Точка опоры. Выпуск первый

1

Вскочил на ноги, ошарашенно вглядывался в темноту. Настойчиво трещал телефон.

— Юрий Васильевич? — спросил вежливый женский голос. — Это сестра приемного покоя.

— Да, — прохрипел Волков. Он боролся с дрожью и зевотой. А ведь знал — нельзя ночью ложиться спать. Но устал и минут десять подремал.

— Вам везут тяжелый инфаркт.

Волков провел ладонью по лицу, с болью нажал на глазные яблоки — проснулся.

— А кто везет? Скорая?

— Нет, тромбоэмболическая бригада.

— Да-а, — сказал Волков. Он уже проснулся окончательно. — Хорошо, мы готовы.

Он вышел из ординаторской.

У ночника в кресле, запрокинув голову, сидела медсестра Татьяна Андреевна.

— Нужно приготовить капельницу, — сказал ей Волков, — тяжелый больной.

Прошел в реанимационную — палату, куда помещают больных в крайне тяжелых, предсмертных состояниях.

Татьяна Андреевна, сухая, строгая, шестидесятилетняя, вошла за ним. Лицо ее было замкнуто и почти надменно. Работает в клинике тридцать лет. Еще с тех давних, с доблокадных времен. Еще носит косынку с наколкой Красного Креста.

— Из чего готовить капельницу? — спросила она.

— Пятьсот кубиков пятипроцентной глюкозы. Три кубика норадреналина. Нет, пожалуй, пять кубиков. Гидрокортизон, гепарин… — и Волков назвал дозы лекарств.

Работала Татьяна Андреевна медленно, как бы нехотя. Но это та медлительность, на которую можно целиком положиться. Можно уйти в ординаторскую и знать, что ничего не будет упущено.

Волков облокотился на подоконник, свесил голову, оглядел больничный двор.

Теперь, когда все готово, остается только ждать больного.

Двор был темен и глубок. Черны были все окна. Светился лишь операционный блок во втором этаже.

Вдруг Волков вздрогнул — услышал резкий скрежет тормозов. Это приехала скорая помощь. Начинается работа.

Закрыл окно, сел в кресло. Спешить некуда, он еще успеет выкурить сигарету. Вот носилки вынесли из машины. Вот поставили в лифт. Вот поднимают. Стоп! Пора.

Волков погасил сигарету, вышел в коридор. Санитарки осторожно несли носилки.

Впереди шел Веснин, врач тромбоэмболической бригады. Его маленькое тело начало полнеть. Редкие волосы были тщательно зачесаны на макушку.

Увидев Волкова, Веснин заулыбался — заблестели его металлические зубы. Протянув маленькую влажную ладонь, он с неожиданней силой пожал руку Волкова.

— Трансмуральный инфаркт на передней стенке. Кардиогенный шок, — сказал Веснин.

— Да, худо, — сказал Волков. — Очень тяжкий?

— Очень тяжкий, — сразу оборвал улыбку Веснин. — Мы же вам легких не возим.

— Да. Это вы умеете. Все сделали?

— Там все записано. Можете не сомневаться в диагнозе.

— Электрокардиограмма, протромбиновый индекс? — все-таки спросил Волков.

— Можете не сомневаться, — повторил Веснин.

Да, можно не сомневаться — Веснин очень надежный врач, ему можно верить.

— Мужик-то, кажется, хороший, — тихо сказал Веснин.

— Нет, нет, не сюда, — сказал Волков санитаркам.

Мимо пронесли больного. Лицо его было землистым, губы синюшны.

— Послушайте, — сказал Волков. — А сколько ему лет? Молодой мужчина.

— Вот-вот, — сказал Веснин. — Сорок шесть лет. Не тот возраст пошел, — заволновался Веснин, но сразу взял себя в руки. — Так всё. Больной передан в надежные руки.

И они попрощались.

Глаза больного бессмысленно смотрели в потолок. Да, это тяжелый инфаркт миокарда — землистое лицо, синие губы, липкий холодный пот. Волосы больного свалялись и прилипли ко лбу.

Очень тяжелый инфаркт — низкое давление крови, шестьдесят на сорок, слишком частый пульс — сто двадцать ударов в минуту, пульс нитевидный, слабый. Это будет очень трудная работа.

Каждый делал свое дело. Татьяна Андреевна подключила кислородный баллон, положила к ногам грелку, ввела в вену иглу и наладила капельницу. Волков осматривал больного.

— Введите мезатон и морфий. Кубик морфия введите внутривенно. И четверть кубика строфантина. И кордиамин.

Начало долгой работы сделано. Теперь время от времени вводить сердечные средства, регулировать капельницу, следить за давлением, дыханием, пульсом. Главное — впереди. Было бы очень хорошо, если бы к утру больней пришел в сознание. Это было бы очень хорошо. А потом он два-три месяца будет лечиться в этой клинике. Из них больше месяца лежать неподвижно. Это очень тяжелый инфаркт, и поэтому в любой момент может случиться катастрофа.

Недели через три больному придется объяснить, что это не эпизод в его жизни — это тяжелая болезнь.

Да, инфаркт эпизодом не назовешь. Иногда это итог. Итог жизни.

Все ли Волков сделал? Ничего не забыл? Нет, ничего не забыл. Большего пока сделать нельзя. Все, что можно было сделать, сделали.

Просторный холодный вестибюль был тускло освещен. В углу на стуле сидела женщина. Увидев Волкова, она порывисто встала. Сухощавая, прямая, с тонкими сжатыми губами. Чернели провалы глаз — она сидела всю ночь. Слез не было.

— Вы дежурный терапевт? — спросила женщина. — Как мой муж? Его привезли ночью.

— У него инфаркт миокарда, — ответил Волков. — Он в тяжелом состоянии. Ничего определенного сказать не могу. Будем надеяться на лучшее.

— Я могу к нему пройти?

— Нет. Сейчас ему нужнее я, чем вы. Пройдете утром. Думаю, все будет хорошо, — и Волков быстро пошел по лестнице.

Состояние больного было прежним. Может быть, пульс стал пореже, может быть, землистость начала сходить с лица. Но все это так зыбко, неясно. Все ждать и ждать. Ждать терпеливо, неспешно, без лишней суеты. Ждать и делать свое дело.

Перед Волковым история болезни, и он делает первые записи в нее.

Что же, пора познакомиться. Перед Волковым больной Карелин. Виктор Ильич. Сорока шести лет. Главный инженер строительного управления. И он не знает, что над ним сидит Волков, Юрий Васильевич. Двадцати восьми лет. Широкоплечий, с мясистым носом, с выступающим высоким лбом и короткой стрижкой. И он не знает также, что Волков очень устал, — кончается суточное дежурство. И почти каждый вечер — библиотека. Он устал, но ничего не поделаешь — его эта жизнь устраивает.

Нет, кажется, Волков не ошибается — Карелину действительно становится лучше. Реже стал пульс, давление крови поднялось, лицо стало розоветь, и тело просохло от липкого пота.

А уже начало светать, засерело за окнами, раздалось вдалеке одинокое сиротливое теньканье трамвая. И зябко вползал уличный свет, еще вспышка, другая, третья — и разольется по палатам новое весеннее утро.

В восемь часов утра Волков еще раз снял электрокардиограмму. И когда ее рассматривал, он взглянул на Карелина. Увидел, что тот смотрит на него. Взгляд Карелина был еще неясным. Но все-таки это уже лицо, а не предсмертная маска. В нем боль и страх, но это уже лицо человека.

— Здравствуйте, — сказал Волков.

Карелин устало закрыл глаза и снова их открыл.

— Здравствуйте, — радостно повторил Волков. — Здравствуйте, Виктор Ильич. Как вы себя чувствуете?

Низко над ним качается потолок, весь он обвит проводами, над ним стоит незнакомый мужчина в белом халате. Мгновение назад ничего этого не было.

Карелин пошевелил губами и, может быть, попытался улыбнуться. Но кто же может улыбаться через несколько часов после тяжелого инфаркта? Никто не может. Таких сил у человека нет.

После утренней конференции начался обход.

Сначала Волков осмотрел тяжелых больных. Выходя из палаты, встретился с Лидией Ивановной, низкорослой, полнеющей, с мягкими серыми глазами. Они друзья, пять лет работают вместе.

— Как ночь? — спросила Лидия Ивановна.

— Ничего, — ответил Волков. — Как обычно. Ничего особенного. Но совсем не спал.

Волков еще раз подошел к Карелину. Его уже перевели в обычную палату.

Он лежал, устало закрыв глаза. Чернели веки. Короткие упругие волосы, начали серебриться виски. Челюсть несколько тяжеловата. Невысокий лоб рассечен глубокой морщиной. Нос заострился, и по лицу Карелина еще бродит страх смерти.

Возле него сидела жена. Она молчала. Держала руку Карелина. Не гладила ее, а просто держала. Волков не видел ее плачущей. Это хорошо — она не будет мешать.

— Лучше, — сказал Волков. — Давление, пульс на одном уровне. Теперь полный покой. Он молодец. Вы слышите меня, Виктор Ильич? Я говорю, что вы молодец.

Карелин закрыл глаза и снова их открыл — так поблагодарил Волкова.

— До завтра, — сказал Волков и осторожно пожал предплечье Карелина.

Попросил жену пройти в ординаторскую. Усадил в кресло и долго разговаривал с ней.

В три часа Волков вышел с больничного двора. Ослепило нетеплое солнце. С Невы дул сырой ветер. Вялая, анемичная весна. Да когда же она придет, весна настоящая?

Кончилось дежурство. Кончился день. Пора отключиться, забыть о своей работе. Все, он отключился. И вдруг вспомнил сегодняшний разговор с женой Карелина.

Попросил рассказать о муже. Жена рассказывала подробно.

Вот первое ее воспоминание — они только что познакомились. Середина мая, начали пробуждаться белые ночи.

Карелину 18 лет. Закончен второй курс строительного института.

Счастливая интеллигентная семья, молодые друзья, веселые сборища. Впереди вся жизнь. Будем строить, в море плавать, мчаться в неба синеву. Симфонические концерты, театры, ослепительное безоблачное небо над головой.

21 июня ходили на Алису Коонен. Шли вдоль Невы, молча сострадая мадам Бовари. Ленинград был легок, воздушен. Над городом сияла праздничная белая ночь. Счастье их ожидает впереди. Иначе и быть не может — только счастье.

В конце июля провожала его на Дворцовую площадь. Из окна дома на Васильевском острове тонкий женский голос пел: «Ах, зачем мне платочек лиловый и зачем мне мой красный берет?» Митинг ополченцев. В колонну по восемь становись! Левое плечо вперед! Оркестр, играй «Зарю». А потом и марш «Прощание славянки». Ребята, поправьте боевые ранцы! Не нужны вам маршальские жезлы. Вам нужно одно — не пустить врага. Прощайте! Возвращайтесь! Ты вернешься невредим. Ничто нас не разлучит.

А потом их разбили в первом же бою. Но Карелин выжил. Были Пулковские высоты, и первое ранение, и до прорыва блокады — Ораниенбаумский «пятачок». Голодные, обескровленные, дистрофичные, они удержали город.

Семья Карелина погибла. Отец убит в сорок втором, мать и младший брат умерли в декабре сорок первого. «Четвертку колючего хлеба поделим с тобой пополам». Но не было колючего хлеба, и нечего было делить.

А вот и сорок пятый год — год победный. Его Волков уже помнит — год первого его пробуждения. Вот ранняя южная весна, и мама радостно смеется — утром получила письмо от отца.

Да, писал отец, одержим победу, к тебе я приеду на горячем боевом коне. И одержали победу, и спасли страну, и приезжали на горячих боевых конях. На конях голубых, розовых, фиолетовых. Но приезжали другие. Отец Волкова так и не приехал. Лишь стоял под окном его голубой конь. Стоял и нетерпеливо бил звонким копытом. А седок остался лежать где-то далеко, в полях за Вислой сонной.

Они вернулись в Ленинград в этот победный год. В конце сорок пятого вернулся в Ленинград и Карелин. Да, он победитель, но хоть ему всего 23 года, война уже протопала по его сердцу. И она оставила в сердце свой слой. Этот слой еще вспыхнет на срезе.

А Ленинград черен, разбит. А быт голодный, неустроенный. Карелин работал и учился. Скорее, скорее кончать учебу, скорее, скорее строить. Лучшие ребята остались лежать, и нужно все успеть сделать.

— Я не знаю, откуда у него брались силы, — удивленно сказала жена Карелина. — У него на все хватало времени. Правда, за счет сна и воскресений.

И работа. Работа и работа! Рук не хватает, времени не хватает — успеть! Надо все успеть! И с утра до позднего вечера. Отдыха не знает. Считает, что он ему не нужен.

— Как же вы допускали, что он так много работал? — спросил Волков.

— А что я могла сделать? Да разве же я не говорила? Но он считает, что не может жить иначе. Я знала, что сил станет меньше, но я не знала, что так скоро.

Да, с Карелиным будет трудно разговаривать: когда человеку сорок шесть лет, он еще думает, что силам его нет предела. Разговаривать будет трудно, но Волков сумеет убедить Карелина. Иначе быть не может.

— Но ведь это только эпизод, — с надеждой в голосе сказала женщина.

— Нет, это не эпизод. Это тяжелый инфаркт, а не эпизод.

В четыре часа Волков пришел домой. Бросил на стул портфель, разогрел обед. На кухне соседи начали готовить ужин.

— Есть хороший кисель, Юра, — сказала Елизавета Тихоновна, тучная, медлительная, с бледным отечным лицом.

— Спасибо, тетя Лиза, я потом, — ответил Волков.

Соседи молчали. Знали, что если человек бледен, если под глазами черные тени, — лучше с ним не разговаривать.

В квартире пять семей. Все живут еще с доблокадных времен. Времени было достаточно, чтобы изучить друг друга и обходиться без ссор. Из пятерых мужчин с войны вернулись только двое. Елизавета Тихоновна всю блокаду прожила здесь. С тех пор она отечна и медлительна.

— Мама ничего не передавала? — спросил Волков.

— Нет, — ответила Елизавета Тихоновна. — Витю заберет Лида.

Волков кивнул и вошел в комнату.

На столе лежали свежие газеты и журналы — мама вчера принесла из библиотеки, где она работает. В квартире стояла тишина. Хорошо, что за сыном зайдет жена, — можно два часа поспать. Хорошо, что у них дружная семья. Это особенно чувствуешь, когда приходишь с дежурства. И на обед приготовлено то, что любит Волков. И все до мелочей, — его ждут с дежурства. И даже диван разобран. Как жить, если при такой работе постоянные ссоры в семье? Жить невозможно. Мама и жена это понимают.

Волков вытянулся на диване, взял в руки журнал, но, даже не открыв его, тяжело, каменно заснул.

Дежурство кончилось.

День переломился.

2

Весна. Распахнуты окна клиники. Сдираются бумаги с оконных переплетов. Пол перед окнами залит водой.

Весна, День рождения ординатора Лидии Ивановны. Два часа дня, основная работа сделана, остается записать истории болезней.

В эти весенние солнечные дни становится лучше тяжелым больным. Лучше становится и Карелину. Двадцатый день — рано говорить что-то определенное, И все-таки дела идут неплохо: установилось ровное давление крови, ровным стал пульс, нормальной стала температура. Уже начал бодриться. Есть ли боли? Есть, но слабые. С ним будет нелегко: когда пройдет первый месяц, трудно будет удержать в постели. Но не нужно забегать вперед.

Как всегда перед уходом, Волков осмотрел тяжелых больных, В коридоре встретил двух посетителей Карелина — постарше и помоложе. Тот, что постарше, низкорослый, тучный, короткошеий, осторожно взял Волкова за рукав. Посетитель помладше был рослым, широкогрудым, с длинными слабыми руками.

— Скажите, Юрий Васильевич, как Карелин? — неожиданно высоким пронзительным голосом спросил посетитель постарше.

— Сейчас ему лучше, — ответил Волков. — Но он долго был в тяжелом состоянии.

— Вы так считаете? — тревожно спросил посетитель.

— Да. Был очень тяжелый инфаркт.

Долго молчали.

— Юрий Васильевич, — вдруг не сдержался посетитель постарше, и дернулось его тяжелое веко, задрожала щека, — да что же это такое, Юрий Васильевич? Ведь с кем угодно это могло случиться, но только не с Витей Карелиным. Он всегда был таким здоровым. И как же это так? Такой человек. Сделайте, прошу вас, сделайте все, что можно. Он нам нужен. Он нам необходим. Лучшего специалиста я не знаю. И какой это товарищ, Юрий Васильевич, — стараясь успокоиться, посетитель замолчал.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал Волков. — Можете не сомневаться, — он пожал руки посетителям.

Волков еще раз осмотрел Карелина — выслушал сердце, легкие, измерил давление.

— Вы действительно так много работаете? — спросил в упор.

— Нет, — улыбнулся Карелин и наморщил лоб, — слухи значительно преувеличены. Их распространяет жена. А женщины, — вы сами знаете: опоздаешь на час, а говорят, что приехал поздно ночью.

— Вы почему три года не были в отпуске? — спросил Волков сухо.

— Так получилось, — тихо и очень серьезно ответил Карелин. — Всякий раз была неотложная работа. Сдавали большую гостиницу. А сроки подпирают. Ну и давай-давай. Выложимся, ребята, потом отдохнем. На следующий год та же история повторилась с новой клиникой. А в прошлом году со спортивным залом. Так что иногда приходится много работать и мало спать. Это моя работа.

— Все это так, — остановил его Волков. — Нельзя так много работать. Нужно себя щадить. Иначе человек выходит из строя раньше времени. А он не имеет на это права.

— Что же вы прикажете нам делать? — насмешливо спросил Карелин.

— Жить!

— Не понимаю вас. Растолкуйте, пожалуйста.

— Да, жить. Да, работать. Но никогда не забывать о своем здоровье. Читать книги, слушать музыку, гулять по лесу. Вовремя отдыхать. Вовремя идти к врачу. Не ждать, пока привезут. Щадить свое здоровье. Беречь этот дар.

— А зачем это?

— Что зачем?

— Да вот так жить?

— Да затем, что человеку положено долго жить. Затем, что он не имеет права болеть инфарктом в сорок шесть лет. Это понятно, что человек пришел на землю не для развлечений, а для дела. И чем дольше он будет это дело делать, тем лучше. Есть учение о правильной, здоровой жизни. Если мы говорим человеку: не кури, не пей водку, каждый день бегай, значит, говорим не зря. Значит, это необходимо.

Волков говорил и вдруг почувствовал — да, все вопрос времени. Вся штука в этом. Не нужно закрывать глаза. Когда-нибудь и он сгорит. И может быть, сгорит раньше времени. Это может быть. И он будет лежать вот так, навзничь, распластанный, и ему будет запрещено шевелить рукой и глубоко дышать. Но Волков сделает все, что от него зависит, чтобы не лечь раньше времени.

— То, что вы говорите, скучно, — твердо сказал Карелин. Лицо его заострилось, глаза кололи из-под надбровий. — Вы уж простите меня, но это очень скучно. Согласитесь, нельзя жить без страсти. Все, что сделано на земле, сделано людьми, у которых была одна страсть, Только одна. И тут уж не станешь рассуждать: вот сделал много, вот мало, а вот в самый раз. Учить, строить, лечить — одна страсть. У меня, например, строить. И поверьте, я не смогу жить по-другому.

— Хорошо, Виктор Ильич, мы еще поговорим, — остановил его Волков.

Двадцатый день — больному нельзя много разговаривать. Ему нельзя волноваться. Это первый их разговор. И его Волков проиграл. Это не так важно. Будет еще разговор, потруднее, и его Волков должен выиграть. Обязательно должен выиграть.

— Вы должны знать, — сказал он, — что мы не разрешим вам так много работать.

— Скажите, Юрий Васильевич, но скажите, прошу вас, прямо: что будет, если я не послушаю вашего совета? — спросил Карелин.

— Я отвечу вам прямо — будет плохо. Будет второй инфаркт. Это правда.

— Скажите, сколько лет я могу протянуть, если не послушаю вас?

— Я точно не скажу. Но думаю, что больше пяти лет вы не выдержите.

— Это приговор, — сказал Карелин.

— Да, — подтвердил Волков.

Он жесток, но это необходимая жестокость. Волков должен уговорить Карелина вести правильную, здоровую жизнь, и он уговорит. Иначе Карелин погибнет. Это точно. Чудес не бывает. Это долг Волкова. Долг врача. И он уговорит.

— А если я сделаю все, как вы говорите, и буду вести тихую, осторожную жизнь, в этом случае сколько я могу протянуть?

— Бывают случаи, когда люди живут и двадцать лет после инфаркта. Такие случаи бывают. Но при правильном режиме, разумеется.

— Пять лет, говорите вы? — задумчиво спросил Карелин и повторил: — Да, пять лет!

3

Середина мая. День свободный. Отгул за прошлые перегрузки — пять дежурств в апреле, пять в мае. Бери отгул, Юра, бери выходной, дойдешь до жизни веселой. А до отпуска два месяца. А мы любим тебя, но живого, а не мумию.

В восемь часов вышел из дому с женой и сыном, — не спать же весь день, единственный выходной, а лето начинается, а солнце, а жара — скорее отдыхать! Проводил жену до метро, — она уехала в Автово, в свой проектный институт. Неспешно отвел сына в детский сад.

А теперь скорее на Петропавловку — нет времени ехать за город, жалко время терять. На Петропавловку! Как в давние студенческие дни. И хоть на день возвратить эти времена.

Расстелил одеяло, бросился на него. Так лежать всегда — неподвижно, распластанно. Дым идет от спины, стелется запах горелого мяса, но не перевернешься, таких сил нет.

Отдых! Он может быть настоящим только после стоящей работы.

С визгом, с воплями играют в волейбол, ласточкой падают на песок, ползут на животе, расстреливают мячом мирно распластанные тела.

Лето начинается. Хватай его, глотай каждой клеткой тела — короткое оно, наше северное лето. Не теряй ни минуты. Отдыхай. До завтрашней работы еще так далеко — двадцать четыре часа. Отдыхай!

Двенадцать часов. Удар пушки! Все бросились в воду. Все, все, так положено. Бросились счастливо, восторженно. А нарушителей за руки, за ноги, в воду их, в воду.

Потом Волков снова упал на одеяло. Стучал зубами. Подрагивая, ждал, пока его снова раздавит солнце.

Вдруг рядом упала бадминтоновая ракетка.

Поднял голову — над ним стояла девушка. Худая, смеющаяся, с мокрыми волосами.

— Сыграем! — приказала она.

— Не умею, — сказал Волков.

— Сыграем! — снова приказала девушка.

Да кто же на Петропавловке не умеет играть в бадминтон. Да все умеют. И Волков тоже.

— Шевелись, парень! — кричала девушка. — Быстрее!

Да, быстрее, еще быстрее, еще, еще. Удар слева. А теперь справа удар. И нырнуть. И на колено. И на живот. И еще удар. И еще удар. Волков задыхался. Глаза слепил пот. В правом боку кололо. Но не сдаваться. Работай, задыхайся, но не сдавайся. Да он мужчина или нет, черт побери! Бежал, падал, вскакивал, снова падал. Лицо было уже раскалено солнцем.

И в тот момент, когда Волков почувствовал, что ноги уже не держат, что сердце сейчас разорвется и упадет в Неву, девушка сдалась. Задыхаясь, она бессильно опустилась на песок.

— Ну, ты даешь! — восторженно сказала она.

— Здорово! — сказал Волков. — Ну просто здорово! — И он победно вогнал в песок черенок ракетки.

И побрел к Неве. Перевел дыхание. Сел на мокрый песок. Нет сил смотреть на сожженную Неву. Но все-таки смотришь до боли в глазах. Смотришь, чтобы навсегда задержать в себе эту минуту.

Вернулся на место, достал из портфеля детектив Агаты Кристи. Но читать не смог — буквы рябили в глазах. Какой там детектив! Какой там «Печальник кипарис»! И бросился на одеяло. И запрокинул голову. И распластался на спине.

Жить бы, жить бы так всегда. Да невозможно это. Потому что не Робинзон ты и не на острове живешь. Потому что время летит, а тебе уже двадцать восемь, и так еще мало сделано. Так мало. А ты хочешь все сделать. И все знать. И все понять. А так невозможно быстро летит время. Так невозможно быстро.

А небо глубоко, недоступно, и солнце раскаляется, и Нева обожжена солнцем.

Никогда не кончится это лето.

Никогда не кончится этот день.

4

Как дни летят! Как летит время! Третье майское дежурство. Кажется, только вчера привезли Карелина, а сегодня уже месяц прошел. Летят дни. Не успеешь раздышаться после дежурства — да когда еще следующее, оно за такими еще синими горами, — а снова дежуришь. И ежедневная работа, и вечерами занятия в библиотеке: у тебя есть научная работа, и сделать ее нужно в срок.

Вчера вечером Волков шел из библиотеки. Было безлюдно, гулок был его шаг. Вошел в Летний сад. Медленно, нехотя покидали его последние посетители. Лица их были расслаблены, сомнамбуличны. Чернели узоры решетки.

Да, летит время, месяц пролетел, и за этот месяц у Карелина было два тяжелых приступа болей. Он переносил эти боли без жалоб, без просьб сделать все, что в силах врача. Это доверие. И это мужество.

— Юрий Васильевич, не уделите ли мне несколько минут? — попросил Карелин, когда Волков вошел в палату.

Восемь часов вечера. В палате тихо. Больные ушли смотреть телевизор. В распахнутых окнах догорает закат.

— Конечно, уделю, — сказал Волков.

Карелин поднялся на локтях. Прошел месяц — давно нет синевы под глазами, лицо отдохнуло от боли.

— Я хочу поговорить о своей будущей жизни, — сказал Карелин. — Я помню наш разговор. Мы остановились на пяти годах. Так вот, исходя из теории о правильном поведении человека, хочу изменить свою жизнь.

Волков сел к нему на кровать.

— Я думаю, вы подержите меня еще месяц-полтора, так?

— Так.

— А потом выпишете на амбулаторное лечение. Через полгода друзья достанут мне путевку в кардиологический санаторий, я еще и там полечусь. А потом на полгода-год мне дадут группу инвалидности, так?

— Все так, — согласился Волков.

— И с прошлой жизнью будет покончено. Прошлое — ошибка, заблуждение. Потом мне найдут спокойную работу. Уже подыскивают. Буду, скажем, заведовать отделом технической информации. Спокойная работа. Неплохой оклад. Никто тебя не торопит. Буду себе переводить статьи. И жить. Спокойно жить, размеренно. И буду сохранять свое здоровье. Все-таки жизнь одна. Правильно я говорю?

— Конечно, правильно, — сказал Волков.

— Так и будет течь моя жизнь. Размеренно, без взрывов, до глубокой старости. А умру я так, как положено всякому биологическому существу: когда устану от жизни, когда появится инстинкт смерти.

И вдруг Волков заметил в глазах Карелина насмешливость. Мелькнула на мгновение улыбка и сразу погасла, снова взгляд стал жестким.

— Вы правы, — сказал Волков. — Вам нужно жить спокойно. Не волноваться. Соблюдать режим. Гулять по лесу. Отдыхать после работы. Слушать музыку.

— А музыка это что — бром? Или нельзя волноваться, далее слушая музыку?

— Словом, нужно жить без перегрузок. Беречь свое здоровье. Отдыхать. Жить без недосыпов.

— Это значит, что я должен отойти в сторону. Согласен. Уже отошел. Но по этой теории ведь и вы отойдете. И ваш друг. И пятый. И десятый. А я всегда считал, что мы все должны стоять рядом, локоть к локтю. И вот мы все отойдем в сторону. И на наше место попрут все, кому не лень. Любой проходимец растопчет нашу землю. Уж он-то до последнего дыха будет брать свое. Уж он-то не испугается инфаркта.

Вдруг Волков почувствовал — он проигрывает Карелину. Еще немного, и он проиграет окончательно. И тогда все зря: это лечение, работа Волкова, его жизнь — все зря. Вот лицо Карелина — рассеченный морщиной лоб, внимательные серые глаза. Глаза человека, знающего свою силу. А потом этого лица не будет. Его покроют белой простыней. И Марина Владимировна, прозектор клиники, рассечет грудь Карелина и вынет его сердце. Снимет пласт за пластом. Вот слой, и вот слой, и вот. Но не будет этого. Потому что тогда все зря. Этого не будет. Волков не проиграет Карелину. И он вдруг почувствовал злость. Не имеет права человек болеть инфарктом в сорок шесть лет. Не имеет права работать на износ. Это — преступление. И его необходимо остановить. Только тогда Волков выиграет. Взял себя в руки, подавил злость.

— Все хорошо в меру, — сказал он. — Всю жизнь вы работали без отдыха. А у вас такая же кровь и такое же сердце, как у всех людей. И это сердце может уставать. И если ему кричать «давай-давай», если сначала гостиница, потом спортзал и только потом человек, сердце долго не выдержит. Послушайте меня, Виктор Ильич. Если вы будете продолжать прежнюю жизнь, однажды ваше сердце разорвется. На работе. На улице. Одно мгновение — все. Это правда.

Да, это правда. Волков жесток, но иначе нельзя. Карелин должен знать все. Иначе он погибнет. Тогда — все зря. Тогда все пропало.

— Так не проще ли, Юрий Васильевич, думать о правильной, здоровой жизни с молодых лет? — спросил Карелин. Его брови были сведены к переносью, глаза смотрели напряженно. Они оба понимают серьезность разговора. Если Волков проиграет, он уже никогда не заставит Карелина изменить жизнь. И тогда ни один человек не услышит сердца Карелина. Его будет держать в руках Марина Владимировна.

— Мне уже поздно отходить в сторону. От перегрузок и схваток нужно отходить в молодости. Режим соблюдать. Работать от звонка до звонка. Не волноваться. Это же мудрость какая! А спать сколько положено. И тогда будешь жить вечно. А нам-то какая забота, что будет с нашей землей? А будь что будет. Она все выдержит. Мы-то смертны, Живем только раз. И мы-то живы. После нас хоть потоп. После нас пусть травы сохнут. Вот ведь как нужно жить!

— Это слова! — перебил его Волков. — Это желание оправдать себя. Вы сказали, что если честные люди отойдут в сторону, то землю растопчут проходимцы. Так, по-вашему, земле будет лучше, если честные люди будут падать в сорок шесть лет? Падать в расцвете сил? Только потому что не берегли себя. Упадет строитель, и садовод, и врач — что тогда будет? Я никогда не смирюсь с тем, что человек себя загоняет. Это преступление. Это эгоизм. Этому нет оправдания.

— Эгоизм — это другое дело. Это когда товарищи ждут от тебя полной отдачи, а ты жалеешь свое драгоценное здоровье.

— Неправда. Эгоизм — это не думать о своих товарищах. Я с ними говорил. Они вас любят. Вы им необходимы. А вы думали о том, что им будет плохо, если вы уйдете? Да, вы им нужны как строитель. Но все-таки в первую очередь вы им необходимы как человек. И вашим друзьям будет плохо, и семье. Вы думали?

Да, он обо всем думал за месяц своей болезни. И думал много раз. И потому-то ярче стали серебриться его виски, и новая морщина рассекла лоб, и морщина залегла у рта.

— Это все сантименты, — усмехнулся Карелин.

— Хорошо. Тогда вот вам трезвый расчет, — сказал Волков. — Вы согласны, что вашим ребятам без вас будет труднее работать?

— Да, пожалуй. Может быть, я все-таки могу строить немного надежней и быстрее, чем другие. Сноровка, знаете, выносливость. И меня, Юрий Васильевич, не покидает чувство, что я немного недодал. Не выложил все, что могу.

— Скажите, а сколько лет вы работаете с самой большой пользой для дела?

— Сколько? — задумался Карелин. — Ну, я воевал. Потом учился. Не было опыта. Вот сейчас я в своей лучшей форме. Ну, лет двенадцать. Даже, пожалуй, десять. Когда у меня есть свои мысли и я могу их выполнить, — лет десять.

— Десять лет, вы говорите? А можно было и двадцать и тридцать лет. И этого не будет только потому, что вы не берегли себя. Человек может уйти только потому, что не думал о себе. Уйти от своего дела в расцвете сил. На пределе мысли. И он незаменим.

— Может быть, вы и правы, — сказал Карелин. — Но все дело в том, что чаще всего я вспоминаю сорок второй год. Вспоминаю своего друга Ваню Разумовского. Он лежал в грязи, под корягами у речки Черной. И я каждый день говорил себе, что если я выживу, то отомщу за погибших друзей. Буду делать не только за себя, но и за них. Я выжил в этой каше. Это случайность. Сотни раз должны были убить меня, но убивали других. А они были лучше меня. Хотя бы потому, что они мертвы, а я жив. Но если бы под корягами полег я, а Ваня Разумовский, обо всем забыв, вел правильную, здоровую жизнь, я бы никогда его не простил.

— Это неправда. Он полег не для того, чтобы у вас в сорок шесть лет был инфаркт. Он спасал страну, и вас, и меня, для того, чтобы вы построили хорошие дома и мстили за него не десять лет, а тридцать и сорок. А вы хотите уйти, не построив всего, что можете построить. Так скажите, Виктор Ильич, если бы ваш друг Ваня Разумовский встал из-под коряг, если бы он увидел вас, он бы простил вас за это?

— Не знаю, — ответил Карелин. — Ваня был физиком. Он тоже не умел взвешивать на весах свое здоровье, Но я не знаю, Может быть, вы и правы.

— Тогда ответьте еще на один вопрос, Виктор Ильич. Предположим, вас лечит врач, которому сорок шесть лет. И вы ему верите. Ему верят другие больные. Он в своей лучшей форме. У него знания и опыт. Он любит свое дело. Он любит людей. И вдруг он раньше времени уходит. Уходит только потому, что относился к своему здоровью так же, как вы. А больные ему верили. Надеялись на него. А он их предал своим уходом. Среди них были тяжелые. Так вы бы простили этого врача, если бы он ушел раньше времени? Вы бы простили меня, если бы этим врачом был я?

Уже начало темнеть — отступают белые ночи. Сумерки забродили по земле, они поднялись на пятый этаж и вползли в палату. Было все тихо. Скоро больным пора спать.

Они долго смотрели друг другу в глаза.

— Нет, не простил бы, Юрий Васильевич, — твердо ответил Карелин. — Вас бы я не простил.

5

И вот оно, пятое майское дежурство. Это последнее в мае.

Вечерняя пора — в коридорах гаснет свет. Движения становятся медленными, тихими. Сестры накрывают колпаками лампы на постах. Ходят по коридору больные с полотенцами через плечо. В стеклах распахнутых окон задыхается закат. Там, за стеной, медленно падает солнце.

Десять часов. Продолжается вечерняя работа. Уже чувствуешь, что начал уставать: лицо уже бледно и появилась тяжесть под глазами.

Волков еще раз осмотрел тяжелых больных клиники. Потом сидел в ординаторской, делал записи в историях болезней. Над историей болезни Карелина задумался. Плохо. Снова плохо. Сегодня снова поднялось давление крови и появился частый пульс. Причина понятна — два нарушения режима подряд. Позавчера долго разговаривал со своими товарищами по работе. Они долго спорили. Сегодня ночью встал. А вставать еще нельзя. Но ночью больному стало плохо. Все спали. Больной не мог дотянуться до сигнального огня. Тогда Карелин быстро встал, вышел коридор и позвал сестру. Этого нельзя было делать. И сегодня Карелину снова стало хуже.

Все ли Волков сделал? Да, он сделал все. И он постарался успокоиться. И вытянулся в кресле, подремал. Спокойное дежурство. Оно выпадает редко. Хотел почитать книгу, но раздумал и включил радио.

Пробило двенадцать. Полночь. Давно отпылало солнце. Скоро новое утро. Медленно вплывает в ночь тяжелый корабль, и лишь плещет вода за бортом, и так все спокойно в этом мире. Счастливых снов, пловцы.

И вдруг дверь распахнулась. На пороге стояла постовая сестра Нина. Лицо ее было испугано, глаза метались.

— Больной умер! — вскрикнула она.

Волков вскочил, побежал за ней.

— Где?

— Пятая палата.

— Кто?

— Карелин.

— Кто? — замер Волков.

Этого не может быть. Этого просто не может быть. Вот они, вчерашние нарушения режима. И побежал.

— Карелин, — сказала Нина. — Выбежал больной. Кричит: «Умер!» Я побежала — да.

— Сердечные! — крикнул на бегу Волков. — Адреналин в сердце. Кислород. Быстро!

Карелин был мертв. Синее заостренное лицо. Липкий холодный пот. Сердце молчит — оно мертво.

— Метазон, кордиамин внутривенно! — торопливо сказал Волков Нине.

— Сделала, — сказала она, выпрямляясь.

Пусто в груди. Сердце молчит. Это невозможно.

— Иглу. Адреналин в сердце!

Ввел. Это двадцать секунд. Лег ухом на грудь Карелина. Пусто. Молчит сердце.

— В реанимационную! — сказал отрывисто. — Анестезиолога.

И начал массаж сердца. С силой нажал на грудную клетку Карелина. И отпустил. Нажал и отпустил. Еще раз. Еще раз.

Реанимационная была напротив. Распахнули двери палаты.

— Давайте! — хрипло, одышечно сказал Волков. Сам продолжал делать массаж.

Кровать выкатили в реанимационную. Еще раз нажать на сердце. И еще. И еще. Устал. На мгновение передохнул. Вытер рукавом халата пот со лба. Руки онемели. Еще, еще, еще.

Тихо все. Сердце молчит.

— Дефибриллятор! — сказал Волков сестре Нине.

И включил аппарат. Он даст сердцу мощный электрический разряд — шесть-семь тысяч вольт. Другого выхода нет.

Подвел электроды под левую лопатку и нижний край грудины Карелина.

Посмотрел на сестру. Она нажала кнопку. Тело Карелина судорожно дернулось. Потом сразу обмякло. Снова умерло. На ленте электрокардиографа была видна прямая черта. Нет сокращений сердца — оно мертво.

Прибежал анестезиолог. Он тяжело дышал.

— Вот! — сказал Волков. — Остановка сердца. Все!

Анестезиолог перевел Карелина на управляемое дыхание. Теперь за него дышала машина.

Еще разряд. Снова судорога взорвала сердце Карелина.

Сердце молчит.

Еще разряд. На электрокардиографе прямая линия.

Еще разряд. Сердце мертво.

Что же — можно успокоиться. Большего сделать нельзя. Можно успокоиться. Не все в человеческих силах.

Еще разряд. Судорога. И вдруг прямая линия сломалась — на ней появилось одиночное сокращение. Оно очень слабо, еле заметно, но все-таки это сокращение сердца.

Разряд. Еще одиночное сокращение. И еще одно. И уже энергичное сокращение. Сердце оживает.

— Есть, — сдержанно сказал Волков.

Все переглянулись. С лиц начала сходить каменность ожидания. Лица подобрели, стали мягкими — работали не зря.

— Быстро! — сказал Волков. — Снова сердечные. Капельницу!

Сестра долго не могла найти вену. Нужно срочно вену рассекать. Но все-таки сестра в вену попала. Это же чудо, а не сестра Нина, Волков благодарно кивнул ей головой.

Тоны сердца стали более частыми и ровными.

Вдруг лицо Карелина начало оживать — сходила с него синева. Карелин начал розоветь, просох липкий смертный пот.

Медленно с лица Карелина спадала смертельная маска.

Через десять минут после первого сердцебиения Карелин начал дышать самостоятельно.

Отключили аппарат искусственного дыхания.

Теперь все пойдет привычным порядком. Это уже живой человек. А с живыми людьми Волков знает как себя вести.

Он не отходил от Карелина всю ночь. Считал пульс, измерял давление крови, слушал легкие.

Очень хотелось курить. Но отходить боялся. Отошел только утром и только тогда, когда понял, что в ближайшие десять минут неприятностей не будет, — ровные пульс и давление крови, в легких нет хрипов.

Прошел в ординаторскую, встал у окна. Началось новое зябкое утро. Солнце еще не взошло, но небо начало гореть. Волков закурил. Не было сил радоваться новому утру.

Грудью налег на подоконник, расслабил ноги. Тело избито. Сейчас бы побриться, полчаса полежать в теплой ванне и спать. Долго, долго спать. Да, подумал вдруг, тело избито, но он неплохо поработал. И даже хорошо поработал. Она чего-нибудь да стоит, эта усталость после хорошо сделанной работы.

Вдруг усмехнулся: а ведь выиграл дело. Не отступил. А мог и проиграть. Но выиграл.

Вспомнил, как оживало лицо Карелина. Так всегда — вдруг ломается маска смерти. Из темноты, из мрака медленно выступает лицо живого человека. Вот выплывает лоб, надбровья, вот подбородок, глаза. И эта минута тоже чего-нибудь стоит.

Погасил сигарету, снова пошел к Карелину. Ему было лучше: ровный пульс, хорошее давление. Добавил в капельницу сердечные средства. Сел возле Карелина на стул.

Вытянул ноги. Они дрожали. Снова почувствовал усталость. Знал: у него нет больше сил. Так всю жизнь. Из месяца в месяц. Изо дня в день. Был молодым врачом. Станешь врачом с опытом. Потом станешь старым врачом. Обязательно должен стать старым врачом. Никак иначе. А потом ты однажды умрешь. Но в этом вся штука. Когда ты умрешь, люди могут сказать, что у них был неплохой доктор. В этом вся штука. А ты был просто врачом. И всю жизнь лечил инфаркты. И твоя жизнь тебе ясна.

Первый период пройден — молодость прошла. Да, он и не заметил, как стал взрослым. Да, молодость прошла. Все ясно. И впервые Волков понял, что он стал взрослым. И понял это без страха. И поэтому за все надо платить. За Карелина, и другого человека, и третьего. За все, что есть на земле. За все надо платить. Своими жилами, животом, жизнью. И так будет всегда. Нет для него другой жизни. Другой жизни просто быть не может.