Точка опоры. Выпуск первый

Виктор Каторгин „ЧЕТВЕРКА“ ДЛЯ БАТИ

Он рассчитывал, что на завод в эти дни его не затянут.

Всю термодинамику он поделил на три равные части, чтобы потом, на четвертый день, повторить самое трудное, и тогда — порядок. Тогда «четверка» обеспечена. Если не «пятерка».

Так планировать было рискованно — конец месяца, но он считал, что у него особые обстоятельства и начальство это учтет. На год положено тридцать свободных дней, а он использовал двадцать. Четыре дня уйдут на термодинамику, а остальные пропадают — ведь их нельзя, как отгулы, прибавить к отпуску — вот он и предупредил Володю-мастера, чтобы тот хоть в эти дни его не трогал.

— Ладно, Толик, постараюсь, — пообещал Володя.

— Во! Постарается! Ты не думай, я серьезно. Последний экзамен. Мне «четверку» позарез надо, сам знаешь, зачем.

— Знаю, — грустно подтвердил Володя.

В мастерах Володя ходил уже год, но все еще не втянулся и чуть что — грозился уйти в конструкторы. За глаза его так и звали — Володя Уйду в КБ. Он был мягковат, и Толик надеялся, что после их разговора у него к телефону рука не поднимется.

Он одолел двенадцать лекций и улыбался, воображая, какая роскошь учиться на дневном: вот так весь год почитывай себе лекции — ни забот, ни хлопот. Мог бы и больше, но из кожи не лез, возился с гирями — целый набор, гордость их сто третьей комнаты, один раз сгонял на Мишкином велосипеде до самого красноглинского спуска, а вечером позвонил Ленке, и они сходили на последний сеанс в «Космос».

Еще сидели в скверике за стадионом.

Он похвалился, что живет сейчас один: Миша Копылов, коллега-сварщик, улетел на доработку их изделий, а хозяин третьей кровати полтора года как женат, но не выписывается, ждет квартиру. Ленка сказала, что хорошо — все условия, должен сдать на «пятерку», но потом вдруг взглянула на него подозрительно и отодвинулась. Он как будто ни о чем таком не думал, когда говорил, что один, но вообще-то что-то мелькало, мелькало… И когда она отодвинулась, он сразу заболтал о другом.

В общежитие он вернулся в отличном настроении. Комната с распахнутой на балкон в теплую ночь дверью была затоплена густым лунным светом; не включая лампы, он разделся и стал кувыркаться по всем трем кроватям, и под его восьмьюдесятью килограммами панцирные сетки ныряли чуть не до самого пола.

С утра ему дали возможность проштудировать еще пару лекций и позвонили.

Так он уверился, что все обойдется, что даже и тут подумал: «Мало ли кто?» Но тетя Зина, вахтерша, кивнув на тумбочку с черной коробкой, больше надеяться не дала: «С цеху!»

— Толик! Толик! — взывал Володя Уйду в КБ. — Толик? Але!

— Але-о! — негромко отозвался он.

— Толик, у нас завал! Завал! — жалобно кричал Володя — не дипломат, совсем не дипломат, непригодный для такой тонкой деятельности человек.

— Але? — крикнул Толик.

«Может, ерунда еще? Может, обойдутся?»

— Толик, опять тебе придется…

— Але?

— Толик? Толик?

— Але?

Уйду в КБ замолчал. Слышно было, как он дышит в трубку — соображает. Толик старался дышать мимо.

— Толик, — позвал Володя поуверенней. — Как хочешь, но у нас завал настоящий. Мосягин один остался, по две смены работает. Нам техника безопасности грозит, кроме того, просто вредно ему…

Толик молчал.

— Ты не думай, я помню, что у тебя дни пропадают. Антипа сказал, что оформим отгулы, сколько надо оформим…

«Нужны мне эти отгулы!» — чуть не сказал Толик.

— Мы уже Витальку Юшина поставили на автомат. Мосягин за ним смотрит, но — сам понимаешь.

«С ума сошли! — подумал Толик. — Напорет Юшин брака — прощай план, тогда уж точно — прощай!»

Он забылся, задышал в трубку, и Володя оживился:

— Толик, а Толик? Я сейчас машину пришлю?

— Серьезно, Юшина поставил? — спросил Толик.

— Поставил. А что делать? Мосягин смотрит. Как-нибудь. Толик, приедешь? С отгулами все будет нормально.

— Нужны мне отгулы! — разозлился Толик. — «Четверку» мне надо по термодинамике! Я к бате лечу.

— Я знаю, Толик. Но что делать?

Лучше б он был настырным, как Антипов, с тем хоть поцапаться можно!

— Иду! — сказал Толик.

— Я машину пришлю. Антипа машину велел…

— Тут ногами десять минут, — сердито сказал Толик. — Не надо мне машины.

— Ну давай, Толик, давай! — радовался Володька.

— Но только на сегодня! — предупредил он.

— Давай, Толик! Сколько сможешь. Завал — сам увидишь.

Цех был небольшой: два механических участка и один сварочный. Механические участки еще так себе, средние, а у них вся сила: семь слесарей, пять сварщиков и три ученика.

У зеленых кабинок со сварочными автоматами серыми башнями стояли детали с механических участков. Рядом ни человечка. Над одной из кабин метались сиреневатые всплески света, а в его кабине кто-то стучал. Он открыл дверь в ту, где варили. Двое, Володя и Антипов, обернулись, а Мосягин и Виталька Юшин, в брезентовых робах и с железными масками, не отрываясь следили за медленно вращающимся громоздким узлом.

Антипов и Володя пожали Толику руку и все вместе вышли.

— Ну что у Юшина, получается? — спросил Толик.

Володя махнул рукой.

Антипов нахмурился:

— Не надеешься — отстрани. С тебя же голову сниму.

— А что делать?

— Вот Круглов выручит.

— Это сегодня, а дальше?

— Сегодня это сегодня, а дальше жить надо, — туманно, но, конечно, ясно к чему завернул фразу Антипа.

— Андрей Иванович, ничего не выйдет, — предупредил Толик.

— Ладно, ладно, там видно будет, — уклонился Антипа и направился куда-то вдоль кабинок.

— Слесаря приличного дашь? — попросил Толик Володю.

— Борю Чистякова? — предложил тот.

— Нормально, — согласился Толик.

Чистяков уже стучал у него в кабине. Он был проворный паренек, и они сразу взяли хороший темп. В четвертом часу вместе с Мосягиным и совершенно замученным Виталькой Юшиным они сходили в столовую, покурили и опять разошлись по кабинам.

В девять решили — хватит. Володька остался: ему еще надо было уговорить рентгенлабораторию на ночную работу. О завтрашнем дне Володька не заговорил, но Толик сам видел — завал.

К общежитию он шел вместе с Чистяковым. Борька был веселым и свеженьким, как будто только проснулся. Он советовался, не податься ли ему в сварщики. Толик сказал: «Давай, подавайся». Боря посоветовался про институт, Толик посоветовал и это. Сам он все-таки устал.

— Нет, — сказал он на следующий день, когда что-то около двух часов опять позвонил Володька.

— Толик, я все понимаю, ты, конечно, обижаешься на меня, но ведь план. И никакая не штурмовщина, ну, может, три дня за весь месяц стояли. Там где-то сборщики напортачили и все наши заделы съели, Толик!

«Ни за что, — подумал он. — Главное, спокойно».

— Володя, повторяю. У меня билет на самолет. Я не был дома два года. В прошлое лето на Байкал таскался, а мать вот пишет — батя плох стал, плох, понимаешь? Я его раньше не радовал, так хоть сейчас… Мне надо, чтобы в зачетке «троек» не было, чтобы батя корешам-пенсионерам похвастаться мог, что вот у него и младший за ум взялся: в авиационном учится и чуть не отличник. Все тебе ясно?

— Ясно, — грустно сказал Володя, но трубку не опустил — ждал еще чего-то.

Толик подождал немного, бросил трубку и пошел учить.

«Обойдутся, — думал он. — Обойдутся. Антипа выкрутится. Не бывало еще, чтобы Антипов чего-нибудь не придумал».

Но через пятнадцать минут его снова позвали к телефону. Звонил Антипов, значит, других вариантов не было.

— Ну что? — сказал Антипов. — Все байками Володьку кормишь?

— Какими байками? — обиделся Толик. — Вы что, за мной такое замечали?

— Чего нет — не скажу. Но вот чтобы даже начальнику цеха тебя уговаривать приходилось, это за тобой впервые.

— Андрей Иванович, у меня исключительный случай, — упрямо сказал он.

— А на заводе? — возразил Антипов. — Конечно, это не первый раз, но сейчас, я тебе скажу, исключительное положение. И виноваты только мы: брачок поставили знаешь куда? Что можно — сидят там, на местах исправляют, а чего нельзя — надо сделать заново. Да чего мне тебе объяснять, у тебя отец-то кто?

— Шахтер.

— Ну вот. Я и сам знал. Ты думаешь, я зачем спрашиваю? Напоминаю. Давай на выход, там тебя машина ждет, 38-21.

— А я вас не просил, — огрызнулся Толик.

— А это и не для тебя. Хоть ты и шахтерский сын и лично я тебя уважаю, но машину — в производственных интересах.

— О производстве раньше надо было думать, — ляпнул Толик, и тут уж Антипа, конечно, вспыхнул.

— А уж вот это — окончишь институт, тогда посмотрим, как у тебя, как у вас с Володькой дело пойдет!

Толик молчал. Про производство он глупо ляпнул. И на Антипу — без вины: брачок-то в сборочном цехе, и тактически глупо — покричишь, он тебя на этом разобьет, а вроде и во всем прав. Антипов тоже молчал — докипал, наверное. А может, просто ждал, как Толик сейчас скажет: «Ну ладно». Он-то знал, что Толик никуда не денется, что он готов, что еще слово, и он скажет свое «ладно».

Толик вдруг представил, увидел в своей зачетке «тройку» по термодинамике: никто не пишет полностью «удовлетворительно», пишут просто «удов» или даже «уд»; и дневники зовут ее «удавка» — им за «тройку» могут не дать стипендию, бедняги эти дневники.

— Андрей Иванович, — не выдержал он. — Честное слово, у меня первый раз в жизни такая необходимость. Ну, что я не могу. Конечно, может смешно, смешно, конечно, но вот нужна мне «четверка», позарез нужна.

Антипов молчал.

У Толика появилась надежда, и он вдруг чужим, неожиданно для себя каким-то противным голоском пролепетал в трубку:

— Батя у меня, знаете, всю жизнь уголек рубал…

И замер. Съежился от стыда.

Антипов еще помолчал. Выдохнул: эх-ха-ха!

— Ладно, — наконец сказал Антипов. — Ладно. Я бы мог тебя, конечно, еще поуговаривать, уговорил бы, может быть, ко — неохота стало. Мне важно, чтоб не только дело шло — я не погонщик — мне важно, чтобы все почувствовали: если я обращаюсь, то значит надо. А уж вы-то, такие, как вы, вы без меня сами должны чувствовать, когда бывает вот так, как сегодня, надо. Я тебя больше не уговариваю, сам решай. Антипов как будто собрался повесить трубку, но еще что-то вспомнил:

— Але! В общем, понял меня, да? Как решишь, так и поступай, но у меня такое предложение: бате своему, как «пятерку» покажешь, потом, при случае, расскажи, каких трудов она тебе стоила, договорились? Все!

Толик подпрыгнул от возмущения, но в трубке уже гудело.

«Вот — загнал все-таки в угол! — подумал Толик с отчаянием. — Загнал!»

Внизу сигналила машина. Он побежал к себе за пропуском. Поколебавшись, прихватил конспекты: пусть дают двух слесарей, и они без него натягивают узлы на манипулятор, и подгоняют, и выверяют, а будет готово — он только проверит. Может, так он еще хоть кое-что прочитает.

Володя его встретил с виноватым лицом и сразу начал жаловаться, что ему вот тоже жена звонит, почему домой не появляется, а он вторую ночь спит в общежитии у своих парней. Володя жил в городе, в самом центре, рядом с Толькиным авиационным институтом, — почти двенадцать километров отсюда на электричке и там еще на двух трамваях. Домой ему, конечно, ездить было некогда.

— Все, уйду в КБ, — грустно сказал Володя.

Толик улыбнулся, хлопнул его по острому плечу, пригласил ночевать к себе и потребовал двух слесарей.

Но их тоже лишних не было. Лучших забрал начальник производства в сборочный цех, а оставшиеся еле успевали с подгонкой, калибровкой, зачисткой — в общем, со своей слесарной работой. Помянув Антипу, Толик бросил конспекты в угол, на серую коробку трансформатора и начал настраивать режим. Веселый Боря Чистяков, в неизменной тельняшке и здоровенных рукавицах, втащил узел, поздоровался и сообщил, что сегодня утром он принял окончательное решение: тоже будет поступать в институт и тоже в авиационный.

— Давай, давай, — не отрываясь, сердито одобрил Толик, как будто Боря тоже был в чем-нибудь виноват.

Боря, конечно, ничего не заметил и доложил, что одновременно он решил проситься в сварщики, и Толик сказал: «Давай, да побыстрей».

Он подумал, что ему-то, скоро или не очень, но придется уходить из сварщиков, если не на старших курсах, то после диплома.

Иногда ему казалось, что жалко будет расставаться — такая у него здесь слава и вообще, но сейчас он, как Володя Уйду в КБ, подумал: «И скорей бы…»

Он включил мотор манипулятора — узел поплыл у него из-под руки. Место под шов было подогнано Борисом идеально, ослепительный факелок потрескивая плясал под электродом, требовал внимания, сосредоточенности, все лишнее отодвинулось.

Когда он прошел весь шов, Борис сказал ему:

— А ты, если можешь в такой обстановке, учи. Я один — запросто.

— Ох, ухарь, — отмахнулся Толик, подводя электрод к следующей разделке.

— Запросто! — заверил его Борька.

Толик снова отмахнулся, но, когда Борис стаскивал готовый узел, отошел, примостился на железной табуретке, полистал конспекты. Борис подогнал следующий узел отлично, но тельняшка на нем взмокла и по лицу катился пот.

— Так тебя надолго не хватит, — улыбнулся Толик.

— Посмотрим!

Толик оставил его одного еще раз, но так они теряли время, и больше он конспекты не брал.

Потом уже, когда все шло, как на конвейере: раз! два! три! раз! два! три! — и неизвестно сколько времени — без начала и когда же конец? — пришел Антипов:

— Перекур!

Вышли покурить.

— Ну, молодцы! — сказал Антипов. — Благодарю. Мы с Володей прикинули, ты можешь идти. Мосягин завтра часов до трех один управится. Так что — от имени коллектива и лично.

Времени было восьмой час.

— Мосягина в гроб загоните, — сказал Толик.

— Ничего. Он сам просится, — сказал Антипов. — Ему сейчас такой рубль идет! Ты о себе теперь думай. Боишься за экзамен-то?

— Чего бояться? Завтра позубрю, — может, все-таки вылезу, — не принял он сочувствия.

— Ну давай, давай! А то на мне грех будет! — вздохнул Антипов. — Найди Володьку — забери с собой: пусть к жене съездит, я здесь без него попрыгаю, у нас сегодня вроде перелом.

Заработать «четверку» теперь, конечно, надежды почти не оставалось.

Экзамен был назначен на пять часов. Толик решил поехать электричкой в 19.09 — в восемь с минутами он должен добраться до института.

На этот, на последний день у него оставалось тринадцать лекций. С одной стороны, надо было прочитать их все, хотя бы бегло, с другой — бесполезно. В таком темпе все перепутается: в конце лекции самые трудные — химическая термодинамика. Сквозь них галопом не продерешься. Он решил, что прочитает семь, а последние, которые с химией, не будет, лучше повторить кое-что.

Из намеченных семи он прочитал четыре: на пятой забуксовал, и тут тетя Зина тихонечко постучала в дверь:

— Телефон, Толенька.

— С завода?

— С цеху.

— Тетя Зина, меня нет!

Тетя Зина отступила.

Он бросил тетрадку и забегал по комнате. Что же у них там опять? Елки-палки, ведь после всего они просто так звонить не будут. Не будут. Что же у них там?

А! Чего бы ни было! Ну, сколько в конце концов можно? Все это болтовня: такое производство, такой цех, узкое место! В научно организованном производстве узких мест не должно быть. Не должно! А раз узкое — должен быть резерв. Без всякой науки ясно — резерв!

Кто же все-таки звонил? Наверное, опять сам Антипа? Что же случилось?

— Толенька? — открыла дверь тетя Зина. — Начальник какой-то. Очень просит.

— Кричит? — спросил Толька.

— Громко говорит, но не кричит. Слышно — просит.

— Скажите, что иду, — сказал он.

И хорошо сделал: оказалось такое, что не пойди — потом стыда бы не расхлебать. В рентгенлаборатории забраковали семнадцать узлов из сваренных Юшиным, и почти на всех дефектов было не по одному — по нескольку.

Антипов подал Толику темную рентгеновскую пленку в карандашных пометках. Толик поднял ее на свет — по белой полоске шва были рассыпаны мелкие черные точки.

— Всё к одному, Толя, — развел руками Антипов.

Рядом два слесаря осторожно разделывали под доработку аккуратные, на вид не хуже мастерских швы.

— Юшин даже заплакал, — тихо сказал Володя, и вид у него был такой, как будто тоже только что наревелся.

Уже почти в девять вечера, в кабине старого, с расхлябанным кузовом «газона», стараясь не стеснить, не мешать шоферу, они с Володькой летели в город.

На коленях у Тольки прыгала пухлая тетрадка лекций.

У института Володя вылез вместе с ним, они кинулись в дверь и — вахтерша ахнуть не успела — наверх, на третий этаж.

В коридоре было пусто, только у 314-й комнаты на подоконниках валялись разодранные конспекты и чей-то целый, на радостях или в расстройстве забытый учебник…

Толик присвистнул.

— Пойдем в деканат! Пойдем! — возбудился вдруг Володя. — Он еще там, точно там! Я ему все объясню, он у тебя примет!

— Да ладно, брось ты! — засмеялся Толик.

Он даже как будто обрадовался такому повороту, колебания — сдавать или не сдавать — были теперь позади, и неожиданная Володькина вспышка его рассмешила.

— Я говорю — пойдем! — упрямо за руку тянул его Володька. — Томилин у вас принимает? Я его знаю, он человек, я у него на кафедре работал, холодильниками занимался, он — человек.

Толик, улыбаясь, шел за ним.

В приемной у декана еще горел свет. Володька храбро распахнул дверь — секретарша, с ключами и сумочкой в руках, вскрикнула.

— Здравствуйте! А Томилин здесь? — устремился на нее Володька.

— Да никого нет! Что такое? Что случилось? — приходила в себя секретарша.

— А экзамена не было? Термодинамики? — выпалил Володька.

— Почему не было? Экзамен был, — пожала та плечами.

Володька взглянул на Толика и сморщился. Толик снова рассмеялся. Девушка-секретарша строго посмотрела на него: наверное, жалела Володьку.

— Ну пойдем, старик, — развел руками Володька. — Ничего не поделаешь — невезуха.

Секретарша застучала за ними по лестнице каблучками.

— Опоздали? — посочувствовала она, догоняя.

— Опоздали.

— А вы не очень расстраивайтесь: сегодня так плохо сдавали, просто удивительно. Многие вообще не стали сдавать — не решились.

— Ну, спасибо, утешили! — засмеялся Толик.

— Пошли ко мне, — сказал на улице Володя.

— Ну что ты? — сказал Толик. — Такое время.

Но Володька, все еще не остывший от недавней неожиданной решительности, через квартал затянул его в парадную, в лифт, и они поехали на последний этаж.

Володину жену Толик знал: раза три или четыре Володька привозил ее на заводские вечера и знакомил со всеми своими ребятами. Галей, кажется, звали. Галя тогда показалась Толику простой и веселой, и он сейчас шел без особого стеснения.

Она открыла дверь и заулыбалась.

— Мать, с голоду дохнем, — с порога заявил Володька.

— Надо думать, — сказала она. — Проходите, проходите, работнички. Ну, выполнили, наконец, свой план?

— Почему, наконец? — сказал Володя. — Выполнили досрочно — за три часа до срока. А сейчас там уже перевыполняют.

— Как же это без вас-то, — смеялась Галя.

Они расположились в кухне: в комнатке спала их дочка. Галя протестовала, убеждала, что дочка спит крепко, но Володька сказал: «Ладно, мать, не мельтеши, мы по-домашнему», и она не стала больше спорить, а Толик, в знак восхищения, покачал для Володьки головой — ничего у тебя в семье, порядок.

От водки Толик отказался принципиально: с горя не пью, но, накормив их, Галя уговорила попробовать кофе с коньяком, и то ли оттого, что очень устал, то ли коньяка ему влили больше, чем кофе, он слегка захмелел — разболтался.

Ударился в воспоминания. Сначала, конечно, о бате — обидно вот: хотел старику подарок сделать, батя у него знаменитый в Кадиевке старик, — дальше незаметно вообще о своей Кадиевке — школа, штанга, волейбол, а потом все вперемежку до самой армии — граница в Карелии, лоси и медведи, гауптвахта в Петрозаводске. Впрочем, гауптвахта — ни за что, по недоразумению.

А Володька в сотый раз разъяснял жене, какое у них было отчаянное положение: за всю его работу первый раз такое, — и если бы не Толик…

Толик его прерывал, смеялся, что он-то дома ночует и не собирается уходить в КБ.

— А я уйду, — говорил Володька. — Увидишь — уйду.

Толик наконец спохватился, стал прощаться. Володька увязался провожать, он согласился — до остановки.

Трамвая не было долго.

— Ладно, старик, — говорил Володька. — Не расстраивайся. Знаешь, если бы ты плюнул и не пришел, я бы о тебе мнения не изменил. Веришь — не изменил бы. И Антипа — тоже. Даю слово. Ведь все-таки у каждого есть еще и личные интересы. В общем ты мог бы и не приходить, так? Но вот я уверен, что в таком случае у самого тебя червячок такой, как Антипа говорит, — червячок в душе, — остался бы. И ты бы к бате своему с ним поехал. Вот поэтому ты и не мог отказаться. И сейчас вот — плохо, то есть жалко, что термодинамику мы не свалили, но все равно лучше так, правда? А то бы был червячок этот. Был бы?

— Был бы, — улыбнулся Толик.

На электричку в 0.12 он опоздал.

Как выскочил из трамвая, сразу побежал, и уже скатывался с моста по последним ступенькам, а она закрыла двери и — угу!

Следующая в расписании в 0.57.

Он засунул конспекты за ремень, привалился спиной к граненому бетонному столбу и вдруг почувствовал такую усталость, такую тяжесть в расслабленном после бега теле, что, кажется, лег бы сейчас где стоит и проспал неизвестно сколько.

Так он и простоял, пока из тупика не подползла следующая электричка. Двери открыли, но света не зажгли, и он чувствовал, что если сядет в темный вагон, то уснет, уедет на конечную. Но войти, сесть, уснуть очень хотелось. От соблазна он побрел на вокзальную площадь, минут десять послонялся там — вернулся.

Электричка все еще стояла черная.

Он побрел по платформе вперед. За одним окном, в слабом, с высокого фонарного столба, свете, он уловил какое-то движение и вошел. На фоне светлого изнутри стекла чернела чья-то голова, а когда он подошел и сел напротив, то рассмотрел, что человек, мужчина, не один: положив ему на плечо голову, спала или пыталась заснуть девушка.

Он сел к ним, чтобы попросить, если далеко едут, разбудить его на Заводской, но мужчина сидел не шевелясь, может, тоже спал. Конспекты за поясом давили под ребра, он осторожно вытянул их и положил рядом. Его сразу начало клонить в сон, он повздрагивал, повздрагивал и уже решил выйти, подождать еще, но мужчина вдруг спросил коротко и с долгого молчания хрипловато:

— Вечерник, что ли?

— Вечерник, — с готовностью ответил Толик.

— Достается?

— Достается, — с той же поспешной готовностью поговорить отозвался Толик.

В голосе соседа ему почудилось участие: горечь сегодняшней неудачи еще не перегорела в нем, он еще нуждался в утешении, в подтверждении, что все правильно, что не бегал бы в цех, сдал свою термодинамику — хуже было бы, червячок бы грыз.

— Сессия, — добавил Толик.

Но мужчина не собирался его выслушивать, он заговорил сам, быстро и визгливо:

— Да! Учимся, учимся, лучшие годы — на буквоедство! Другим — жизнь, а нам формулы, мы — мимо! А что потом? Ну что будет у тебя потом, ты думал?

Толик смотрел на него ошеломленно.

— Ты кем сейчас вкалываешь?

— Ну, сварщиком, — пробормотал он.

— Сто пятьдесят? Больше? А кончишь, сколько будешь иметь? Меньше. Я сам, я знаешь кто? Я нефтяник по образованию. Поишачил в разведке — э, брат! Подался в НИИ. Благодать, но — младший научный, сто десять рэ. И за это я уродовался пять лет? И ты карабкаешься за этим?

Толик молчал. Поворот был такой неожиданный, что его как будто парализовало.

— Я, конечно, устроился, — разглагольствовал тот. — Я устроился. Но ведь годы потеряны! Го-ды! Интеграл Фурье, формула Стокса! А другие с одной таблицей умножения вот как живут! Я сейчас в мебельном, там простая арифметика: десятка в день — две с половиной сотни в месяц. А директор — ффа! Вообще, уж если где зубриться, так это в торговом, и то!.. — видно чувствуя, что это как раз нелогично, махнул он рукой.

Толик молчал.

— А вечерники? Вы вообще еле живые! — передохнув, опять подал голос сосед. — Ты женат?

— Нет.

— И не женись, — уже без возбуждения, обмякнув, посоветовал тот. — Успеешь. Не женись лет до тридцати пяти, а то еще хуже будет.

— Почему еще хуже? — недобро нажимая на «еще хуже», наконец начал приходить в себя Толик.

— Женишься — узнаешь.

— Почему еще хуже, разве я тебе жаловался? — повторил Толик.

Сосед как будто почувствовал опасность.

— Да ладно, — миролюбиво сказал он. — Так же видно.

— Что тебе видно? — скандально повышая голос, наступал Толик. — Что ты можешь увидеть, такой, такой… — не находил он слова. Тут проснулась девушка и, ничего, конечно, не понимая, просто выставила руки вперед — защищала.

Это сдержало Толика, он замолчал. Сосед и девушка тоже молчали, но совсем проглотить все Толик не мог — очень его обидели, и, откинувшись на спинку скамьи, он тихо, как бы подводя черту, договорил:

— Тоже мне, увидел: еле живые… вякнешь еще — в окно выкину.

Тихий его голос, наверное, только подчеркнул серьезность угрозы, девушка вскочила и молча потянула за собой мужчину из вагона. Тот, не споря, удалялся за ней и пробормотал что-то только у самой двери. Толик расслышал: напьются, — подскочил и быстро пошел за ними.

На платформе он попал прямо на милиционера, от которого мужчина оттаскивал свою девушку. Она не шла и, увидев Толика, обрадовалась:

— Это он, товарищ милиционер, он!

— В чем дело, товарищ? — строго спросил Толика милиционер.

— Ольга, что за фокусы, кто тебя просит? — тянул свою девушку мужчина.

— Нет, нет, а почему мы все должны терпеть? — возмущалась та.

— Предъявите документы, — потребовал у Толика милиционер.

Он достал свой студенческий — милиционер отвернулся под фонарь.

— А они? — сказал Толик. — А его документы? Я ведь не пьяный.

Милиционер, старшина, был старый и спокойный.

— И ваши документы, — потребовал он.

— Но я к нему ничего не имею, — сказал мужчина.

— А я имею! — возразил Толик.

— Безобразие! — возмущалась девушка.

— Предъявите документы, гражданин, — терпеливо повторил старшина.

Мужчина достал паспорт, и пока старшина листал его, Толик через голову старшины смотрел тоже. Он прочитал фамилию — Лептаев или Лентаев, Виктор Борисович, — а там, где прописка и отметки о работе, ничего не разобрал, но сказал: «Понятно», и мужчина покосился на него.

— Что же вы не поделили? — укоризненно спросил, старшина. — Интеллигентные, кажется, люди.

— Я уже заявлял, — я к нему ничего не имею, — смирно повторил мужчина.

Старшина повернулся к Толику:

— А вы чего это взялись ночью отношения выяснять?

— Нельзя? — сказал Толик. — Ну, ладно, отложим. До первой встречи.

Старшина посмотрел на него внимательно, но не придрался, не стал уточнять, что это еще такое — угроза?

— Интеллигентные люди, — вздохнул он, отдавая им документы. — Прошу в вагоны, а то останетесь. Советую в разные.

— Можно и в разные, — согласился Толик. — Ну, привет, краснодеревщик!

Он вернулся в тот же вагон. В вагоне горел свет и от включенных моторов мелко дрожали скамейки. Он уселся на свое старое место, вытянул ноги, прислонился затылком к раме окна и улыбнулся удовлетворенно, вспомнив испуганную физиономию того типа, я особенно когда он через голову милиционера рассматривал его паспорт.

Спать ему расхотелось, всю дорогу он планировал: с термодинамикой, с отпуском, с обучением сварке Бориса Чистякова — и чуть не проскочил свою Заводскую.