Точка опоры. Выпуск первый

Артем Гай НАКОЛКА

Его считали парнем способным, но с ленцой, а именно безделье досаждало ему больше всего в те сутки, которые он два-три раза в месяц проводил в больнице, не выходя из нее. То, что многие хирурги называли спокойным дежурством — когда есть время почитать книгу или написать письма, — изматывало его. Он слонялся по отделению. Или сидел на диване в ординаторской, закинув худые ноги в узких брюках на стул, и курил. Или, как сейчас, болтал лениво по телефону со знакомой девочкой и тоскующее выражение на длинном большегубом лице лишь меняло оттенки.

— Жениться? Нет, Дези, не собираюсь… Даже ты станешь после свадьбы просто Дусей… Но я могу вместо кольца таскать перстень. Тоже модно и очень эффектно…

— Другой разговор! Я всегда к твоим услугам… Завтра в семь?.. Да, думаю, высплюсь к тому времени. По крайней мере, если меня начнут оттирать, сошлюсь на усталость и уведу тебя. Ты же подтвердишь, что я сегодня дежурил?.. Дусенька, зачем тогда приглашаешь меня?.. Я берусь развлечь тебя в одиночку!.. Когда? В субботу?.. Так ведь в прошлую субботу у вас был вечер! В наши годы институт нас так не баловал вечерами. А в честь чего?..

— Не хочу. Уволь. Была война и прошла. И если снова будет, тоже пройдет… Завтра попляшем, а в субботу придумаем что-нибудь повеселей, чем воспоминания моего папаши… А ты уверена, что мой папаша не герой?.. Ну, пусть дважды герой… Я его очень уважаю, Дези, но знаю все, что он скажет. Война — это страшно, фашизм — отвратительно, а прогресс — это лавина, которая сметет и то, и другое, и что-нибудь третье, если нужно…

— Доктор, к вам не дозвониться! Сейчас сообщили, что привезут какого-то резаного.

Он терпеть не мог эту толстую сестру из приемного покоя и, верный своей привычке давать всем прозвища, называл ее Говядиной. Всегда ему достается дежурить с нею! Просто наказание! Разглядывая ее багровое лицо с нависающими над глазами мясистыми веками, он вспомнил почему-то ее крикливое выступление на последнем собрании и с жалостью подумал о ее соседях.

— Может быть, вас разыграли, — лениво предположил он. — Шутники какие-нибудь. Например, соседи?

— Ну знаете… — У нее даже дыхание перехватило.

— Нет? Ну, идите. Сейчас я приду и посижу с вами, — все так же лениво и примирительно сказал он.

Говядина презрительно усмехнулась и вышла, демонстративно не прикрыв за собою дверь.

Он сполоснул руки и лицо, неторопливо вытерся, разглядывая себя в зеркале над раковиной. Сделал сосредоточенное лицо, замкнутое, насмешливое, высокомерное… Весь день ужасная скука и духота, усиленная спертым запахом свежепареного белья и хлорамина. А по темнеющему окну барабанит дождь, не приносящий прохлады.

Пятисотка, зло жужжа, заливала приемный покой непомерным светом. Говядина важно восседала под нею в кресле у стола, сосредоточенно записывая что-то в громадный журнал. Всегда у нее невпроворот работы, рядом с нею все — сущие бездельники…

«Если вдруг лопнет такая лампочка, эту склеротичную толстуху хватит удар», — с веселым злорадством подумал он.

— Где же ваш резаный?

— Он не мой, доктор, а ваш.

— Пусть так. Но где он?

— Я сказала вам: позвонили из милиции. — Она склонилась над гроссбухом, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Он сел на кушетку и закурил. Какая разница, где сидеть… Конечно, с Наташей, другой сестрой приемного покоя, здесь было бы интереснее. Можно бы посмущать ее, разглядывая стройные ножки… Так нет, всегда ему выпадает дежурить с этой Говядиной! Господи! Какие колоды! Неужели и у него будет когда-нибудь такое отвратительное тело?.. А Наташа просто делает вид, что смущается. Артистка, не дай бог! Николь Курсель…

Мазнув по темному мокрому окну светом фар, к подъезду подошла машина. По шуму мотора он определил: «Волга» — «скорая». Настораживающе быстро загромыхали в вестибюле шаги. Он встал, подошел к столу и погасил сигарету. В приемный внесли носилки. Врач «скорой» в расстегнутом дождевике поверх халата торопливо бросил:

— Очень тяжелый. Ножевое ранение в грудь…

Вот! Он зашивает раненое сердце атравматичными иглами. Ловко и быстро. И человек спасен… Что-то внутри напряглось у него, натянулось, как струна. Но это был не испуг, это было предчувствие нелегкой операции, предчувствие борьбы.

— Позвоните Васильченко. Пусть идет мыться. Он на обходе во втором этаже… Как ваша фамилия?

Раненый медленно переводит на него взгляд и молчит. Мужчина лет сорока пяти, светлоглазый, светловолосый, спортивного склада. Пульсишко неважный, давление низкое, одышка. А лицо бледное, губы сжаты.

— Как вас зовут?

Отводит взгляд, молчит. Не хочет отвечать или не может? По объективным данным — в сознании. И запаха алкоголя не слышно… Повязка на груди промокла кровью. Пульс под руками становится хуже.

— Больного без обработки — в операционную!

Проходя мимо стола, он увидел документы раненого, взял паспорт и бегло проглядел его. Ох уж эти молчаливые прибалты!.. Поднимаясь по лестнице, и затем — начав мыться, он думал: кто это его и за что? И куда — в сердце или в легкое?..

— Борисовна, скажите Вере Ивановне, чтобы готовилась к наркозу. Дайте вначале вторую щетку, — он смыл с тонких предплечий, покрытых длинными рыжими волосами, мыло. Из зеркала смотрел сосредоточенный мужчина в кокетливо надетом чуть набок колпаке.

— Приехала милиция. Спрашивают, как с больным, — санитарка, которую все называли Борисовной, подала ему блестящим пинцетом щетку. Следя за тем, как она ловко наливала в тазы из большого ведра нашатырь для обработки рук, он вдруг подумал: «Симпатичная. Тоже старая, но худощавая — и все в порядке. Надо обязательно быть худощавым…»

— А где больной?

— Поднимают. Что сказать милиции? Васильченко спрашивает.

— Милиция отодвигается на второй план. А насчет Васильченко узнайте, пожалуйста, почему он застрял.

Наградил его бог помощником! Васильченко, Большая Дубина, раздражающе медлителен. То четыре года не ставили ответственным, а когда приперло — отпускной период! — так подсунули помощником этого рохлю, по складу характера годного только в терапевты или лаборанты…

Когда он вошел в операционную, больной лежал уже на столе. Анестезиологическая сестра Вера Ивановна суетилась у его откинутой на подставку руки, налаживая капельницу. Все время что-то поправляла, бросала по сторонам взгляды, словно боялась: как бы чего не забыть. Старая сестра, опытная; а все равно всегда волнуется…

— Спокойно. Ставьте сразу кровь… Борисовна, выбрейте ему подмышку.

Операционная сестра подала спирт на руки.

— Мне мыться? — в операционную заглянул Васильченко, прикрывая широкой ладонью нос.

— Я надеялся, что ты уже.

— Да там милиция… Я ничего так и не смог выяснить.

— Потом выясним! Мойся, да побыстрее.

Сестра помогла ему надеть стерильный халат.

А в это время Борисовна, брея больному подмышку, удивленно сказала:

— Смотри-ко где наколку сделал!

На внутренней поверхности плеча больного, у подмышки, на белой гладкой коже отчетливо обозначался знак «о».

— Группу крови определять, или переливать нулевку? — спрашивала Вера Ивановна.

Едва не расстерилизовавшись о нее, он шагнул к столу и наклонился над раненым. Жаркая волна хлынула в голову. Сомнений быть не могло.

— Пульс плохой, — донеслось до него. — Определять группу или?..

СС! Молодчик из СС, провалиться ему на этом месте!.. Только им накалывали группу крови, чтобы скорее могла быть оказана помощь, — ценные кадры!..

И сразу все как-то изменилось в операционной. Еще напряженней засверкали хромированные, инструменты, сгустились запахи белья и йода, черными дырами проступили на фоне белых, под масло, стен окна.

— Ставьте нулевку, — как во сне сказал он.

Черт бы побрал всю эту историю! Как к нему на стол попал фашист, откуда?.. И почему именно ему? И что делать?.. Как раз на такой экстренный случай и делали им наколки…

Операционная сестра подала тупфер для обработки кожи. Какая белая тонкая кожа! От нее веет детской непорочностью…

— Куда стать? — Васильченко переминается у стола, как медведь на задних лапах.

— Напротив.

Аккуратная дырочка у соска, и почти не кровит. Наверное, тонкий, длинный нож, стилет?.. Чей?.. Под йодом нежная кожа становится синеватой — горит от йода… Сколько сгорело белой кожи в те годы! Все прочитанное об этом, перемешавшись вдруг, как варево в кипящем котле, неожиданно всплыло в его памяти: горы обгоревших голых трупов, сумки и абажуры из человеческой кожи…

— Спирт! — все идет своим чередом: он смывает излишки йода, чтобы не было ожога.

Он родился в сороковом. Война для него — нескончаемый поток толстых и тонких, хорошо и плохо написанных книг. И еще — кино. И еще — воспоминания отца и редкие встречи его с фронтовыми друзьями, кончающиеся выпивкой и слишком грустными песнями… Да, это еще пометки на историях болезни: ИОВ — инвалид Отечественной войны. Хронические остеомиелиты, ампутационные культи…

— Ну, начнем? — гудит Васильченко, не понимая, почему он стоит неподвижно со скальпелем в руке.

Он кивает и рассекает межреберье.

— Кровь темновата. Пустите частой каплей. — Все идет своим чередом… И неожиданная мысль оглушает его: донорская кровь! Кровь неизвестного товарища вольется в вены эсэсовца!.. И это обычное, будничное слово «товарищ», которое он мысленно произнес даже как-то механически вместо слова «человек», вдруг ярко вспыхивает в его мозгу, как сигнальная лампа большой мощности. — Погодите!..

Все удивленно смотрят на него. Ах ты, черт возьми!.. Что же делать, чего он хочет?..

— Ты чего? — гудит Васильченко.

Тампон на ране медленно промокает, красное пятно расползается, растекается.

— Зажми! Не видишь, сосуд кровоточит!.. — неожиданно зло бросает он Большой Дубине.

— Дай пару зажимов, — просит Васильченко у операционной сестры и недоуменно пожимает толстыми плечами.

— Пустите кровь струей!

Плевральная полость забита сгустками, темной кровью. Большие салфетки, пропитанные ею, одна за другой летят в таз.

— Ставьте кровь, еще! — кричит он. — Не меньше литра!

Нож прошел у самого корня легкого. Повреждены большие сосуды. Из них начинает хлестать так, словно подключили насос. Пережать легочные сосуды, остановить кровотечение… Быстрее!.. Мешает инструмент Васильченко, судорожно прижатый мощной рукой к средостению, — силы много…

— Убери! — рычит он, и инструмент исчезает. Быстрее!.. Так! Теперь все. Почти все. Можно и передохнуть.

— Пульса нет, — голос Веры Ивановны вибрирует.

Он смотрит на бьющееся рядом сердце. Вяло, черт возьми, слабо оно бьется!.. Замерло… Ударило… Еще…

— Адреналин! — тихо и очень внятно говорит он. «Неужели умрет?» — и весь, с головы до пят, покрывается испариной. — Приготовьте систему для внутриартериального!..

У Большой Дубины и операционной сестры черные круглые глаза. Как у сов…

— Пульс появился…

Сердце бьется ровно и сильно. Надо подождать…

Сердце работает нормально. Нежное, но неприхотливое, человеческое. Не «сердце матери», не «сердце солдата»… Эсэсовское… Он усмехается. В голове гудит, в теле предательская слабость.

— Может, сделать еще сердечные?

— Делайте…

Теперь это не имеет особого значения. Еще одно усилие — и все будет кончено. Тут нельзя чикаться. Ставить поскорее дренаж, уходить из грудной клетки, а потом тянуть, тянуть его из могилы за ниточку, которая несколько минут назад казалась оборванной…

Зашивая операционную рану, он думал об этом нежнокожем человеке. Кто он? Помнится, во время войны немцы в Прибалтике формировали эсэсовские части из местных жителей… Он читал об этом… Были такие, вроде наших полицаев… А кто и зачем пытался убить его?

Детективный рассказ для Дези и компании. Детективный с психологическим оттенком, очень модно…

Спустившись в ординаторскую, он увидел там приземистого широкоплечего человека в темном костюме, который стоял у окна, заложив за спину руки. Не просохший еще плащ этого человека висел на спинке стула, и скатившаяся с плаща вода образовала темное пятно на паркете. Приземистый повернулся не сразу, но быстро, как глубоко задумавшийся человек, который вдруг почувствовал, что он не один в комнате.

— Раненый жив? — после секундной паузы спросил человек в темном костюме.

— Жив.

— Прошу меня извинить. Мне предложили здесь подождать вас… Вы ведь ответственный дежурный? — приземистый говорил медленно, негромко, но очень твердо и не моргая смотрел при этом на врача.

— Да, я ответственный дежурный.

У человека в темном костюме было широкоскулое лицо, сильно залысевший лоб и внимательные светлые глаза.

— С кем имею честь?.. — А про себя подумал: наверняка детектив, и поморщился, — он очень устал, не физически, а какого внутренне. Ему хотелось лечь на диван, закрыть глаза и отключиться хотя бы на несколько минут, но сейчас об этом можно уже не мечтать.

— Раненый будет жить? — так же негромко спросил человек в темном костюме.

— И все же, кто вы? — устало повторил врач, прошел к дивану и сел.

— Простите. Старший следователь городской прокуратуры… — и назвал фамилию.

«Ого, старший!..»

— Ранение тяжелое. Пока ничего определенного сказать не могу.

В черное окно продолжали лупить крупные серебристые дождины.

Он вытащил упревшую в кармане халата пачку сигарет и закурил.

— Ну… а ваше мнение? — не так уже твердо, даже как-то просительно произнес следователь.

— Надеюсь, что самое страшное позади.

Следователь кивнул, поджал губы, сцепил руки перед животом и снова отвернулся к окну.

Несколько минут каждый был занят своим делом: следователь смотрел в окно, врач курил, с трудом вытягивая дым из отсыревшей сигареты. «Видно, крупная птица этот прибалт, — думал он, — если среди ночи так вот торчит у больничного окна старший следователь».

— А раненый-то кто такой?

Следователь повернулся так же быстро, как и в первый раз, и сказал:

— Это наш сотрудник… И мой друг… Понимаете, всю войну прошел по таким тропам… — он в отчаянии махнул рукой. — А тут, при задержании паршивого уголовника!..

Они смотрели друг на друга в полном молчании. И столько было в лице следователя, в его глазах муки, страха, что выглядевший совершенно растерянным доктор, крякнув, заговорил неожиданно сиплым, каким-то не своим голосом:

— Бы не волнуйтесь… Я думаю, что теперь все будет в порядке… Операция прошла в общем-то хорошо…

И они снова погрузились в молчание.

Наколка, этот синий ноль в подмышке… Что же это?.. Ведь только эсэсовцы… Ах, черт возьми!.. Всю войну… Может быть, это какой-нибудь Питер Вайс, Абель?.. Их ведь, наверное, еще десятки не раскрытых… Стоп! Не это главное. А что, если бы он, хирург, под каким-то впечатлением, не выполнил свой долг?.. Безразлично перед кем. Перед человеком… Он мог бы не выполнить свой долг? До конца, «до завязочки», да испарины от страха, когда сказали рядом: «Пульса нет»?.. Мог бы? Не перелить кровь, или что-нибудь в этом роде?.. Он нахмурил лоб, снял мокрый от пота колпак и засунул его в карман халата. Не сделал же ничего такого — значит, не мог! Несмотря на впечатление… Он быстро поднялся с дивана, сунул окурок в пепельницу, извинился и вышел из ординаторской, не глянув на все еще стоявшего у окна следователя.

Давление у раненого нормализовалось. По дренажу из плевральной полости ничего больше не выделялось.

Он посидел еще немного в послеоперационной палате, потом побродил по спящему зданию, где бодрствовали только у освещенных столов постовые сестры, и лишь затем не торопясь возвратился в ординаторскую. Там никого уже не было. Он выключил свет и подошел к окну. Он стоял там же, где какой-нибудь час назад стоял следователь. Дождь почти прекратился. Только изредка одна из капель вдруг устремлялась вниз по стеклу, захватывая всё новые и новые капли, до того так же неподвижно, как и она, стоявшие, увеличиваясь, убыстряя бег, оставляя за собой голубую серебрящуюся полосу…

Он не думал ни о чем конкретно. Но все мысли, почти все мысли, которые когда-либо возникали в его мозгу, проснувшись, возбужденно толклись в неразборчивом круговороте, словно ища каждая свое место. Он оперся тонкой, покрытой рыжими волосами, рукой об оконную раму, прижался лбом к прохладному стеклу. Блестящие капли были совсем рядом, большие, прозрачные. И вдруг одна, заставив его вздрогнуть, сорвалась и зигзагами помчалась вниз.