Точка опоры. Выпуск первый

Леонид Семенов-Спасский ПОБЕРЕЖЬЕ

Собачья упряжка выскочила из березняка, и Ветров совсем неожиданно для себя увидел близкое побережье.

Перед ним расстилалась однообразная снежная равнина, незаметно переходящая в море, изрытое кое-где желтыми торосами. Белизна катилась на запад и там, где должен быть горизонт, переходила в небо, тоже белое, заснеженное.

Солнце пряталось в низких облаках, и день оттого казался тусклым, серым и как нельзя лучше соответствовал невеселому настроению Ветрова.

Вглядываясь в побережье, он пытался отыскать признаки человеческого жилья. Побережье было безмолвным, пустынным, а сама мысль о том, что здесь могут жить люди, казалась Ветрову невероятной, и только след — свежий нартовый след, исчезающий в горбатых застругах, — несколько развеивал его сомнения.

Потом, привстав на нарте, Ветров разглядел впереди тонюсенький прутик радиоантенны: до гидропоста 14/2 оставалось не более пяти-шести километров.

Почуяв жилье, собаки пошли резвее.

С моря, легонько шелестя снегом, задувал ровный и тугой ветер, предвещая скорую оттепель.

…Он проснулся ночью и не сразу сообразил, где находится. В доме было очень тихо. В стены мягко скребся снег. Сквозь замерзшее окно нерешительно пробивался лунный свет, освещая колченогий стол и стопку книг на нем.

Ветров лежал на чистой, накрахмаленной до хруста, простыне, пахнущей весенним снегом и покоем. Он шевельнулся, и кот, устроившийся в ногах, сразу же замурлыкал — деловито и назидательно, настраивая мысли Ветрова на плавный, счастливый лад.

Все настоящее: и трехмесячная поездка по оленеводческим бригадам, и полудикая собачья упряжка, и сбитые в кровь ноги, и голод, и жестокость тундры, и почти в конец добитая нарта — все ушло куда-то далеко, в прошлое. Ветрову думалось о будущем. Думы его были светлы и неоригинальны, хотя последнее было совсем неважно. Как и всякий человек, впервые попавший на Север, он думал об отъезде. И чем он больше думал о нем, тем желаннее и сказочнее становился материк, тот самый материк, который был покинут легко и беспечно всего-то с полгода назад. Ветрову мечталось о немногом: о своем домике, квартирке — если придется работать в городе, жене — пускай даже не слишком красивой (в этом ли дело?!)… И все-то ему казалось возможным, легко доступным именно там — на материке. Мысленно он уже простился с Севером. Простился холодно и торопливо, оставляя его, этот Север, кому-то другому. Кому — он не знал, да и знать не хотел. Главное, что его, Ветрова, не будет здесь. Вот что важно!

В соседней комнате закашлял Олег Петрович. Его душил глухой, клокочущий в горле, кашель.

Примолкли часы. Кот, неведомо когда соскочивший с кровати, стоял на столе и тревожно прислушивался, недовольно поводя хвостом.

Кашель стих. За стеной, как ни в чем не бывало, снова продолжали свою болтовню часы, кот шумно спрыгнул со стола и, подняв трубой хвост, лениво, в раскачку направился к Ветрову.

Гидропост 14/2 располагался в самом устье реки Оманино, на берегу неширокой бухты с пологими, голыми берегами.

Это был финский разборный домик, выкрашенный в веселый голубой цвет, увенчанный длинной жестяной трубой с проволочными растяжками. От массивного крыльца к метеоплощадке вела глубокая тропинка. Тропинка пересекала площадку наискосок, спускалась к берегу и, змеясь по реке, обрывалась у проруби.

Пост 14/2 не имел сколько-нибудь важного гидрометеорологического значения, должно, потому, что Охотское море в этих местах было пустынным, необжитым; и только изредка, весной, забредали сюда зверобойные шхуны «Вега» и «Воямполка» да мелкие рыбачьи суда «эреэсы» и «мэреэски». Два раза в год, весной и осенью, всего на несколько часов бросало на рейде якорь номерное гидрографическое судно.

Это было единственное человечье жилье на побережье, и до ближайшего поселка Усть-Белого, где жил Ветров, было ровно сто двадцать километров — два дня пути по хорошей погоде.

Двое жили в голубом домике: наблюдатель Олег Петрович Валиков, еще сравнительно молодой человек с рыжей испанской бородкой клинышком и его жена — крупная, красивая (так казалось Ветрову) блондинка Эльвира Эдуардовна.

Это была великолепная, дружная, хлебосольная семья. Должно быть, именно о такой семье мечтал. Ветров, лежа сейчас на раскладушке, заложив руки за голову, прислушиваясь к тиканью часов…

Вторично он проснулся, когда было уже давно утро. Яркое солнце заливало комнату. Из-за двери, ведущей в кухню, доносилось утробное бульканье закипающей воды, потрескиванье дров в печи, голос Эльвиры Эдуардовны, что-то выговаривающей шепотом.

За стеной, на улице; монотонно и обиженно подвывала собака, жалуясь кому-то на свои собачьи горести.

Ветров потянулся и сел в постели. Потер кулаками глаза, широко зевнул и онова потянулся, сгоняя остатки сна. Потом нашарил под подушкой пачку сигарет, спички и, помедлив немного, закурил, жадно затягиваясь дымом, стряхивая пепел в спичечный коробок.

«Хорошо-то как! — подумал он. — Тепло, главное, и никуда, абсолютно никуда не надо торопиться. Не думать о костре, собаках… Жить бы так и жить… Пять лет, десять, всю жизнь».

Он вздохнул.

Кухонная дверь застенчиво скрипнула, и в комнату заглянул Олег Петрович.

— Доброе утро, дорогой эскулап! Сны, конечно, были розовыми, — хитровато подмигнул он.

— Черно-белыми…

— Ай-ай-ай… В таком возрасте и — нате вам. Ну, наверное, широкоэкранные? Ах, нет?! — лицо его нахмурилось. — Вот как? В таком случае вряд ли есть смысл продлевать сие горизонтально-непознавательное состояние. Заверяю вас, — он подмигнул и торжественно поднял указательный палец. — Одним словом, вставайте, граф! Вас ждут великие дела!

— Олег, — позвала Эльвира Эдуардовна, — дал бы поспать гостю. Ты опять со своими штучками.

— Ретируюсь, — ответил он с готовностью и с нарочитой галантностью прикрыл за собой дверь.

Ветров загасил окурок, поплевав на него, отбросил ногами одеяло и встал. Прошел босиком к окну, медленно поднимая и опуская руки, присел несколько раз и начал одеваться.

На столе лежало выстиранное ветровское белье, аккуратно заштопанные шерстяные носки. Выглаженные и вычищенные брюки висели на спинке стула.

На какое-то мгновение Ветрову сделалось неловко от того, что он доставил столько хлопот совсем чужим людям, незнакомым почти, которых увидел впервые только вчера и которых наверняка больше никогда не встретит.

Он быстро оделся, сунул ноги в меховые тапочки Олега Петровича и, помешкав немного, точно не решаясь на встречу с хозяевами, толкнул дверь.

— Доброе утро! — раздельно сказал он, жмурясь от яркого света.

Широкое окно выходило на восток, и розовое мартовское солнце заполняло собой всю кухню.

— Оно действительно доброе, — улыбнувшись, согласилась Эльвира Эдуардовна.

На плите торжественно булькал никелированный чайник, самодовольно сияя зеркальными боками. Кот, лениво развалясь на полу, вытянув лапы, легонько поводил хвостом, закрыв глаза от удовольствия. Гудел огонь, торопливо потрескивая углями.

От всего этого повеяло на Ветрова нерушимым покоем, строгой размеренностью, тихой и застенчивой радостью, понятной и непонятной ему, оставшейся где-то в детстве.

— Оно действительно доброе! — повторила Эльвира Эдуардовна и, прошуршав складками пестрого халата, прошла к окну. — Совсем как у Пушкина, помните? «Мороз и солнце — день чудесный…»

Ветров стоял, прислонившись спиной к косяку двери, нерешителен и тих, раздумывая, с чего бы начать ему этот великолепный день.

— Еще ты дремлешь, друг прелестный, — неожиданно пришел на помощь Олег Петрович. — Пора, красавица, проснись, — он сунул в руки Ветрову полотенце, — промой сомкнуты негой взоры…

Потом они втроем, сидели за столом и неторопливо пили чай, а кот, которого, оказывается, звали Хореем, громко мурлыча, терся под столом о ноги Ветрова, очевидно, проявляя так знаки особого гостеприимства и личной симпатии.

— А борода вам не к лицу, — нарушила молчание Эльвира Эдуардовна, когда Ветров провел ладонью по выбритому подбородку. — Она старила вас. Правда, Олег?

— Н-да, конечно, — согласился тот, протирая носовым платком стекла очков. — Н-да, конечно, — повторил он, надевая очки. — Теперь вы, Вадим, похожи на старательного студента, приехавшего, к тетке в деревню. На каникулы… Одним словом — кладезь мудрости и крепость непорочности.

— Да? — звякнула ложечкой в стакане Эльвира Эдуардовна. — А мне кажется — на аспиранта.

— Аспиранта? — казалось, ассоциации Эльвиры Эдуардовны несколько удивили Олега Петровича, и он внимательно принялся разглядывать Ветрова. — Боюсь, ты ошибаешься, Эля. Понимаешь ли, в лице его, Эля, на мой взгляд, явная нехватка аспирантского самодовольства… Хотя, может быть, ты и права, — улыбнулся он, — не исключено, что современные аспиранты выглядят именно так. Не правда ли? — обратился он к Ветрову. — Кстати, в аспирантуру вы собираетесь?

Ветров пожал плечами.

— Напрасно, — сказала Эльвира Эдуардовна, поднимаясь из-за стола. — Аспирантура попросту необходима, если, конечно, вы хотите чего-нибудь добиться в жизни. А вы должны. Мужчина… Кому как не мужчине… — она глянула на Олега Петровича и замолчала.

Олег Петрович пригнул голову и легонько забарабанил пальцами по столу.

Воцарилось неловкое, непонятное Ветрову молчание.

— Если, Эля, ты имеешь в виду меня… — начал Олег Петрович.

— Тебя, Олег, в виду я не имею, — прервала его Эльвира Эдуардовна и отошла к плите.

Ветрову показалось, что он только что совсем случайно стал свидетелем семейной ссоры, но, глянув на улыбающегося Олега Петровича, набивающего табаком трубку, с радостью понял, что ошибся. Ссоры никакой не было, да и быть не могло в этом доме. Как он только мог подумать об этом?

— Вот, — Эльвира Эдуардовна мыла посуду, — помою посуду, примусь за обед. — Она вздохнула и продолжала: — Из меня вышла первоклассная домашняя работница.

— Хозяйка.

— Ну, Олежек, право же — это синонимы. В нашем доме, по крайней мере… Чем же мы, однако, займемся, мужчины? На припай поедем?

— Разумеется, на припай. Вам, Вадим, доводилось ловить нерестящуюся навагу? Нет? Ну-у, дорогой мой, жить на Севере и не испытать такого…

— Олег прав. Это весьма занятно. Расскажи кому-нибудь на материке — ни за что не поверят. Многому там не поверят, — усмехнулась она невесело.

— Ловить навагу научил нас Куткеви. Знакомый охотник. Кстати, Эля, когда он приехать обещал?

— Куткеви? — пожала она плечами. — Не знаю. Мне не слишком-то понятны его ультраобразные выражения. Как же это он сказал? — задумалась на минуту она. — Ага! «Приеду со второй круглой луной». Вот попробуй-ка и сообрази тут.

— Чего же тут непонятного, — улыбнулся Олег Петрович. — Через два месяца. В марте.

— Значит, скоро приедет? Пить будете? Да?

— Эльвира!

— Прости, пожалуйста. Вырвалось.

Олег Петрович курил, лениво выпуская изо рта дым кольцами, следя, как они висят в воздухе и, поднимаясь к потолку, нехотя тают. Ворот его пестрой рубахи был распахнут, обнажая тонкую шею и сильно выпирающие ключицы.

— А один из ваших медицинских аппаратов Куткеви называет «шаманий глаз». Смешно, не правда ли?

— Рентгеновский? — спросил Ветров, которому совсем неинтересно было слушать о каком-то Куткеви. Ему хотелось просто сидеть и молчать. Молчать и глядеть на Эльвиру Эдуардовну, Олега Петровича…

— Рентгеновский, разумеется.

— Да, — начал Ветров, — живете вы здесь одни…

— Не открытие, — протянул, улыбнувшись, Олег Петрович. — Живем мы здесь одни.

— Не открытие, — согласился Ветров. — Да я и не претендую на него. Я о другом. Живете вы здесь одни, а вдруг кто-нибудь заболеет — вы или Эльвира Эдуардовна?

— Профессиональный интерес, так сказать. Понятно. Ну, что ж, отвечу: в соседней комнате стоит рация.

— Я не о том. Я не об экстренном случае. Это понятно. Я говорю о банальном заболевании. Ну… пневмония, что ли… ринит, отит. Чем только люди не болеют!

— Для такого случая, я полагаю, нам вполне достаточно двух томов справочника практического врача.

— Ну, а если, предположим, — не сдавался Ветров, — по тому же справочнику практического врача вам необходимы дополнительные исследования?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, скажем, анализ крови, хотя бы. Рентгеноскопия… Вот вы, например, Олег Петрович, когда были в последний раз на рентгене? — В Ветрове заговорил врач.

— Я? — удивился Олег Петрович.

— Вы.

— Года три тому назад. Может, больше. Да и потом, дорогой доктор, в рентгене, как мне кажется, не было никакой нужды.

— Тебе всегда что-то кажется, — проговорила недовольно жена. — Перекрестись, когда кажется…

— Здоровый женский юмор, — заметил вскользь Олег Петрович. — А рентген, — обратился он снова к Ветрову, — как мне известно, не панацея, а всего лишь дополнительное средство диагностики. Шаманий глаз, одним словом. Ерунда все это, Вадим… Шаманий глаз, — повторил он и легонько засмеялся. — Смешное смешение понятий. Действительно, необычное… Пожалуй, тронем. Времени почти одиннадцать. К двенадцати будем на месте.

— Далеко?

— Ерунда! Километров пять. Упряжку возьмем.

…Накатанная нартовая дорога спускалась с низкого берега и, замысловато петляя по льду, путая след, терялась в торосах. В высоком небе громоздились облака — белые, белее снега.

Снег слепил.

— Красота какая! — прикрывая ладонью глаза от солнца, Олег Петрович смотрел в сторону моря, невидного за торосами.

Ветров сидел на легкой нарточке, запряженной восьмеркой разномастных собак, и курил, жмурясь от солнечного света.

Собаки нетерпеливо повизгивали и суетились, норовя стронуть нарту, стоящую на остоле, то и дело оглядываясь на Ветрова.

— Кра-сотаа! — выкрикнул Олег Петрович и, свистнув собакам, рывком выдернул из снега остол. — Кхе-кхе, милые! Тах-тах! Пошел!

Ехали молча.

Ветров глядел из-за плеча Олега Петровича на приближающуюся полосу парящей воды, на торосы и думал о завтрашнем отъезде. Уезжать ему не хотелось, — это знал он точно, — но и задерживаться на побережье было бы нелогично, а может быть, даже неосторожно: грешно не воспользоваться тихой погодой и без приключений не добраться до дому. Это тоже знал Ветров. Последнее задание этой затянувшейся командировки он выполнил вчера: лазаревский пакет с книгами вручен адресату. Юкола на обратный путь получена… Зачем же оставаться на побережье? Зачем? Все это было так, но уезжать не хотелось. Не хотелось — и все! А может, остаться — на день, два… Здорово ведь жить в голубом домике, читать умные книги, разговаривать с милыми хозяевами и ездить на рыбалку к припаю. Здорово!

Когда до открытой воды оставалось совсем немного и Ветрову даже казалось, что он видит черную голову нерпы на глади моря, Олег Петрович обернулся.

— А почему вы спросили о рентгене?

Борода его заиндевела и из рыжей превратилась в серебряную. Лицо раскраснелось. Сквозь толстые стекла очков на Ветрова внимательно глядели глаза Олега Петровича — хитроватые и насмешливые.

— О рентгене? — переспросил Ветров. — Да просто так.

— Просто так? Так ли?

— Хотя нет, — Ветров замешкался. — Мне показалось, вы нехорошо кашляли. Ночью. Сегодня ночью…

— А разве кашлять можно еще и хорошо? Научите, пожалуйста. Буду вам чрезвычайно благодарен.

Ветров смутился:

— Нет, разумеется.

— Я тоже так думаю.

Нарта мягко ткнулась в сугроб и остановилась.

— Собак здесь оставим. Дальше нарта не пройдет — торосы.

— Не сбегут? — справился Ветров, разминая затекшие ноги.

— Не должны… Хотя давайте перевернем нарту. Так, — взялся он за копыл, — на всякий случай. Теперь им не уволочь ее.

Собаки, почуяв конец дороги, свернулись на снегу комками, прикрыв пушистыми хвостами морды.

— Ждать! — строго приказал им хозяин.

…Вдвоем они довольно быстро наловили с полмешка наваги — некрупной, черноспинной рыбешки, дразняще пахнущей свежими огурцами.

Ловля нерестящейся у кромки льда рыбы оказалась действительно азартной, сказочной, но не особенно удивила Ветрова, принявшего ее как нечто разумеющееся, как одно из ординарных чудачеств северной природы. Он давно уже ничему не удивлялся, в отличие от своего спутника, суетившегося и перебегавшего с места на место.

Когда дель сачков заледенела и превратилась в негнущуюся проволоку, они собрали уснувшую на льду рыбу и отправились к оставленной за торосами нарте.

Впереди, взвалив на плечо мешок, шел Олег Петрович, непрерывно оборачиваясь и весело спрашивая Ветрова:

— Ну, а что я говорил? Рыбалка-то, а?.. Рыбалка-то?..

Он напоминал сейчас степенному и неторопливому Ветрову мальчишку, подростка, шутки ради подвязавшего ватную бородку и водрузившего на нос бабкины очки, собравшегося было стать серьезным, как и подобает очкастым да бородатым, но вдруг почему-то забывшего о своих намерениях.

— О-о-о! Го-го-го! — закричал он, прикладывая руку ко рту. — Ого-го-оо!

Крик метнулся в торосы, отозвавшись слабым эхом.

— Ну, а что же все-таки я говорил вам?! А?

Его улыбающееся лицо было смешным и радостным. Смеялись глаза и, как ни странно, смеялись даже очки, подпрыгивая на переносице, и Ветрову, идущему позади с двумя сачками в руках, было совсем непонятно, что же могло случиться с этим взрослым, тридцатипятилетним мужчиной.

…Било в глаза солнце. Лежали на снегу длинные солнечные зайчики, выскочившие из торосов, громко скрипел под полозьями снег. Нарта резво скользила к дому.

Олег Петрович, не переставая, забыв о Ветрове, навалившись грудью на баран, то вполголоса, то громко распевал песни без конца и начала, заражая Ветрова беспричинным весельем и бесшабашностью.

— Сердце красавицы-ы…

— Склонно к изые-ене, — сам не зная почему, подхватил Ветров.

— И к переме-ене, — сдвинув брови, глянул на него Олег Петрович и красивым жестом профессионального оперного певца вскинул руку с остолом.

— Как ве-етер мая-аа… — дружно пропели они и громко рассмеялись, точно вспомнив враз что-то невероятно смешное, ведомое только им одним.

— Ля-ля-ля-ляля…

— Хорошо, Вадим, — наклонясь к самому уху, прокричал Олег Петрович, — ехать вот так, орать песни и не думать, к чертям, ни о каких красавицах! Хорошо!

— Ла-ла-ла-лала!.. Ли-ли-ли-иии!..

Воистину, это великолепно! Легко и окрыленно и бог знает отчего так беспечно, так безудержно весело.

Когда до голубого домика оставалось с полкилометра и упряжка уже шла по руслу реки, плавно сворачивая к берегу, Олег Петрович неожиданно замолчал и, притормозив остолом бег нарты, обернулся к Ветрову:

— Мы не пели с вами…

— Что?

— Мы не пели с вами. — Лицо Олега Петровича было серьезным, грустным. — Нельзя мне петь. Нельзя мне петь на морозе, — и, помолчав немного, добавил: — Легкие не позволяют…

Бесшабашность все еще обуревала Ветрова, и он не сразу понял, о чем просил его Олег Петрович, а поняв — растерялся.

Остаток пути проехали молча, словно стеснялись друг друга. Нарта остановилась у крыльца.

— А красив Север! — сказал Олег Петрович, глядя в сторону.

Они распрягали собак.

— Строг и целомудрен, и все людские беды до обидного ничтожны по сравнению с ним.

Ветров промолчал, не зная, что ответить. Он снимал алык с вертлявого вожака, норовящего хватить за руку.

— Не знаю, как сложилась бы моя судьба…

Олег Петрович помог Ветрову распутать смерзшиеся ремни упряжки.

— …Не знаю, как сложилась бы моя судьба, не будь его на свете. Да и не только моя, должно быть.

Он хотел добавить еще что-то, но закашлялся и, пригнув голову, прижал ладони к лицу, безуспешно пытаясь унять кашель. При каждом толчке голова его вздрагивала, тяжеловато откидываясь к плечу. Потом он вспомнил о Ветрове и, очевидно стесняясь своего затянувшегося кашля, зашел за стену дома.

Когда собаки были выпряжены из нарты и привязаны к колышкам, вбитым в снег, а нарты поставлены на ребро, чтобы не примерзли полозья, из-за дома показался Олег Петрович. Он улыбнулся Ветрову, вытер носовым платком тонкие, побелевшие от мороза губы, и проговорил, словно оправдываясь:

— Кашель, черт возьми! Плохо, когда кашель…

Обед ждал.

Кухонный стол, накрытый яркой скатертью с крупными узорами, очевидно, должен был придать обеду некоторую праздничность, торжественность, и зеленая ветка кедрового стланика, торчащая из высокой хрустальной вазы, словно невзначай подчеркивала это.

Опять, как утром, упоительно сиял на плите никелированный чайник, заводя свою немудреную песенку.

На окнах появились новые занавески.

Пол на кухне был таким чистым, что ступить на него, не сняв торбазов, было бы наверняка кощунством.

На их голоса из комнаты вышла Эльвира Эдуардовна.

— Ну, — были первые ее слова, — мойте руки и за стол.

Ветров смотрел на нее и не узнавал. Все в этой женщине было сейчас необычным: и голос, ставший вдруг певучим, и слегка подведенные глаза — раскосые и большие, и фигура, туго обтянутая темным платьем, коротким, едва прикрывающим крупные колени.

Эльвира Эдуардовна, перехватив взгляд Ветрова, лениво усмехнулась и поправила легкими руками прическу.

— Ты бы, Олег, мог и переодеться.

— Ну да, конечно, — промямлил он, очевидно удивившись ничуть не меньше Ветрова переменам, происшедшим в доме за их отсутствие. — Что это?

И Ветров не понял, о чем он спрашивает.

— Обед, — сдержанно улыбнулась Эльвира Эдуардовна. — Господи, ну и дикари!

— Ах, обед! — понял Олег Петрович и важно закивал головой.

Эльвира Эдуардовна, словно бы нехотя, направилась к плите, тихонько постукивая каблучками, покачиваясь на них, повязала на пояс полотенце, тщательно разгладила руками складки, глянула на мужа и Ветрова, все еще стоявших в нерешительности у порога, и грациозно потянулась, как большая, холеная кошка.

— Долго вы собираетесь торчать там? А, мужчины?

— В самом деле, Вадим? Что ж это мы? — спохватился Олег Петрович.

— …Клерет, — сказала тихонько Эльвира Эдуардовна, лениво разглядывая пустую бутылку.

Обедать они уже кончили и сидели сейчас за столом молча, думая каждый о своем. Общий разговор не вязался.

— Клерет, — отставила она бутылку. — Грустное осеннее вино. «Вильгельм второй во Франции пил грустное вино…» Так, что ли, Луговской писал? А помнишь, Олег, пили мы его? Помнишь, когда с собрания сбежали?.. В кафе-мороженое… Ты еще мне предложение пытался сделать. Помнишь?

Олег Петрович кивнул:

— Пили, и не однажды… Это было самое дешевое вино в те времена, — пояснил он Ветрову. — На шампанское не хватало денег.

— И на клерет тоже не всегда, — она снова потянулась к бутылке, но, передумав, звучно щелкнула пальцами и обратилась к Ветрову: — Дайте закурить, что ли.

Ветров поспешно протянул пачку. Ее длинные пальцы выхватили из пачки сигарету, небрежно размяли ее.

Ветров чиркнул спичкой.

— Спасибо, Вадим. Ну, как там Лазарев? — неумело затянулась она. — Вы нам так почти ничего а не рассказали о нем.

— Действительно, — оживился Олег Петрович, — что же вы о Лазареве молчите?

— Все по-старому, — пожал плечами Ветров, думая, что же он еще может сказать о Лазареве, едва знакомом ему человеке.

— Как они с Мариной-то живут?

— Живут… Лазарев на весенние каникулы к вам собирается. Кажется, собирается.

— Он, Вадим, наш самый старый друг. Еще материковский. Когда-то в институт вместе поступали. Ему…

— А что ему?!

Резкий голос заставил вздрогнуть Ветрова. Он механически поднял голову — Эльвира Эдуардовна отвернулась к окну. Ее пальцы с розовыми маникюрными ногтями переломили сигарету надвое и швырнули в пепельницу.

— Что ему? — заговорила она спокойно, не сразу справившись с волнением. — Что? Лазарев — директор школы. Без пяти минут завоблоно. Что Лазареву?

— Рад за него, — казалось, Олег Петрович совсем не заметил ее секундной вспышки. — Он достоин всего этого. Рад…

— Я тоже, — она поднялась из-за стола, одернула занавеску. — А ты мог быть уже доцентом, наверное.

— Возможно, — равнодушно согласился Олег Петрович. — Не исключено.

— Н-да! — Она прошлась по кухне.

«Тук-тук, — размеренно простучали каблучки, — тик-так».

— Н-да. А мне уже не двадцать…

— Совершенно верно. Тебе скоро тридцать шесть, Эля.

— Тридцать шесть, — повторила она. — Тридцать шесть… Господи. Много-то как…

— Не очень, — попытался утешить ее Ветров, подсознательно чувствуя, что ему просто необходимо сейчас сказать что-то доброе, хорошее, чтобы как-то замять, загладить возникшую за столом неловкость. — Не очень. Это ведь еще детородный возраст, — добавил он совсем некстати и вдруг густо покраснел, поняв, что сказал не то.

Шаги прекратились. Сделалось удивительно тихо. Ветров услышал, как грохает артерия у него на виске.

— Го-осподи! — медленным шепотом выговорила Эльвира Эдуардовна.

Ветров поднял глаза на Олега Петровича, инстинктивно ища у него поддержки, помощи, и с удивлением заметил, что Олег Петрович зажимает ладонью рот, сдерживая смех. Голова Олега Петровича тряслась, на глазах выступили слезы.

— Де-то-родный! — наконец выдавил он из себя и громко расхохотался. — Детородный! Ха-ха-ха! — он снял очки и вытер пальцем глаза. — Слышишь, Эля, что врачи говорят. Хе-хе-хе! Детородный.

— Господи! — выдохнула Эльвира Эдуардовна и, зло хлопнув дверью, ушла в комнату.

— Так, значит, детородный? — подмигнул Олег Петрович все еще красному от смущения Ветрову. — Отлично, док! Воистину остряк вы. Великолепное словечко! Де-то-род-ный, — повторил он по слогам и рассмеялся.

Ветрову был непонятен его смех. Он встал из-за стола и отправился на крыльцо.

— Куда же вы? — крикнул вслед Олег Петрович.

Мелкое солнце висело в зените, готовое вот-вот тронуться к морю: день перевалил на вторую половину. Похолодало. Ветровские собаки, лежавшие заиндевелыми комками на снегу, при его появлении лениво поднялись, широко зевая и потягиваясь.

«Завтра уеду, — подумал Ветров, — два дня — и дома».

Он облокотился о перила, закурил, швырнул недокуренную сигарету в снег и вернулся в дом.

Олег Петрович сидел на старом месте у окна и что-то писал в толстую тетрадь. Его дымящаяся трубка лежала на краю пепельницы, целя черным чубуком прямо в Ветрова.

— Если вы, Вадим, — оторвался от тетради Олег Петрович, — по доброму русскому обычаю хотите предаться послеобеденному сну — ложитесь. Не стесняйтесь…

— Я вышел из того возраста, когда положено спать после обеда.

— Может, не вышли еще?.. В таком случае не составите ли компанию в заготовке дров? В пилке, вернее.

— Пожалуйста.

— Великолепно. Минут через десять…

Они пилили долго и молча. Текли на снег пахучие опилки, повизгивала пила. Олег Петрович казался озабоченным, и Ветрову не верилось, что это он совсем недавно, всего-то несколько часов назад, так весело, так беззаботно, во весь голос распевал о легкомысленных красавицах.

Когда порозовевшее солнце неслышно ушло в торосы, Олег Петрович столкнул с козел недопиленное бревно, потянулся, перекинул через плечо пилу и бросил Ветрову:

— Достаточно. Благодарю вас.

С непривычки у Ветрова болели плечи и кисти рук.

— Устали?

— Не так чтобы так, не очень чтобы очень… — улыбнулся Ветров. — Может, попилим еще?

Олег Петрович покачал головой:

— Ступайте в дом. Возьмите-ка пилу, а я дров захвачу.

Семилинейная лампа уютно освещала кухню. Эльвира Эдуардовна гладила, напевая вполголоса.

— Устали? — спросила она.

— Нет.

Вошел Олег Петрович с охапкой дров.

— Ты бы смазал мне лыжи, Олег.

— Охотно, — он аккуратно, полено к полену, складывал у плиты дрова. — Кстати, вечер великолепный.

— Люблю кататься в сумерках, — обратилась она к Ветрову. — Одна… Это, должно быть, не совсем нормально? С медицинской точки зрения. Что-нибудь от шизофрении?.. Нет?.. Ну, и слава богу…

Олег Петрович большим кухонным ножом щепал лучину для растопки.

— Жениться вам надо, — глянула она на Ветрова. — Правда, Олег?

— Надо, наверное… Все ведь женятся.

— Женятся-то, конечно, все, — протянула Эльвира Эдуардовна. — Но не все, к сожалению, знают, зачем они делают это. Не все… Но вам, Вадим, жениться надо, и непременно. И ни к чему затягивать это мероприятие. Ей-богу ни к чему. За вас пойдет любая — только побольше настырности. Побольше! Мы, женщины, слабый народ и любим настырных. Пробивных. Сильных… Пойдет любая за вас. А что? Молод, образован, перспективен.

«Завтра же уеду!» — твердо решил Ветров.

Затопив печь, Олег Петрович вышел из дому.

Эльвира Эдуардовна молча сняла со стола байковое одеяло, переставила утюг на плиту и скрылась в комнате. По всему было видно, что она уже простила Ветрову его невольную бестактность.

На крыльце Олег Петрович, насвистывая, яростно растирал ладонью полозья лыж.

С хребтов к побережью подступали темно-синие сумерки — тихие и настороженные. Солнце уже зашло, и над припаем лежала узкая кайма заката.

— Зачем собак с вечера кормите? — удивился Олег Петрович, когда Ветров, достав с нарты мешок с юколой, бросил вожаку смерзшуюся рыбину.

— Завтра еду.

Плотно прижав лапами юколу к снегу, навалившись на нее лохматой грудью, собаки торопливо рвали рыбу зубами, громко чавкая, давясь, свирепо озираясь по сторонам.

— Разве торопитесь?

— Служба, — помедлив, ответил Ветров. Он боялся, что Олег Петрович начнет его уговаривать остаться, остаться хотя бы на денек и он, Ветров, не сможет отказать Олегу Петровичу. Не захочет обижать его.

— Служба так служба, — просто сказал Олег Петрович. — А все-таки жаль, что уезжаете так поспешно. — И не дожидаясь ветровского ответа, снова вернулся к лыжам и засвистел.

Когда Ветров, увязав по-походному нарту, проверив постромки, вернулся в дом, Эльвира Эдуардовна одиноко сидела за кухонным столом и, склонившись к зеркалу, разглядывала себя. Рядом с зеркалом стояла батарея мазевых баночек.

— А-а, это вы, — протянула она и, словно оправдываясь, поспешно добавила: — «Хочет женщина быть красивой». Знаете эти стихи? «Быть любимой, а не вдовой».

— Знаю. Казаковой.

— Наивные стихи. Не правда ли?

Ветров промолчал. Он чувствовал, что эта женщина начинает раздражать его. Он смотрел на нее и ничего, кроме сетки морщин у глаз, которые она тщательно разглаживала кончиками пальцев, мясистых, ярко напомаженных губ и двойного, жирного подбородка, не видел. Она была уродлива, и никакая косметика не в силах была замаскировать ее уродство. Ничто не могло помочь ей.

«Так тебе и надо!» — злорадно подумал Ветров.

Ветров искренне пожалел Олега Петровича, вынужденного жить с ней под одной крышей, видеть ее ежедневно, говорить с ней, исполнять ее дурацкие прихоти.

— Оле-ег! — позвала она.

И голос у нее был приторным, липким, фальшивым…

— Лыжи на крыльце, — отозвался Олег Петрович из соседней комнаты.

— Никак не могу поверить, — она отодвинула локтем зеркало. — Никак не могу поверить, — повторила она и обернулась к Ветрову, присевшему от нечего делать к столу, — что мы живем здесь одни…

«Помолчала бы уж!» — неприязненно подумал Ветров.

Но, не вняв желаниям Ветрова, Эльвира Эдуардовна продолжала:

— Одни на много-много километров. И только снег, снег вокруг, и ничего больше. Ничего!.. Порой мне даже кажется — весь мир провалился куда-то в тартарары, а мы случайно уцелели… Почему-то уцелели… — голос ее дрогнул. Она смолкла и, подперев руками голову, задумалась.

«Слава богу, кончила эту бодягу!» — отметил про себя Ветров, собираясь встать и уйти в другую комнату.

— Но вот приходят письма. На пост приезжают люди, и мы с удивлением узнаём, что ничего, абсолютно ничего, не изменилось в мире. Где-то люди рождаются, расходятся, влюбляются, женятся. Что-то делают, добиваются чего-то… Одним словом — идет жизнь. Без нас идет. И годы наши тоже идут и тоже без нас, — добавила она тихо, почти шепотом. — Понимаете, Вадим?

— Начинаются дамско-интеллигентские разговоры, — Олег Петрович незаметно появился в кухне, подошел к столу и ласково погладил ей волосы. — Перестань, Эля. Не надо об этом. Зачем же все об одном? — спросил он растерянно.

Закоптила лампа. Ветров встал и подвернул фитиль.

Хорей вспрыгнул на стол, ткнулся мордой в лицо Эльвиры Эдуардовны.

— Хорей! — строго прикрикнула она, и кот моментально очутился на полу.

— Встанешь на лыжи, — Олег Петрович глядел в темное окно и говорил очень медленно, точно заботясь о том, чтобы каждое слово, каждый звук был понятен ей, — и тишина. Снега голубые. Зеленые звезды. Разве не здорово?

— Здорово, Олежек! Конечно же, здорово… Когда-то все факультетские девчонки завидовали мне. А ты писал великолепные стихи. И все о звездах, о звездах… А звезды здесь действительно красивые очень. Только возраст у меня, к сожалению, уже не звездный. Не звездный! И ничего не поделаешь с этим. Ни-че-го…

— Н-да! — выдохнул Олег Петрович, когда они остались вдвоем с Ветровым. Из кухни они перешли в комнату и сидели у печи, глядя на огонь сквозь приоткрытую печную дверцу. — «Хочет женщина быть красивой…» — Он встал с табуретки, мягко прошелся по комнате. — Мы давно женаты, — начал он как бы между прочим, как бы только для себя. — Давно. Эля была самой красивой девушкой курса. Неприступной, гордой… Н-да… А было нам по двадцать. Первая свадьба на курсе… Бесшабашное время — молодость и неустроенность. Что еще для счастья нужно?

— Хватило бы одной молодости.

— Боюсь, ошибаетесь. Только молодости было бы нам с Элей мало. Наверняка мало… Кстати, она великолепная лыжница. Спортсменка. В лыжную секцию я только из-за нее и записался, но, как ни парадоксально, на лыжах ходить так и не научился. Бывает же… На лыжах бегали другие, а я держал Элино пальто, пока она тренировалась, смазывал ее лыжи, подгонял крепления, и счастлив был этим до невозможности, до неприличия. Вот как немного надо было… Хотя что я говорю?! Этого было много. Слишком много для одного. Н-да… А вы, Вадим, наверное скоро уедете с Севера? — неожиданно спросил он. — Не так ли?

— Уеду. Мне уже хватило Севера.

— Вот видите, — проговорил он грустно, и можно было подумать, что ему уж очень не хочется расставаться с Ветровым. — Вам уже хватило Севера.

— Вполне.

— Но вы о нем, должно быть, мечтали? Мечтали с детства. Вы не похожи на людей, приезжающих на Север только за деньгами. Не могло быть у вас и других причин, погнавших вас как можно дальше от насиженных мест: вы молоды для этого. Не могло.

— Нет. Причин не было.

— Значит, вы приехали за мечтой, а мечта оказалась в действительности не столь уж привлекательной и совсем не романтичной. К сожалению, такое часто случается в жизни.

Олег Петрович медленно ходил по комнате, заложив руки в карманы брюк. Казалось, он просто рассуждает вслух, время от времени вспоминая о Ветрове.

— Хотя любой из нас, даже самый рассудительный, не всегда верит, что это так, подсознательно не верит, необъяснимо… Я имею в виду мечту и говорю о ее реальности, точнее — вере в ее реальность, возможность, — вечной человечьей вере. Все так. Прописные истины. Скучно.

— Да, — отозвался Ветров.

Олег Петрович подошел к Ветрову, потрепал его по плечу:

— Давайте закурим, Вадим. Кончим пустые разговоры.

За окном завыла собака — протяжно и жалобно. Ей ответила вторая, третья, и вскоре выли обе упряжки.

Ветров представил, как сидят сейчас на снегу собаки, закрыв глаза и вскинув морды к небу, неподвижные и нереальные в синеватом лунном освещении, и ему сделалось неприятно. Он не выносил собачьего воя, никак не мог привыкнуть к нему, все чудилось ему в этом что-то леденящее, жуткое, обреченное.

Вой внезапно оборвался, точно кто-то разом заткнул собачьи глотки.

— Собаки воют, как и тысячи лет назад, — первым нарушил молчание Олег Петрович. — Кто-то из полярных путешественников писал, что собачий вой в ночи — это гордый вызов крови.

— Чему вызов-то? — спросил недоуменно Ветров.

— Северу.

— Кому он нужен, этот вызов?

Олег Петрович, казалось, не услышал ветровского вопроса.

— Когда-то поступал я в Арктическое училище. Срезался на медкомиссии. Глаза, — он снял очки и, близоруко щурясь, поглядел на огонь. — Глаза подвели. Хотел быть покорителем Севера — Седовым, Нансеном…

— Что бы ни делалось — все к лучшему. Так, кажется, говорят.

— Это, — Олег Петрович махнул рукой и снова зашагал по комнате, — присказка не для людей. Ее придумали ленивые и жирные бюргеры… Хотя, в конечном счете, как видите, я на Севере. Судьбы людей замысловаты. В вашем возрасте о Севере я уже не думал. Занят был слишком. Кандидатская. Сроки. Какой уж там Север!

— Стоило писать диссертацию, чтобы потом стать наблюдателем?

— Ту диссертацию, которую написал я, — я писал о Глебе Успенском — писать не стоило в любом случае. Это была профанация научной работы. Даже я понимал это.

— Не защищались? — спросил заинтересованно Ветров. — ВАК не утвердил?

— Защитился… Отчего же… Кандидатские почти все защищаются. Престиж руководителя. План подготовки научных сотрудников, сердобольные оппоненты… Ученый совет… Двадцать минут твоего публичного позора, и ты пожизненно дипломированный ученый. Кандидат. Ерунда все это! Мелочь!

— Вы, — удивился Ветров, — кандидат науки… и здесь? — Это было невероятно, немыслимо, как, впрочем, многое в этом странном доме. Ветров считал Олега Петровича обычным недоучкой, неудачником и чудаком. — Вы кандидат наук? — переспросил он.

— Да, — просто ответил тот, не заметив ни удивления, ни недоверия в тоне Ветрова. — Кандидат наук и здесь. Я ведь, Вадим, начал с замысловатости людских судеб и, ей-богу, кандидатская здесь ни при чем, хотя все должно было сложиться по-другому. «По-людски», — как любит говорить Эля. Лучше бы, разумеется, работать в школе. Педагог я по образованию. Преподаватель русского языка и литературы. Работать бы у того же Лазарева. Это было бы отлично!

— Так в чем же дело?

— Я не могу работать в школе. У меня туберкулез легких, — он это сказал так просто, так спокойно и обыденно, словно бы речь шла о чем-то совсем маловажном и даже не имеющем к нему лично никакого отношения. — Трубка погасла. Спички у вас?

Ветров, как врач, понимал, что больные не могут так спокойно говорить о своих недугах, даже самых пустячных, и это его обескураживало.

— Только не давайте мне, пожалуйста, советов. Я знаю, это ваш врачебный долг, но… не будем об этом. Договорились?

— Я только хочу сказать одно, — быстро заговорил Ветров, — туберкулез излечим и…

— Уверен в этом! Я еще намерен жить, работать. Понимаете?

— Но вам нельзя жить здесь, Здесь, — повторил он.

— Сосновый лес. Высокогорная местность. Это вы имеете в виду? Кумыс, паск, фтивазид, стрептомицин, режим… Все было. Было. И зачем повторять сызнова?

Ветров понял, что спорить и доказывать что-либо Олегу Петровичу бессмысленно.

— Но это… — качал он.

— Можете не продолжать. Жить здесь с кавернами в легких — самоубийство. Уже слышал. А я — живу, — сказал он, затянувшись. — Вот и курить нельзя…

— Нельзя.

— Жить нельзя. Работать нельзя. Курить нельзя, — он замолчал. — А что же в таком случае можно?

— Вы слишком пессимистичны.

— Совсем наоборот. Вы первый, кто говорит мне о пессимизме. С чего это вы взяли? Уверяю вас — ошибаетесь. Отнюдь не пессимист. Отнюдь… Правда, и до бодренького оптимиста мне далековато… Беда в том, что все-то я знаю, все понимаю. Кровотечение — и… здесь остановить его некому… Н-да…

— Сами себе противоречите.

— Борьба противоположностей, — попытался отшутиться Олег Петрович, — пружина развития.

Дрова в печи давно прогорели. Тускло розовели угли, подернутые сероватым налетом пепла. Было тихо, и только мороз изредка потрескивал в стенах. Мысли Ветрова спутались. Он попытался поставить себя на место Олега Петровича и — не смог.

— Возможно, я и уехал бы на материк, — заговорил Олег Петрович, — будь я на вашем месте.

— На вашем надо уезжать, и немедленно.

— Хм-м. На моем?.. Легко уезжать, зная, что ты в любое время можешь вернуться. Как только захочешь. Может быть, никогда и не вернешься, но сама мысль… Да и потом на материке слишком уж много соблазнов: тубдиспансеры, профессора-фтизиатры… А надо работать, успеть…

— Работа наблюдателя — чрезвычайно важная работа, — съязвил Ветров.

— Между прочим, Вадим, работа наблюдателя — нужная работа; но говорил я не о ней. Нет.

— Что же это за такая важная работа?

— Не ехидничайте. Это моя работа. Мое дело.

— Так вот я и спрашиваю — что за работа? Опять Успенский?

— Вам она не покажется интересной. Слишком специфична, но это не Успенский… У каждого человека, дорогой мой, должно быть свое дело. Свое.

— Разумеется. Каждый совершеннолетний чем-то занимается. Жить-то надо.

— Вы совершенно правы. Жить-то надо, конечно. Но работать надо не только потому, что «жить-то надо», а я не Рокуэлл Кент, который мог приехать в Гренландию, построить домик и заниматься только любимым делом, не состоя ни на какой официальной службе. Работать надо не потому, что надо зарабатывать. Понимаете?

— А-а, — протянул Ветров, которому становились совсем не интересными рассуждения собеседника. Они казались ему заумными и вообще-то пустыми.

— Большинство, к сожалению, работает только для того, чтобы заработать, и предложи им другую работу, за которую они будут получать рубля на два больше, и…

— Почему «к сожалению»? Чего же здесь непонятного? Материальная заинтересованность. Естественно. — Ветров зевнул, прикрывая ладонью рот.

— Заговорил я вас. Может, чаю попьем?

— Попьем, — еще раз зевнул Ветров. Ему было все равно.

В соседней комнате, прошипев, пробили часы. Было восемь.

— Эля вот-вот вернется, — отметил Олег Петрович.

— Ну, а как же, — спросил Ветров, отставив чашку и вынимая из кармана сигареты, — здесь вы очутились? Вы недавно здесь?

— Как недавно? Третий год. А попал как — длинная история. Не люблю рассказывать об этом, но вам-то я готов поведать обо всем. Вы врач, а как известно, ни один врач не верит в чудо. Профессиональное недоверие.

— Хотите сказать, что сюда попали чудом, — улыбнулся Ветров. — Ничего себе чудо.

— Случилось это немногим более трех лет назад, хотя подсознательно, исподволь подготовлялось наверняка задолго до того, как всему этому суждено было произойти. С детства. Да… Еще с детства… Жил у нас в огромной коммунальной квартире, более напоминающей Ноев ковчег, нежели человечье жилье в столичном городе, полярный летчик. Прошло много времени с тех пор, и я не помню ни фамилии, ни имени этого человека. Сдается, его звали Павлом. Дядей Пашей. Дело, разумеется, не в имени… Чернобородый весельчак. Великолепный рассказчик, одним словом, человек в нашей квартире во всех отношениях незаурядный. Мужчины восхищались его шахматными способностями и умением пить водку стаканами, не хмелея. Ну, а наши женщины судачили на кухне о его длинных рублях и сомнительных знакомствах. В то время много писалось, говорилось о Севере — челюскинцы, папанинцы… Мы, мальчишки, и в этом нет ничего удивительного, смотрели на нашего летчика, как… — он задумался, — даже не знаю, как сказать… Не могу найти достаточно точного слова, выражающего наше к нему отношение. Одним словом, в наших глазах он был как бы олицетворением самого героического, мужественного, сильного… Еще большее впечатление производили его рассказы о зимовщиках, шхунах, загадочно исчезнувших во льдах, белых медведях, о никому не ведомых северных островах — «белых пятнах на карте», — как любил он говорить. Мы робко входили в его комнату и усаживались прямо на пол, на шкуры. Мебели, как мне помнится, в комнате почти не было — табуретка да оттоманка. Вот и все. В комнате было другое: чучело полярного волка со стеклянными глазами, спальные мешки, унты, меховая одежда, рулон карт в углу, а на стене — два карабина и бинокль. Его комната сама по себе подчеркивала необычность ее жильца, его принадлежность к другому миру, так отличному от скучного быта Ноева ковчега.

Комнаты наши располагались рядом — в самом конце непомерно длинного коридора, который летчик в шутку называл Великим Северным морским путем, и я бывал в его комнате чаще, чем другие мальчишки. Возможно, мы дружили. По-настоящему. По-мужски. Вот отсюда, наверное, и начиналась любовь к Северу. От рассказов, комнаты, книг, которых по безграмотности я не читал тогда, от него самого, соседа нашего… Летчик был безнадежно болен Севером и меня заразил им. Вот как все это было. — Олег Петрович постучал пальцем по замерзшему стеклу. — А сегодня мороз. Тридцать было в полдень. Хорошо, что безветрие. Вдосталь Эля накатается.

— Так что же дальше? — спросил нетерпеливо Ветров. — Что с вашим летчиком?

— Летчик? — переспросил Олег Петрович. — Погиб наш летчик… В тридцать восьмом году.

— Погиб?

— Да. На острове Врангеля. А может быть, и не там. Не помню. Ковчег узнал не скоро о его гибели. Узнал совсем случайно. Приехала какая-то женщина к нам, как потом оказалось — бывшая жена летчика. Вот она и рассказала. Женщина приехала за вещами. В комнате летчика после ее отъезда остались только табуретка да груда книг, сваленных на подоконнике. Табуретку вынесли на кухню и сделали общей, а книги, с разрешения управдома, я перенес в свою комнату и сложил на антресолях среди квартирного хлама. Книги оказались прекрасными: дневники Роберта Скотта, записки Пири, Нансена… Вот так и достались мне несметные сокровища погибшего летчика, но я об этом в то время, разумеется, даже не догадывался… В соседней комнате поселился сапожник с глухонемой женой, и ковчег наш поплыл дальше, а его обитатели начисто забыли о летчике, словно бы и не жил он никогда в нашей квартире. А я вот помнил о нем. Помнил… Север, — вздохнул Олег Петрович. — Мы, как правило, легко расстаемся с детскими мечтами, становясь взрослыми: будничность, повседневность затирает. Нет ничего удивительного, что так случилось и со мной. Правда, если быть откровенным, — учась в институте, я изредка подумывал о Севере. Я думал: вот кончу институт — поеду на Север… На Чукотку, на Диксон, в Тикси… Везде есть школы, а если есть школы — нужны учителя. Логично? Но случилось по-другому: мне предложили аспирантуру, а это большое искушение. В те времена, не в пример моим однокурсникам, я был уже достаточно практичным человеком. Я был главой семьи и, несмотря на физическую молодость, оперировал понятиями человека, умудренного жизненным опытом. Я знал: журавль в небе — ничто. Мне нужна была синица в руке. Мне ее давали вместе с аспирантурой. Н-да… Разговорился я. Редко бывают на посту люди. Так редко… А человеку надо время от времени выговариваться. Надо!

— Я вас с удовольствием слушаю. Очень интересно, — Ветров говорил правду. Ему действительно было интересно слушать Олега Петровича. Он в детстве тоже думал о Севере и даже мечтал поступить в мореходное училище и стать полярным капитаном. А поступил в медицинский институт, и никто ему не предложил в институте аспирантуру, но на распределении можно было выбрать между Севером и Псковской областью. Север гарантировал сохранение прописки… — Так где же обещанное чудо, Олег Петрович?

Пробили часы. Легонько скрипнула дверь — в кухне, мягко ступая, появился Хорей, потерся о ножку стола и замурлыкал.

— Половина девятого. Загуляла Эля… Чудо — спрашиваете вы? Сейчас будет и чудо, — проговорил он задумчиво. — Налить вам чаю?

— Спасибо.

— Итак, чудо, — начал Олег Петрович. — Случилось оно после третьего по счету пневмоторакса. Третьего, заметьте… Третьего, и не принесшего мне, я не говорю о выздоровлении, к тому времени я был опытным больным, больным со стажем, — он усмехнулся, — с основательными теоретическими познаниями; третьего, и не принесшего мне ни малейшего улучшения. Я начинал думать о смерти и, как ни странно, думал о ней спокойно, словно думал не о своей смерти, а о смерти другого человека — чужого, незнакомого мне. Я глядел на себя как бы со стороны… В палате меня считали, пожалуй, самым тяжелым больным. Разумеется, надежд на выписку не было. Эле выдали постоянный пропуск, и она навещала меня ежедневно. Она ходила в больницу, как на работу. В пять приходила — в половине одиннадцатого уходила. Врачи ждали легочного кровотечения. Я знал — оно будет последним. И вот тогда-то, неведомо почему, я вспомнил о Севере. Я думал о нем постоянно. Странно, не правда ли? Меня мучили северные сны, настолько реальные, что порой, просыпаясь, я долго не мог сообразить: как же я очутился в палате? Почему? Что случилось?.. Именно тогда вдруг стало страшно умереть. Очень страшно. Не вообще умереть, а умереть, не увидев Севера. Севера, который остался в детстве, в общем-то чужого Севера. Мне казалось — очутись я на Севере, ну, хотя бы на полчаса, глянь я на него, пускай сквозь заиндевелый иллюминатор самолета, — и все. Большего не надо! Я боялся кому-либо рассказывать об этом. Даже Эле. Знал — вызовут психиатра. Смешно подумать — умирающий доходяга рвется на Север и зачем: чтобы потом спокойно умереть. Так просто, видите ли, умереть он не может… — Олег Петрович замолчал и принялся раскуривать погасшую трубку, громко причмокивая губами.

— Ваши психические сдвиги, — авторитетным тоном, как может говорить только врач, начал Ветров, — легко объяснимы. Это результат действия продуктов распада легочной ткани на кору головного мозга. Интоксикация.

— Умно говорите. Ин-то-кси-ка-ция, — произнес Олег Петрович по слогам. — Куда как просто! Действие химических веществ.

— Да, да. Нервные клетки очень чувствительны. Они всегда поражаются в первую очередь.

— Все просто. — Олег Петрович наконец раскурил трубку и пристально глянул на Ветрова. — Конечно, интоксикация, доктор. А я-то, дурак, думал, что мечта это, — и вдруг рассмеялся.

Ветрову был непонятен и неприятен этот неуместный смех.

«Чокнутый», — подумал он брезгливо.

— Нет, дорогой доктор! — Олег Петрович вновь сделался серьезным. — Нет, — повторил он твердо. — Это не мудреная интоксикация, а мечта человеческая, сотворившая чудо, вернувшая жизнь. Мечта…

— Пусть будет по-вашему, — бросил Ветров, чувствуя, что спорить бессмысленно. — Если вам так угодно…

— Пусть будет по-моему, — согласился Олег Петрович и, улыбнувшись, продолжал: — Помню, выписали меня, мы шли с Элей через пустынный больничный парк, высоко в небе шлялось тусклое солнце и медленно-медленно падал первый снег. Я, как мальчишка, ловил ртом снежинки и, конечно же, был счастлив. По-детски, взахлеб. Я жил. Жил! И Север, значит, был рядом… Вот как бывает, — кончил он. — Вот как. Н-да…

Трубка его снова погасла, и он принялся ее раскуривать — деловито и сосредоточенно, точно делая некое важное дело.

— А здесь, здесь-то как вы очутились?

— Здесь — случайно, — вынул трубку изо рта Олег Петрович. — Тот же Лазарев помог. Шурин его в управлении гидрометслужбы работает.

— Ну, а… — замешкался Ветров, не зная, как бы осторожнее спросить его об Эльвире Эдуардовне.

— Вы хотите, наверное, спросить об Эле? — догадался Олег Петрович. — Она не была против, хотя и приехала не сразу. Месяца через два. Бросила службу, квартиру…

На крыльце раздались шаги.

— А вот и она! — обрадованно сказал Олег Петрович и уставился на дверь. — Эля это, — уточнил он, как будто бы Ветров не знал, что, кроме нее, некому прийти.

Нерешительный рассвет едва угадывался за вершинами далеких хребтов, когда Ветров запряг собак.

Собаки, стряхивая остатки сна, трясли заиндевелыми мордами и широко зевали.

Было морозно, и краюху хлеба, которую дала ему на дорогу Эльвира Эдуардовна, Ветров сунул под рубаху, чтобы не смерзлась до чаевки.

Теплом и уютом светилось кухонное окно.

— Счастливого пути! — подошла Эльвира Эдуардовна к нарте и крепко пожала Ветрову руку. — Лазаревым привет. И нас, пожалуйста, не забывайте. Договорились?

— Ну, — протянул Олег Петрович руку, — до встречи! Рад был с вами познакомиться. Всего вам…

Собаки нетерпеливо повизгивали, норовя стронуть нарту.

— Так Лазаревым привет, — напомнила Эльвира Эдуардовна и, громко шмыгнув носом, отвернулась.

Ветров поспешно выдернул из снега остол, свистнул собакам и рывком стронул нарту. Оглушительно заскрипел снег под полозьями, взвизгнули собаки.

Несколько метров он пробежал рядом с нартой, держась за баран, потом неловко плюхнулся в нее.

— До свидания! — прокричал он, оборачиваясь. — До свидания!..

Олег Петрович поднял высоко над головой руку и помахал Ветрову.

На спуске к реке Ветров притормозил бег нарты и направил ее к правому, высокому берегу, — там было меньше застругов.

Выбравшись на русло, собаки пошли резвее.

— Ах, боже мой, — запел Ветров вполголоса, — течет Печора, моя далекая река…

Весело тренькал медный колокольчик на шее вожака.

Бесшабашный ветер движения обдувал лицо.

Пропев первый куплет, Ветров обернулся, тщетно пытаясь отыскать глазами светящееся окно, но позади было темно. Там, позади, осталось побережье — пустынное и безмолвное, чуждое Ветрову.

— Ах, боже мой, — снова запел Ветров, — течет Печора, моя далекая река…

Из-за крутого речного поворота вывернулась низкая Венера — утренняя зеленая звезда.