Тройняшки

Глава 13

Утро застало Лео в кресле у кровати Амелии. Его спина затекла, глаза слипались от недосыпа, но внутри царило странное, выстраданное спокойствие. Решение было принято. Путь выбран. Он смотрел на спящую Амелию, и ее безмятежное, отдохнувшее лицо было ему наградой. Цвет вернулся к ее щекам, дыхание было ровным и глубоким. Проклятие Виолетты, казалось, отступило перед его решимостью, перед простой силой его присутствия.

Он осторожно высвободил свою руку из ее пальцев, накрыл ее одеялом покрепче и вышел из комнаты на цыпочках. Ему нужно было домой, переодеться, привести мысли в порядок и… что-то делать. Что именно — он еще не знал. Но сидеть сложа руки было больше нельзя.

Он вышел на улицу, и свежий утренний воздух ударил ему в лицо, протрезвляя и бодря. Город просыпался, и его обыденная, суетливая жизнь казалась сейчас невероятно ценной и хрупкой. Он шел, вдыхая полной грудью, и впервые за долгое время чувствовал себя не щепкой в водовороте, а капитаном своего корабля.

Он не заметил черный седан, припаркованный в тени около дороги. И не увидел, как из-за тонированного стекла за ним наблюдали глаза цвета грозового неба, полные такой боли и ярости, что мир вокруг мог бы обратиться в пепел.

Селина сидела за рулем, вцепившись в него пальцами до белизны в костяшках. Она видела, как он вышел из дома Амелии. Видела его уставшее, но… спокойное лицо. Видела, как он потянулся, и на его губах играла чуть заметная, легкая улыбка. Улыбка облегчения. Улыбка человека, который нашел, наконец, то, что искал.

И она все поняла.

Она просидела так еще с час, после того как он ушел, не в силах пошевелиться. Внутри нее все рухнуло. Вся ее храбрость, вся ее дерзость, вся ее энергия — испарились, оставив после себя ледяную, оглушительную пустоту. Он выбрал. И это была не она.

Она завела машину и рванула с места, не глядя по сторонам. Она не ехала, она летела, слепо поворачивая на случайные улицы, давя на газ до упора, чтобы гул двигателя заглушил вой внутри нее. Но он не заглушал.

В голове всплывали воспоминания. Яркие, как вспышки молнии. Их танец на площади, когда она впервые почувствовала его сопротивление и его податливость. Раздевалка в спортзале, его смущение и его дикое, неконтролируемое возбуждение. Пляж. О, Боже, пляж… Песок, соленая вода на коже, его горячее тело под ее руками, его стоны, смешивающиеся с ревом океана. Она помнила каждую деталь, каждое прикосновение, каждый взгляд. Это было так ярко, так остро, так… живо.

А потом — крыша. Их последняя игра. Их последний безумный танец на краю. И ее слова: «Я всегда буду твоим самым ярким воспоминанием». Она сказала это, все еще надеясь, все еще веря, что он одумается, что он поймет, что именно она — его настоящая стихия.

Но он не одумался. Он выбрал тишину. Выбрал безопасность. Выбрал ее.

Боль, которая пронзила ее при этой мысли, была физической, острой, как нож в груди. Она резко свернула на пустынную дорогу у реки и затормозила, едва не врезавшись в отбойник. Она выключила двигатель, и в салоне воцарилась тишина, давящая, как свинец.

Она опустила голову на руль и зарыдала. Не тихо, не красиво, а надрывно, по-звериному, с всхлипами и криками, которые рвали ей горло. Она билась головой о руль, царапала кожу на руках, пытаясь внешней болью заглушить внутреннюю, ту, что пожирала ее изнутри. Она проиграла. Не просто в игре за мужчину. Она проиграла самой себе. Она отдала ему все свои самые уязвимые, самые тайные стороны, показала себя без прикрас, без масок — дикую, настоящую, отчаянную — и этого оказалось недостаточно.

Ей стало душно. Она выскочила из машины и побежала по пустынной набережной, ветер хлестал ее по лицу, но не мог смыть слез. Она бежала, пока в боку не закололо и не стало нечем дышать. Она рухнула на холодную землю, поджав колени к груди, и просто сидела так, качаясь из стороны в сторону, как раненое животное.

Вечер она провела в каком-то подпольном баре, где играла громкая, агрессивная музыка и тек дешевый виски. Она пыталась напиться до беспамятства, подцепить кого-нибудь, завести драку — сделать что угодно, чтобы выжечь эту боль, это чувство ненужности. Парни клеили ее, привлеченные ее отчаянной, ядовитой красотой, но один ее взгляд, полный такой первобытной тоски и ярости, заставлял их отступать. Она была неприкасаемой. Изгоем в своем собственном аду.

Она вернулась домой глубокой ночью, так и не сумев забыться. Ее квартира-лофт на последнем этаже небоскреба была огромной, пустой и холодной. Здесь не было ни души. Никого, кто бы ждал. Никого, кому бы она была нужна.

Она прошла в спальню, скинула с себя одежду и упала на огромную, холодную кровать. Она лежала на спине, глядя в темноту на потолок, и ее тело горело от неудовлетворенного желания, от жажды его прикосновений. Руки сами потянулись к себе, скользнули по животу, к бедрам. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти его образ, его запах, звук его голоса.

Вспомнилось его лицо, искаженное страстью, на пляже. Его руки, впившиеся в ее бедра. Его голос, звавший ее имя…

Она застонала, пытаясь усилить ощущение, углубиться в воспоминание, чтобы оно стало реальностью. Но вместо наслаждения пришла боль. Острая, режущая. Воспоминание было не утешением, а издевательством. Оно напоминало ей о том, что было, и о том, чего больше никогда не будет. Ее пальцы, которые должны были приносить облегчение, причиняли лишь страдание. Они были жалкой пародией на его руки, ее одиночество — насмешкой над их страстью.

Она с силой отдернула руку, словно обожглась, и снова разразилась рыданиями, теперь уже тихими, безнадежными. Она была абсолютно одна. Заброшена. Проиграна.

Она встала с кровати, накинула на голое тело шелковый халат цвета морской волны и вышла на балкон. Высоко. Очень высоко. Холодный ночной ветер обнял ее, забираясь под легкую ткань, заставляя кожу покрываться мурашками. Она подошла к самому краю, к холодному металлическому ограждению, и посмотрела вниз.

Город лежал у ее ног, как россыпь драгоценных камней. Такой красивый. Такой далекий. Такой безразличный. Где-то там, в одном из этих огоньков, он был с ней. С Амелией. Обнимал ее, целовал, шептал ей слова любви, которые никогда не говорил Селине.

Боль снова сжала ее сердце, такая сильная, что она вскрикнула и ухватилась за перила. Она чувствовала, как темнота внизу манит ее, зовет к себе, обещая забвение, покой, конец этой невыносимой боли. Всего один шаг. Всего один рывок — и больше не будет ни ревности, ни тоски, ни этого ужасающего одиночества.

Она перевела взгляд на свои руки, вцепившиеся в холодный металл. Они были такими сильными. Они могли управлять мощным мотоциклом, могли доводить мужчину до безумия. А сейчас они дрожали от слабости и страха.

Она осталась стоять на балконе, застывшая между жизнью и смертью, между болью бытия и ужасом небытия, глядя вниз на огни города, которые расплывались в ее глазах от непролитых слез. И тишина вокруг нее была такой громкой, что звенела в ушах.