великий день — первый лётный день в полку…

Поглаживая пальцами царапину, Синев оглянулся на вышку командно-диспетчерского пункта, сверкающую стеклянным верхним этажом, а нижние окна скрывались деревьями садика. Тогда не было ни вышки, ни садика, ни гравийной дорожки, обсаженной топольками, а командир полка руководил полетами из наспех застекленного вертолетного ящика. На наружной фанерной стенке был приколот лист ватмана с надписью: «Даешь полеты!»

Ни кумача, ни красочных плакатов, ни пламенных речей. Сырая, противная выдалась погода, бензозаправщики буксовали, переезжая от одной посадочной площадки к другой, с натужным воем всползали на металлические плиты, разбрасывая жирные комья. Летчики шли к вертолетам по размокшему сытому чернозему, перед входом старательно очищали обувь, но все же грязь попадала и в кабины. Она была всюду — на шлангах заправщиков, на колесах, на подножках шасси, на лицах, светившихся праздником. Чтобы случайная песчинка не попала в бензиновый бак, Синев протирал рыльце заправочного пистолета носовым платком — полагавшиеся для этой цели салфетки еще не поступили на склад.

После полетов Синев начал осмотр.

Широкая десятиметровая лопасть чутко вздрагивала от малейшего прикосновения, дразня Синева, растерявшегося перед необъятностью задачи, на одной лишь узенькой передней кромке лопасти насчитывались сотни деталей и отверстий антиобледенительной системы, которые механику следовало осмотреть или прочистить. А обшивка? А нервюры? А шарниры?

Стемнело, когда Синев, наконец, спустился вниз на твердую землю. Тут и поскользнулся — отверткой царапнул обшивку.

Лейтенант Воробьев помог ему подняться.

— Устал?

— Никак нет, — соврал Синев.

— А я, брат, натягался. В голове шумит… Ничего, царапина — даже отлично! Память останется. Все-таки день сегодня…

Пожевал губами и не договорил. Стоял лицом к аэродрому, но ничего уже не просматривалось в ноябрьской ночи. Молчал и Синев. И на короткую, запомнившуюся минутку застыли офицер и солдат, техник и механик, — оба взъерошенные, проголодавшиеся, в одинаковых брезентовых куртках, а над ними дрожала, дрожала, дрожала гибкая лопасть, и вдруг обрызгала дождевыми каплями, напомнила: пора зачехлять.

В день, когда полк начал летать, Синев понял: большие дела начинаются просто…

Синев постучал по капотам, проверяя, надежно ли закрыты, и затем поднялся наверх, к втулке несущего винта.

Главнейшими деталями втулки были полторы тысячи невесомых крохотных иголочек подшипников в суставах тех самых шарниров. Однажды Синеву приснилось, что его подушка набита не сеном, а этими вот иголочками; он проснулся и подумал: к чему бы? В землянке было тихо. Фиолетовая ночная лампа мерцала в спертом воздухе, отражаясь в крупных каплях на потолке. Одна сорвалась вниз, как звезда, прошив фиолетовую ночь искристой иголкой. Комсомолец Синев не верил ни в черта, ни в бога, но авиационный механик и агроном Синев был чуточку, самую малость, суеверен, и оба Синевых решили, что сон не зря. Утром он обнаружил, что за ночь масло из одного шарнира вытекло. Лейтенант Воробьев объявил Синеву благодарность. То было первое спасибо, которое передал Синеву вертолет.

Синев встал на верхушке вертолета в полный рост. Отсюда стоянка была как на ладони — пост лучше не надо. Солнце скатилось за горизонт, прикрывшись розовым одеялом; к стоянке уже подкрадывались прозрачные сумерки. На лицо мягко пристала паутинка бабьего лета, он смахнул ее шершавой ладонью и полной грудью вдохнул чистый, с горчинкой сентябрьский воздух. Все было спокойно кругом, и шорох листьев, перекатываемых по железным плитам несильным ветром, делал царившее вокруг безмолвие по-деревенски уютным. Сухие листья веселыми веснушками усеяли стоянку, но возле «девятки» их не было: при опробовании несущего винта унесло воздушным вихрем.

— Пузатый ветряк!.. — пробормотал Синев, присаживаясь на стальной корпус втулки.

Вихрь был постоянным спутником вертолета.

Он был другом, когда поддерживал машину на посадке воздушной подушкой; благодаря ему вертолет приземлялся даже с выключенным двигателем.

Но порой он становился врагом.

Как-то на долгом маршруте их прижал снежный заряд. Летели над лесом, и командир едва нашел «пятачок» для посадки. Снег заставил ждать несколько часов, и экипаж обедал промороженной колбасой и хлебом. Потом снег перестал; пушистый, нетронутый, он лежал на поляне легким ковром. «Как в сказке», — подумал Синев, а командир хмуро промолвил:

— Не было хлопот — купили порося.

Уже с первыми оборотами винта поднялась пелена взвихренного снега. Из молочного колодца, среди грозящих деревьев машина поднималась на ощупь; огонь фары не помогал, и командир ее выключил. Та секунда, когда внезапно исчез внешний успокоительный свет и в иллюминаторы заглянула серая мгла, запомнилась Синеву. Краем глаза он посматривал на рычажок дверного замка: перед вынужденной посадкой он был обязан открыть дверь, чтобы ее не заклинило при ударе и чтобы успели выскочить люди, но мысленно был в кабине летчиков, где командир с помощью ручек и педалей управления вслепую проталкивал по узкому колодцу огромную плоскость, сметаемую несущим винтом…

Через несколько дней Синев преспокойно сидел в кино и в ожидании сеанса высчитал, что площадь их полкового клуба немного меньше той, которую поднимал на своих плечах командир.

Да, зимой они разбогатели. Были построены и теплые казармы, и добротный штаб, и клуб, и было весело смотреть, как бульдозер стесывал их убогие землянки, — на том месте сейчас стадион. А к весне был заложен первый дом для семей офицеров.

Весна принесла много забот.

— Ты помнишь, подлец? — подпрыгнул Синев на своем стальном стуле, и все лопасти озорно помахали тонкими законцовками.

— Шуточки… — погрозил Синев. — Чуть не скормил меня рыбам. Помнишь?

…Их экипаж дежурил. Синев играл с командиром в шахматы, украдкой поглядывая на свой значок отличника — тяжеленький, с голубой и красной эмалью. Он появился у него недавно. Новый значок с золотым щитом и мечами сиял и на груди командира, и он тоже порой скашивал взгляд, только при этом хмурился.

За окном стоял туман — пора для дежурства благодатная. В такую погоду самое время играть в шахматы, читать книгу, а то и соснуть. Нет видимости — нет полетов…

Зазвонил телефон. Командир, не отпуская ферзя, взял трубку.

— Обед везут?.. Так вроде рано, — поднял сонную голову Воробьев.

Трубка говорила достаточно громко: солдат из какой-то части решил прогуляться по заливу, а льдину унесло. Надо искать.

— Иголку в сене… — протянул Синев.

— Человека в море, — поправил Воробьев.

— Взлет! — подвел итог командир.

Но не туман оказался врагом, а все тот же вихрь. Со скоростью урагана воздушная струя от винта била в небольшую льдину. Солдат упал на нее и не шевельнулся даже тогда, когда веревочная лестница сбила с него шапку. Шапку тотчас отшвырнуло в воду.

— Синев! С гамаком — на льдину, — приказал командир по радио.

Синев спустился на лед, положил мычавшего солдата в гамак. Когда Воробьев поднимал его, спеленатого, в машину, льдина треснула, и меньший ее кусок, на котором остался Синев, залила волна.

Синев упал в эту пенистую волну и впился ногтями в рыхлый лед. Спину и грудь лизнуло мертвым холодом, а в следующую секунду уже все тело было в воде. Вихрь забавлялся льдиной, как резиновой игрушкой, и она выскальзывала из-под вертолета и из-под пальцев Синева.

Вдруг ветер стих — машина отошла в сторону. Синев осмотрелся. Льдина показалась ему совсем крохотной; все же она держала его, и на том спасибо. Вертолет поднялся метров на тридцать, Воробьев опустил на тросе спасательный пояс, и через минуту Синев был в кабине.

Борттехник и штурман сорвали с него одежду, поделились своей, дали спирту, сунули в спальный мешок.

Когда они вернулись к своим делам, Синев высвободил одно плечо, другое — полюбовался погонами штурмана; на каждом — по две звездочки. «Это тебе не значок», — подумал Синев и подмигнул спасенному солдату. Но солдат еще не очнулся от морского путешествия и смотрел куда-то перед собой, чуть шевеля спекшимися губами…

В ту весну они летали каждый день. Возили грузы в совхозы, отрезанные паводком от города, спасали рыбаков, доставляли врачей и больных.

Синев считал, что эти «гражданские» дела отрывают их от главного; порой машина уходила не в учебно-боевой полет, а куда звала ее беда. Часто поднимались и в нелетный день, и тогда осматривать машину приходилось вечером; не раз чинили ее до поздней ночи, а утром — снова на полеты.

— Да что мы, скорая помощь? — однажды возмутился Синев. — У нас своих забот по горло.

— А те — чьи? — отозвался Воробьев. — О тебе, понимаешь, в газете, командир, понимаешь, благодарности…

— Да при чем тут! — шмыгнул Синев простуженные носом.

— Нет, что говорит солдат, когда начальник его благодарит?

— Служу Советскому Союзу.

— Точно! Вот и мы служим… Союзу — это значит людям. Не пространству же… Главнее заботы нету, Иван.

Сошел снег, растаяли льды, и подсохла грязь вблизи посадочных площадок. Вертолеты взлетали в клубах рыжей пыли. Она оседала на шарниры, вгрызалась в подшипники, опасно забивала чувствительные жиклеры. Однажды после полетов Воробьев снял фильтр гидросистемы и выругался, длинно, громко, забористо. Синев встревоженно выглянул из грузовой кабины.

— А, ты здесь… кхм… — кашлянул борттехник. — Дело неважнец, Иван… Какое, говоришь, кино в клубе?

— «Председатель»… Первая серия.

— Будет нам с тобою кино: гидросистему промывать. Как раз до отбоя.

Не только они задержались допоздна — и на других машинах сердито звенели гаечные ключи. Сладковатый аромат гидромасла пропитал неподвижный воздух. По цвету масло напоминало кровь, и дорогое было, как кровь, и служило оно вертолету кровью: пульсировало в жилах, соединяющих руки летчика с несущим винтом, омывало внутренности точнейших автоматов системы управления — и малая пылинка могла причинить в полете непоправимый вред.

На фильтрах была пыль, вертолетам потребовалось срочное переливание крови.

Инженер, осунувшийся за последние дни, сам руководил сложной операцией. Когда он расписывался в формуляре «девятки», Синев сказал:

— Между площадками травой надо засеять, и пыль пропадет.

— Это, брат, ясно… Теоретически. А практически — нет семян, одни бумаги. Исходящие и входящие. Нет пырея! Сорняк, дрянь! Нету!

— И другую можно: почва богатая.

— Не трави душу, Синев. И вообще… В аэродромном управлении люди с авторитетом… «Богатая!»

Молчавший до этого момента Воробьев набычился и угрюмо бросил:

— Синев — агроном, товарищ капитан.

— Помощник агронома, — уточнил Синев.

— Хм… Запамятовал… Тут мать родную забудешь.

На следующее утро Синева пригласил командир полка. Разговор был недолгий. На вертолете, как какой-нибудь генерал, Синев облетел совхозы, и нигде не встретил отказа; и даже сеялку дали, хотя была весенняя страда.

Скоро вокруг площадок зазеленело, зацвело разнотравье. Пыль исчезла.

А летом были учения, учения, учения…

Синев взглянул на часы, — экипаж вот-вот должен вернуться.

Часы были старенькие, с разбитым стеклом, истертым поцарапанным корпусом. Он похлопал рукой по широкой лопасти и, удерживаясь за скобы, ловко соскользнул с вертолета.

— Измордовал ты нас, головастик.

Вертолет обиженно промолчал.

— А ведь еще целый год был! Осень, зима, весна, лето… — бормотал Синев, обходя вокруг машины. Задняя опорная пята чуть поржавела, и ее следовало подкрасить. У хвостового редуктора натекла черная капля смазки, Синев протер ее ладонью.

И подумалось: есть ли на «девятке» такой кусочек, такой винтик, которого не коснулись бы его пальцы? На который бы он не подышал?

— Ты не забывай меня, железка, — Синев тронул антенный трос, и он басовито загудел.

— А звездочки-то не нам с тобой… Зачем? Тебе самолеты сбивать не придется, а я… домой поеду. Техникум есть, а будет время — закончу сельскохозяйственный. Дед-то у меня, знаешь, старый. Совсем старичок.

Синев взглянул на чужую скалу, что темным ножом упиралась в мирное небо, и после раздумья, добавил:

— Буду ефрейтор запаса. Звучит?

Ветер бросил на стоянку осенние листья, один, резной, еще не высохший, припечатался к куртке. Синев взял его, усмехнулся и спрятал в карман. Потом вынул бумажник и вложил лист в записную книжку.

— Ты длинные концы проволоки оставляешь, — сказал Синев Голубеву. — Гайку контрить надо точка в точку.

— Ладно, — Голубев уже его не слушал. Он торопливо снимал чехольчики с датчика воздушной скорости, относил в сторону колодки-упоры, суетился у ящика.

— Пяту закрась…

К Синеву подошел Воробьев, за ним командир и штурман.

— Закурим, Иван?

Пачка сигарет тонула в большой ручище борттехника.

— Так вылет же.

Отошли в сторону. Давил плечо Синеву ремень автомата, будто стопудовый, горбил спину.

— Ты говорил, к деду поедешь… Не передумал?

— Железно. К деду… К земле.

— Счастливо, Ваня.

— Иван… Подарок тебе. Держи!

— Спасибо… — Синев деревянными руками спрятал коробочку. — Спасибо.

…Рявкнул на весь аэродром мощный динамик, требуя взлета. Засветился огнями вертолет, звонко стрельнули дымом выхлопные патрубки, и пошел, пошел размашистыми кругами несущий винт, сияя ограничительными белыми огнями на лопастях. Голубев, как положено, стоял на земле впереди и слева, у огнетушителя, Синев подбежал к нему, весь нараспашку, обнял.

— Я постою, Сережа. Последний раз… Садись!

И крикнул вдогонку:

— Желаю тебе!..

Несущий винт набирал разгон; вертолет закачался с боку на бок, обдувая разгоряченное лицо Синева ласковым вихрем, а он ловил ноздрями воздух, которым дышал вертолет и, не отрывая глаз, смотрел на его крутые бока, на длинную хвостовую балку, на огни, отраженные иллюминаторами, на открытую кабину, где сидели летчики и стоял борттехник, — и ему казалось, что то не кабина открыта, а душа вертолета распахнулась ему навстречу.

Командир запросил по радио разрешение взлетать и требовательно взглянул на Синева.

Механик привычно посмотрел, убраны ли колодки, не появилась ли течь, сняты ли все чехлы, не открылся ли случайно какой-нибудь лючок, — и приложил руку к головному убору.

Так было всегда. Последнее «добро» на взлет дает не маршал, не инженер, не другой какой чин — его дает механик.

И, получив это последнее благословение земли, вертолет взмыл в вечернее небо…

Синев поставил на место огнетушитель, и пошел в обход стоянки. Рокот вертолета все удалялся, слабел, и теперь его заглушало ворчание земли под плитами.

— Терпи, — шепнул ей Синев. — Ты служишь еще…

Он включил прожекторы — стоянка была пуста и спокойна; от караульного помещения шли часовые с разводящим.

— Ты служишь еще, — повторил Синев, — а мне идет смена.

Он вынул из планшета старую ведомость, чтобы сдать ее в штаб, и ощутил в кармане нечто постороннее. «Подарок!» — вспомнил он.

То были часы. Командирские часы со светящимся циферблатом, календарем и маленькой звездочкой. На крышке было выгравировано: