Точка опоры. Выпуск первый

Владимир Липилин СВАДЬБА

Стоял особенный день.

Такой день бывает раз в десятилетие, только в Сибири, и нигде больше.

В такие дни короткая весна встречается с летом, будущим летом, жарким, устойчивым, многообещающим.

Вдали, но отчетливо-ясно, как в палехской живописи, голубел вечный снег на вершинах Саян.

Улежавшаяся за зиму, но еще без летней пыли и назойливых комаров дорога упруго вилась по бесконечному лесу, плутая, как преследуемый разъяренной толпой беглец.

От соседства с лесом, темно-зеленым, многоголосым, дорога казалась живой.

Солнце, разогнав утренний туман, но еще не высушив капли росы, сияло над лесом, над дорогой и над кошевой, которая споро катилась по дороге, влекомая парой низкорослых, но вовсе не слабых монгольских лошадок.

На передке кошевой сидел, подставив голую грудь солнцу, молодцеватый ямщик, распевавший под аккомпанемент птичьих голосов песни на двух языках сразу — на русском и татарском. Потомок сынов безбрежных степей, Шавали — так звали молодого ямщика — пел просторно, высоким голосом, как поют мусульмане. В вольно сочиненной тут же песне отразилась вся прелесть утренней дороги.

Самозабвение певца, казалось, тронуло и птиц — их гомон затих. По-своему воспользовалась пением и пристяжная лошадка — она заметно сбавила ход. Но не тут-то было — потянувшись за кнутовищем, заткнутым за голенище сапога, ямщик философски изрек:

— Аврам гордился — с неба валился, мы гордимся, куда годимся, а?

Изречение подействовало — дробный перестук копыт участился.

Кроме ямщика в кошевой сидели две женщины. Одна — лет пятидесяти, с волевым выражением лица, в строгом дорожном костюме, и молодая, большеглазая, с длинной косой — дочь строгой дамы Надежда.

— Шавали, скоро ли теперь? — нетерпеливо спрашивала Надя ямщика.

— Сапсем скор, сапсем скор, — всякий раз обнадеживал ямщик, — сичас Шушь, а там и Петра-и-Пав-ло-в-ка, — добавлял он нараспев трудно выговариваемое слово.

— Как вы сказали, Шавали, — Петропавловка?

— Он. Самый балшой дом. Каменный. Такой балшой, как… — словоохотливый ямщик, вскинув голову, отчего реденькая его бороденка зазолотилась в солнечных лучах, досказал свое сравнение, — такой, как во-он тот птица.

В чистом, как лазурь, небе в самом деле парила какая-то большая птица.

— Мамуленька, взгляни, как прекрасен ее полет! А лес, как чудесно, должно быть, в лесу, как приедем, тут же пойдем в лес, хорошо?

Дочерин восторг был понятен матери — после тюремного заключения Надежда ехала в ссылку, как не прийти в восторг от такой прелести, от такого буйного солнца после мрачных камер «Шпалерки».

И нескрываемая радость, и нетерпение встречи с тем, мысли о ком скрашивали тюремное одиночество, — все это искрилось в выразительных глазах дочери, радуя, но одновременно и тревожа мать.

«Вот и дочь — отрезанный ломоть, как-то у нее жизнь сложится, — подумала Елизавета Васильевна, а вслух сказала:

— Надинь! Мы скоро, сказал Шавали, подъезжаем…

Тут из глубины леса явственно донесся лай.

— Ой, что это, Шавали? — Елизавета Васильевна испуганно тронула ямщика за кушак.

— Сапсем не боись, собак гостей чуял, свой голос подавал, — нараспев успокоил ямщик и натянул вожжи, подгоняя лошадок.

Те послушно ускорили бег. Скоро перед кошевой, вырвавшейся из густого леса на взгорье, встала колокольня Петропавловской церкви, неожиданно для такой глуши взметнувшаяся прямо к небу.

Она будто выступала из опадавшей половодной воды навстречу кошевой.

А вот и само село.

Широко и раздольно рассыпались рубленые дома с крытыми дворами. Церковная колокольня, как дозорный, строго и подозрительно оглядывала все село — от спрятанных за перелесками хуторков до тяжеловесных построек купцов и волостного правления.

— Мамуленька, родная, мы уже на месте.

— Да, да, Надинь, будь же благоразумна, прошу тебя.

Последние отрезки долгого пути всегда сладостны, как и волнительны ожиданием чего-то необычного.

Елизавета Васильевна тайком наблюдала за дочерью, и материнские переживания за будущую ее жизнь не уходили. Всё — и длинная дорога, и нескрываемая радость Надежды — не заглушало, а, напротив, теперь, перед приездом, обостряло тревогу. Смущало мать и нетрадиционное предложение, и то, особенно, как оно было принято. «Женой так женой», — написала в ответ на предложение ее Надинь. Что это? Надинь никогда не была легкомысленна. Как отнесется к подобному согласию разделить жизнь человек, предложивший Надинь руку и сердце? Он производил впечатление очень серьезного… Но ее глаза! Бедная девочка моя, она влюблена до безумия.

Догадываясь, о чем только что думала мать, Надя обняла ее за плечи, приникла к ним, как перед расставанием, и прошептала:

— Роднулька моя, мамуленька, это оттого, что ты еще плохо знаешь моего Володю, а он такой… в общем, все будет замечательно, не надо тревожиться за меня, мамочка, увидишь.

— Дай бог, Надинь, дружочек мой, дай бог, — вздохнула мать и, не сдержавшись, потянулась к сумочке за платком.

Ямщик лихо остановил кошевую у ворот.

С крыльца, козырек над которым поддерживали резные изящные деревянные колонны, всплескивая руками, торопко сбежала пожилая женщина.

— Шавали-ковали, а чай, не знашь, как воротца наши отчиняются? Слава те, господи, приехали! Заждались мы вас… В дом, в дом пожалуйте с дороги…

— Что с Володей? Он заболел? Что с ним? — Надя успела соскочить с кошевой и в нетерпении, позабыв поздороваться с встречающей женщиной, в волнении стала расспрашивать ее.

— Здоров, здоров, извелся токмо ожидаючи, места себе не находит, будьте покойны — здоров.

— Так где он?

— Будет, будет скоро из лесу. Минька! — вдруг звонко прокричала старушка, — слетай живо за Володимером Ильичем. — А вы вон какая — березонька! — с удовольствием оглядела женщина Надю, зардевшуюся от столь откровенного восхищения, и протянула сложенную щепоткой руку. — Ну, давай поздоровкаемся, красавица наша, напужала я тебя ненароком, не обессудь старую.

— Ой, да что вы, Дарья Ниловна. Вы же Дарья Ниловна, да?

— Она. Она самая я и есть.

— Мне Володя о вас писал.

Надя троекратно поцеловалась со старушкой.

Меж тем к кошевой подошел какой-то худощавый мужчина и, галантно раскланявшись с Елизаветой Васильевной, помог ей сойти на землю.

— А вы — Проминский! — заметив мужчину, радостно произнесла Надя.

— Так, так, Проминский, дюже приемно, пани Надежда.

— А это — моя мама, Елизавета Васильевна.

— Дюже приемно, пани Елизавета, — снова с истинно польским изяществом раскланялся мужчина, — Прошу паньство до дому. Прошу…

Селяне полукружием собирались у плетня.

Мужчины натруженными пальцами теребили войлочные шляпы, женщины утирали концами белоснежнейших платков глаза.

Ватага вездесущих мальчишек под предводительством Миньки, любимца дяди Володи, врассыпную понеслась к лесу с известием о приезде гостей.

— Одноземельные, подмогнем! — обратилась Дарья Ниловна к собравшимся мужикам. — А вы, бабоньки, зайдите, зайдите в дом, посмотрите, порадуйтесь глядючи да не забудьте — люди с дороги, им отдохнуть надоть.

Помощь миром, предварительные смотрины невесты — высшее уважение к дому, к тем, кто станет в нем жить.

Мир, он все разглядит и обо всем, не тая злого навета, расскажет. Тут уж мир отличит, кто богат, а кто хвастлив, кто умом живет, а кто слепым счастьем.

Удовлетворив обрядное любопытство, крестьяне расходились, не утомляя ни себя, ни хозяев назойливостью, расходились, как и пришли, степенно, поклонами и улыбками желая поселенцам счастья в доме. Уже за оградой, разделившись на маленькие группки, обменивались мнениями.

— Сама-от, свекровушка, строга… — заметил здоровенный мужик в домотканой одежде.

— Чай, с неближней дороги, притомилась, мо быть, — поддержал его напарник.

Их жены шли следом.

— Дорога дальняя, верно, облик обликом, но и то сказать — моя тоже, свекровушка-то, была не чай с сахаром, царствие небесное. Бывало…

Но рассуждения мужика остановила жена:

— Эк, поровнял! Ты что, Фрол, хи-хи! Маманя моя тебе тещей доводилась, сколь говорено?

— И то, твоя правда, Меланья…

— У невесты коса-то по-нашески, по-крестьянски.

— А глаза-то, глаза, узрели? Ну, чисто тебе озерки наши бездонные, и смотрют так ласково, приветаючи.

— А сам-от он, что? Не под стать теперича?

— Что толковать…

— Слышала я, соседушка, от Дарьюшки: на Казанской венчаться станут, об объявлении жених хлопотал, чтоб все, значится, как у нас в соблюдении.

— Дай бог, люди — сразу видать — хорошие.

…Текли дни первых радостных свиданий.

Лето все больше и больше входило в силу. Знойное, оно стояло в истоме по дождю, который, по всем приметам, должен был со дня на день грянуть — далеко-далеко за хребтом Саян, где зеленые вершины леса превращались в сплошную синь, бродили темные грозовые тучи, стараясь прорваться через горы.

В один из таких дней Елизавета Васильевна очень расстроилась — молодые спозаранку ушли в лес. Вот уже полдень, а их нет и нет.

— Да полноте вам, Елизавета Васильевна, матушка, так убиваться, — успокаивала Дарья Ниловна, — гляди-кось, на дворе еще светлынь. Люди молодые, пусть себе потешатся, помилуются на раздолье, никуда не денутся.

Но Елизавету Васильевну столь твердое убеждение не успокоило, хотя она, перебирая платочек, и ответила:

— С чего вы, Дарьюшка, взяли, что я убиваюсь? Но ведь посмотрите — какие тучи.

— Я и толкую тебе, милая, к урожаю они, тучки, в самую что ни на есть пору.

— К урожаю? — думая о своем, произнесла Елизавета Васильевна.

— К нему самому, без крестного хода, гляди-кось, ныне обойдемся.

— Да, да, очень хорошо, Дарьюшка, — соглашаясь, ответила Елизавета Васильевна, но тут же тревожно спросила:

— Дарьюшка, а медведи есть в окрестностях?

Не заподозрившая ничего особенного в вопросе, Дарья Ниловна все так же спокойно сказала:

— Как не быть, как не быть им, Елизавета Васильевна, в такой-то глухомани. Есть ведмеди: лес, малинник, овсы — мишке в самое полное удовольствие, ажно урчит, как лакомится. Единось-от иду я и чую — глаза будто на меня чужие смотрют. Кому это, думаю, быть туточки? Батюшки светы, а это он, косолапый, в меня уставился с-под кусточков. Ах, лешак тя задери, в голос я, а он и пойди вперевалочку, не торопясь. Есть, есть они, сладколизы.

Тут Дарья Ниловна подняла глаза от своего рукоделия и взглянула на собеседницу. Обомлев от своей откровенности, Дарья Ниловна принялась успокаивать Елизавету Васильевну:

— Токмо о сю пору он сытехонек, ведмедь-то, на человека ни за что не пойдет.

Елизавета Васильевна облегченно вздохнула.

— Это вы наверное знаете, Дарьюшка?

— Как не знать, милая, как не знать? Вот потому и толкую, что знаю: пусть детки твои на раздолье нашем походят да помилуются.

— Да, да — вы правы, Дарьюшка, слава богу, — согласилась Елизавета Васильевна, — а то мне в голову полезли всякие нелепости. А волки? — вдруг всполошившись от собственной догадки, спросила Елизавета Васильевна.

— Во-олки? — растянула Дарья Ниловна, обдумывая ответ.

— Да, волки…

— Нетути, нет, волков не водится, — твердо солгала Дарья Ниловна и украдкой перекрестила себя за невольный грех.

— Вы наверное знаете, Дарьюшка? — опять усомнилась Елизавета Васильевна.

Дарья Ниловна не спеша посучила нитку, опять раздумывая, какими словами успокоить собеседницу и вновь не впасть в грех, дипломатично, но так же твердо ответила:

— Нет, не слышно про волков-то было.

Елизавета Васильевна намеревалась еще что-то спросить, но тут в сенях послышались шаги.

— А вот, глянь-ко, и молодые легки на помине, — произнесла Дарья Ниловна, втайне тоже растревоженная долгим отсутствием молодых, и с напускным укором добавила, не оборачиваясь к дверному проему:

— Ни свет, ни заря ушли, а мать…

Дарья Ниловна не договорила. Повернувшись к двери одновременно, женщины увидели, что в прихожую входили трое мужчин: местный урядник, десяцкий староста и неизвестный офицер.

— Ниловна, ай зенки свои проглядела, не видишь кто? — приказал староста.

— Ах ты, господи, роднехонький, не казни меня, дуру старую! — запричитала Дарья Ниловна, кланяясь в ноги, вмиг превратившись в само подобострастие.

Неизвестный офицер, не поздоровавшись, прошел прямо в комнату постояльцев. За ним просеменили урядник и староста.

Неистово закрестившись, Дарья Ниловна зашептала Елизавете Васильевне:

— Окснись, Елизавета Васильевна, это к деткам твоим… Ой, чует мое сердце, к деткам с недобрым.

— Ну, зачем же вы так, Дарьюшка?

— Э, милая, становой на то к нам и приставлен, чтоб сидели мы и помалкивали, как таракан в щели.

Поправив платок, словно сбросив этим жестом тревогу и оцепенение, Елизавета Васильевна решительно пошла в комнаты.

— Что вам угодно, господа? Эти комнаты сняты помощником присяжного поверенного господином Ульяновым с женой.

— Гласным ссыльным, вы хотели сказать, мадам? — ответил офицер. — И потом, разве у упомянутого гласного ссыльного есть жена? Не доводилось слышать, мадам, он холост, а холостой человек, что вполне понятно, надеюсь, не может иметь жену, не так ли?

Произнося свои, как ему казалось, полные сарказма слова, офицер бесцеремонно ходил по комнате и обшаривал ее глазами…

Стол, бюро, полки с книгами…

О, эти жандармские глаза… Елизавета Васильевна имела прискорбие познакомиться с ними. Натренированные, как гончие, они способны высмотреть даже то, что сам не найдешь при нужде, хотя точно знаешь, что положил на место.

Вот и глаза этого офицера — секунду назад, рыская, они скакнули с верхней полки на среднюю. На самой нижней зять хранил, Елизавета Васильевна знала это, рукописи, которые явно не предназначались для жандармских глаз.

— Я уже сказала вам, что в этих комнатах проживает господин Ульянов с женой, все остальные интересующие вас вопросы, мне кажется, вам следует адресовать ему, — отвлекая офицера, резко сказала Елизавета Васильевна.

— А вы кем доводитесь гласному ссыльному Ульянову, мадам?

И лицо, и вся фигура Елизаветы Васильевны приобретали с каждой секундой беспощадно-грозный вид, не обещавший ничего хорошего ни офицеру, ни его попутчикам.

— Не понимаю, на каком основании вы устраиваете мне допрос! Вы забываетесь!..

— О, я вижу, вы не отстаете от своих деток! А, Запашный?

— Так точно, вашескородие — ни в чем замечены не были, документы на жительство в порядке.

— Ну и болван… — небрежно пресек офицер докладывающего урядника, невольно обращаясь за поддержкой своего определения к Елизавете Васильевне, но тут же, спохватившись, сказал ей:

— Вашим детям, мадам, и вам следовало бы знать утвержденные святейшим Синодом правила обручения.

— Я не намерена выслушивать ваши непристойные нравоучения, господин… как вас, не имела чести услышать имени! — сурово отчеканила Елизавета Васильевна.

Опешив от столь неожиданного отпора, офицер и сам не знал, как, не уронив достоинства перед невольными свидетелями, выйти из неловкого, им самим созданного, положения.

— Не забывайтесь, мадам, перед вами штаб-ротмистр его величества жандармского корпуса!

— Если вы тотчас же не покинете дом, смею уверить, я найду возможность сообщить в упомянутые вами инстанции о вашем поведении, — гневно потребовала Елизавета Васильевна, отброшенной назад рукой показывая на дверь.

Урядник со старостой попятились к выходу. Взбешенный штаб-ротмистр опередил их.

Дарья Ниловна, подождав, пока с треском не захлопнулась дверь в сенях, робко сказала:

— Елизавета Васильевна, милая, да как же вы эдак-то? Власть ведь…

Елизавета Васильевна и сама не могла ответить, где она выискала в себе столько смелости. Заставляя уняться дрожь в коленях, она задумчиво смотрела на реку и с новой силой тревожилась за запоздавших детей. Они где-то там, за речкой, но что с ними? Что за легкомысленность, если ничего не произошло.

— Дарьюшка, вы меня не обманываете, в самом деле в округе нет волков?

Но Дарья Ниловна не успела ответить — из сеней снова раздались голоса, на этот раз такие милые, родные…

Виновато, смущенно улыбаясь, вошли молодые люди.

Будто это вовсе и не она минуту назад истомилась ожиданием, Елизавета Васильевна сказала:

— Дарьюшка, давайте ставить самовар.

Но перед ней стояли провинившиеся дети, и Елизавета Васильевна не выдержала:

— Владимир, Надинь, я начала уже не на шутку тревожиться — вас нет и нет, нельзя же так долго, право, вот уж и сумерки.

Зять, раскрасневшийся, с возбужденными блестящими карими глазами, словно он только что пришел с мороза, подбежал к Елизавете Васильевне и, будто в вихре вальса, закружил ее по комнате, громко хохоча и рассказывая:

— Вы и не представляете, Елизаветочка Васильевна, дорогая вы наша, до чего ж хорошо в лесу! В другой раз вы не отнекаетесь, мы возьмем вас с собой силком, правда, Наденька? Возьмем, возьмем, возьмем… Вы сами увидите, какие там зеленющие полянки, как по-братски уживается стройная сосна в окружении березок, какие причуды таит лес. Как золотые лучи солнца струятся сквозь ветви, а далеко в чащобе тоскливо, заливисто воет волк, вот услышите…

— Волк, Владимир? — испуганно отстранилась от зятя Елизавета Васильевна. — Тут, мне говорили, нет волков.

Дарья Ниловна, прячась за спиной Елизаветы Васильевны, подавала оттуда предостерегающие знаки Владимиру Ильичу.

— Нет, это верно, волков здесь нет, но Наденька, пугая меня, на ходу сочиняла сказку.

Елизавета Васильевна серьезно заметила дочери:

— В незнакомом лесу подобные сказки неуместны, Надинь, тем более, тем более… что сама Дарья Ниловна видела медведя. Да, да — медведя…

Надя, еще не остывшая от быстрой ходьбы из леса, виновато покаялась:

— Я больше не буду, мама.

И, не выдержав серьезного вида, вместе с женихом звонко засмеялась.

Елизавета Васильевна пожала плечами, извиняясь перед Дарьей Ниловной за их несерьезность.

— Будя вам тревожиться, Елизавета Васильевна, молодые они и есть молодые, что им деется? Кровушка-то играет, не гневайся ты на них, матушка, самоварчик лучше поставим.

— И я с вами, — обняла дочь Елизавету Васильевну.

Замешкавшись несколько, Дарья Ниловна пропустила мать с дочерью вперед. Скороговоркой она зашептала Владимиру Ильичу:

— И что туточки было, милые мои! И что туточки было — ну, прямо-тки за един дух и не пересказать. Матушка-то Елизавета Васильевна ка-ак скажет, ка-ак скажет: «Подить прочь, охальники!..» Так вся и зашлась, так вся и задрогла — «подить прочь!», а они бочком, бочком, и токмо их и видели, истинно слово.

Уловив тревогу в словах Дарьи Ниловны, Владимир Ильич спросил тоже шепотом:

— Кто «они», Дарья Ниловна? Почему так разволновалась Елизавета Васильевна? Что здесь произошло? Скажите, пожалуйста, подробнее!

— Они-то? Как же — власть с бляхами: урядник, да староста, и еще этот, «штаб» какой-то при еполетах, так тот самый «штаб» и говорит Елизавете-то Васильевне — не обручены они, мол, по-христиански, то бишь вы со своей Наденькой, а я-то так вся и изошла, как услыхала, что Елизавета-то Васильевна им на дверь, на порог указует. Что будет-то теперича, что будет, думаю, а они и выпорхнули, ровно бабочки-ночники от слов-то матушки вашей…

Еще узнал Владимир Ильич, как зыркал зенками по сторонам да бумагам тот самый «штаб» и что не к добру он все высматривал, и если бы не Елизавета Васильевна, то и неизвестно, чем бы все кончилось.

Поблагодарив Дарью Ниловну, Владимир Ильич вместе с ней вышел на кухню, где хлопотали с поздним обедом Елизавета Васильевна и Надя. Сохраняя веселый вид, Владимир Ильич сказал Елизавете Васильевне:

— Мне только что Дарья Ниловна рассказала о том, что произошло. — Простите великодушно, дорогая Елизавета Васильевна, волей-неволей я дал повод этому мерзавцу… впрочем, ну их… простите и большущее вам спасибо, — Владимир Ильич нежно поцеловал растроганной Елизавете Васильевне руки.

— Что вы, что вы, Владимир, я презираю… этих… этих… грубиянов.

— Я знаю, дорогая Елизавета Васильевна, знаю.

— Ну и славно, — улыбнулась Елизавета Васильевна, — а теперь идите и ждите обеда.

— Подчиняюсь.

Женщины слышали, как он прошел в сени, весело насвистывая марш, чем-то двигал по комнате, умолкал ненадолго и снова принимался отодвигать что-то.

— Не пойти ли тебе помочь ему? — сказала Елизавета Васильевна дочери.

— Я уверена, он хочет побыть один.

Когда женщины внесли обед в столовую, они не застали там Владимира Ильича, но, к их удивлению, комната была по-новому прибрана и украшена: на столе расстелена белая скатерть, а, оттеняя ее белизну, в маленькой вазе стояли три зеленые веточки — побеги, видимо, принесенные молодыми из леса. И не успели удивленные и восхищенные женщины и слова промолвить, как вошел в столовую Владимир Ильич.

— Не наказывайте мое самоуправство, хозяюшки.

Он был в парадном костюме, стянутая галстуком загорелая шея еще резче выделяла крахмал манишки. Владимир Ильич сам расставил тарелки, пододвинул супницу к месту хозяйки стола, сказал:

— Прошу за стол, мои милые друзья.

На секунду выйдя в свою комнату, Владимир Ильич вернулся оттуда с букетиком полевых цветов. Он подошел к Елизавете Васильевне и раскланялся, преподнося ей цветы. Елизавета Васильевна, подчиняясь торжественности момента, встала.

— Дорогая Елизавета Васильевна, как вы знаете, на днях я получил казенную почту из Минусинска, в ней, наконец-то, разрешение на брак наш с Надеждой Константиновной… Позвольте мне… Я прошу руки вашей дочери…

— О, Надинь! — охнула Елизавета Васильевна. — Надинь, Дарьюшка, подите же сюда.

— Тут мы, тут… — крестилась Дарья Ниловна, а Наденька, застыдившись счастья, заслонила руками лицо и попыталась выбежать в прихожую. Но не так-то просто было убежать от зорко следившей за всем происходящим Дарьи Ниловны: старая женщина подвела ее к жениху, приговаривая:

— Смирись под благословением материнским.

Елизавета Васильевна соединила руки молодых, успела сказать: «Я благословляю вас, будьте счастливы» — и, обессиленная, присела на лавку.

— Слава те, господи! — прочувствованно перекрестилась Дарья Ниловна. — Спаси и поддержи!

Первые секунды все находились в радостном оцепенении. Потом Владимир Ильич подхватил Наденьку и, кружась с нею, пропел на весь дом:

— А теперь — свадьба! Фата белоснежнейшая, Наденька! И свидетелей — Георгия, Глебушку, Проминских, всех, всех, всех!

И вдруг посерьезнел:

— А вы, милая Надежда Константиновна, вы согласны ли стать моей женой?

— Да, дорогой Владимир Ильич, я подтверждаю прежнее свое согласие и теперь, согласна!

— Ур-ра!

Днем позже ссыльный путиловец Эрнберг отлил два обручальных кольца для новобрачных.

На венчании священник отец Иоанн, весьма наслышанный о тех, кого венчал, не обременял и их самих, и гостей, и, главное, самого себя, торопясь по делам более важным и прибыльным. Он поторопился пропеть «Исайя, ликуй» и благословил новобрачных на дружную жизнь.

Гости требовали подсластить еду и питье, им все казалось горьким.

Наденька, радостная, веселая, склонилась к мужу и сказала только ему одному:

— Я счастлива, Володя.

И застеснялась, ей почудилось, что ее слова слышали все.

А на ограде вокруг дома, как на всех свадьбах, повисли мальчишки.