Тройняшки

Глава 15

Они не пошли ни к ней, ни к нему. Оба места были осквернены, пропитаны воспоминаниями о погонях, страхах и чужих прикосновениях. Они просто ехали на его старой машине, куда глаза глядят, без карты и без цели, позволяя дороге самой выбирать направление. Закатное солнце лилось через лобовое стекло, окрашивая мир в золотисто-медовые тона, и они молчали, держась за руки так крепко, будто боялись, что малейшее ослабление хватки позволит ворваться тому кошмару, что остался позади.

Они наткнулись на мотель случайно, свернув на проселочную дорогу в поисках уединения. «Розовый рассвет» — гласила потускневшая неоновая вывеска с перегоревшей буквой «з». Некогда ярко-розовый фасад здания выцвел до бледно-персикового, а по стенам плелась живая изгородь из дикого плюща. Это место выглядело застывшим во времени, забытым богом и людьми, и именно это сделало его идеальным убежищем.

Лео зарегистрировался под вымышленным именем, расплатился наличными и получил ключ с тяжелой, старомодной бляхой. Номер был маленьким, застеленным не первой свежести ковром цвета увядшей розы, пахло средством для чистки, старыми обоями и легкой сыростью. Но для них это была крепость. Цитадель. Нейтральная территория, где не ступала нога ни Виолетты, ни Селины. Место, где можно было перевести дух, зализать раны и, наконец, остаться наедине друг с другом без призраков прошлого и теней будущего.

Первые несколько часов они просто молчали. Сидели на краю просящей кровати, плечом к плечу, держась за руки так, будто от этого зависела их жизнь. Амелия все еще вздрагивала от каждого скрипа половиц за стеной или гула проезжающей вдали машины. Лео не мог избавиться от назойливых образов: искаженное яростью лицо Виолетты, холодная сталь кинжала у нежного горла Амелии, ее бархатный голос, полный обещаний вечной тьмы.

Он встал, набрал в пластиковый стаканчик воды из-под крана — вода пахла железом — и подал ей.

— Пей. Медленно. Все кончено. Мы в безопасности.

Она сделала несколько маленьких глотков, ее руки все еще дрожали. Она посмотрела на него своими огромными, все еще полными незастывших слез глазами.

— Она вернется, Лео. Ты же ее знаешь. Она не простит. Не простит нам этого. Не простит тебя.

— Пусть возвращается, — сказал он с уверенностью, которой не чувствовал, но которую отчаянно пытался в себе взрастить. Он присел перед ней на корточки, взял ее холодные руки в свои, пытаясь согреть их своим теплом. — Я буду готов. Я куплю новые замки, установлю сигнализацию, сменим город, страну, если понадобится. Я не дам ей тебя в обиду. Никогда. Это я тебе обещаю.

Он говорил тихо, но твердо, глядя прямо в ее розовые, испуганные зрачки, пытаясь силой своего взгляда вселить в нее хоть крупицу своего решительного настроя.

— Слушай меня, Амелия. Все это… погони, угрозы, ее чары, игры Селины… это закончилось. Прямо сейчас. С этой самой секунды. Мы начинаем новую жизнь. Мы с тобой. Только мы двое. Забыли? — Он старался, чтобы его голос звучал убедительно, как будто мог силой воли отгородить их от всего мира, выстроить невидимую стену вокруг их хрупкого счастья.

Она медленно, почти незаметно кивнула, и в глубине ее взгляда, сквозь пелену страха, появилась слабая, но живая искорка доверия. К нему. К его силе. К их будущему.

— Забыли, — прошептала она, и ее пальцы слабо сжали его ладонь.

Он улыбнулся ей — самой мягкой, самой нежной своей улыбкой — и поцеловал в лоб. Потом встал и первым пошел в душ. Горячая, почти обжигающая вода смыла с него липкий пот, пыль старого дома, запах страха и часть адреналина, что все еще будоражил кровь. Он стоял под струями, закрыв глаза, и мысленно смывал с себя все, что связывало его с прошлым: прикосновение кожи Селины, гипнотический взгляд Виолетты, вкус ее ядовитых поцелуев.

Когда он вернулся, закутанный в жесткое, пахнущее хлоркой белое полотенце, он увидел, что она тоже приняла душ. Она стояла у окна, задернутого потершимся тюлем, и смотрела на зажигающиеся в наступающих сумерках одинокие огни на горизонте. На ней была простая белая ночнушка, а ее влажные волосы темными прядями падали на плечи. Она казалась такой хрупкой в этом убогом номере, что его сердце сжалось от боли и нежности.

Он тихо подошел к ней сзади, обнял ее за плечи и прижался щекой к ее мокрым, прохладным волосам. Она вздрогнула от неожиданности, но сразу же расслабилась в его объятиях, откинув голову ему на грудь.

— О чем думаешь? — тихо спросил он.

— О том, что будет, — она обернулась к нему, и ее лицо было серьезным, взрослым, уставшим не от одного дня, а от целой жизни, прожитой в страхе. — Мы правда можем уехать? Далеко-далеко. Где она нас не найдет. Где никто нас не найдет. Где мы будем просто… никем. Двумя людьми, которые любят друг друга.

— Мы сможем все, что захотим, — пообещал он, и в этот момент он верил в это безоговорочно. — Я найду новую работу. На удаленке. Мы купим или арендуем маленький домик. Не здесь. Где-нибудь на юге, у моря. У тебя будет сад. Ты сможешь читать свои книги на веранде, рисовать, гулять босиком по траве и никого не бояться. Никогда.

Они говорили об этом всю вечер, строя воздушные замки из общих надежд, склеивая осколки своего разрушенного будущего в новую, прекрасную мозаику. Они придумывали детали: цвет ставней на том самом домике (голубой, как небо, но не как глаза Селины), породу собаки (большой, добрый золотистый ретривер, который будет валяться на ковре у камина), имена двум детям — мальчику и девочке (Марк и София, самые обычные, самые счастливые имена). Они намеренно придумывали самые простые, самые обыденные, самые земные мечты. Это был их способ борьбы со страхом — создавать будущее, такое яркое и реальное, что в нем не оставалось места ни Виолетте, ни Селине, ни их темным играм.

Они заказали пиццу с двойным сыром и ели ее прямо на кровати, смеясь над крошками на простынях и смотря какой-то глупый, старый комедийный сериал по телевизору с разбитым экраном. И постепенно, очень медленно, лед в их душах начал таять. Напряжение уходило, сменяясь тихой, мирной, почти что обыденной усталостью. Они болтали о ерунде, о книгах, о погоде, и каждый такой простой, ни к чему не обязывающий разговор был кирпичиком в стене их нового, общего мира.

Когда пицца была доедена, а сериал закончился на счастливой ноте, они замолчали. В номере стало тихо, нарушаемой лишь тиканьем старых часов на тумбочке и их собственным дыханием. Лео поймал ее взгляд и увидел в нем уже не страх, не неуверенность, а тихий вопрос. И смиренное, доверчивое ожидание.

Он наклонился и коснулся ее губ своими. Это был не поцелуй страсти, отчаяния или утешения. Это был поцелуй-обещание. Обещание той самой новой жизни, о которой они только что говорили. Обещание верности, защиты и тихого, простого счастья.

Она ответила ему с той же нежностью, положив ладони ему на грудь. Ее пальцы были теплыми и чуть-чуть дрожали, но уже не от страха, а от волнения.

— Ты уверен? — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, ища в них малейшую тень сомнения. — Ты точно хочешь этого? Со мной? Со всей этой… историей, что за мной тянется?

— Я никогда не был так уверен ни в чем в своей жизни, — ответил он абсолютно искренне, и его глаза говорили то же самое. — Я выбираю тебя. Осознанно. Добровольно. Навсегда.

Он снял с нее ночнушку медленно, почти ритуально, и на этот раз в его движениях не было ни спешки, ни отчаяния, ни борьбы за доминирование. Он исследовал ее тело с благоговейным трепетом, как бесценное, хрупкое сокровище, которое ему доверили на хранение. Каждый плавный изгиб, каждую крошечную родинку, каждую веснушку на ее плечах. Он целовал ее закрытые веки, кончик носа, уголки губ, шепча слова любви, которые раньше казались ему пошлыми и банальными, а теперь были единственно верными. Он целовал ее плечи, ключицы, нежно коснулся губами каждой маленькой груди, и она стонала тихо, блаженно, запрокинув голову и отдаваясь ощущениям.

Ее руки тоже не были пассивны. Она ласкала его сильную спину, его плечи, впивалась пальцами в его все еще мокрые волосы, притягивая его к себе. В ее прикосновениях не было прежней робости, только полное доверие и жажда дарить и получать удовольствие. Она изучала его тело с таким же любопытством и нежностью, запоминая шрамы, родинки, строение его кожи.

Их близость была иной, чем все, что было у него раньше. Не было яростного, всепоглощающего огня Селины, не было гипнотического, разрушительного транса Виолетты, где он терял самого себя. Здесь была тихая, глубокая, разгорающаяся постепенно страсть, основанная на взаимном уважении, нежности и настоящей, пронзительной любви. Они не занимались сексом. Они любили друг друга. Всеми клетками своих тел, всеми уголками своих израненных душ. Это было соединение, воссоединение двух половинок, двух одиноких странников, нашедших, наконец, свой дом друг в друге.

Он входил в нее медленно, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру, глядя ей в глаза. И в этих глазах он не видел ни боли, ни подчинения, ни дерзкого вызова. Он видел только любовь, бездонную и безоговорочную, и полное, абсолютное доверие. И это доверие было для него большей наградой, чем любое, самое изощренное мимолетное наслаждение.

Они двигались в унисон, не спеша, находя свой, ни на что не похожий, плавный и волнообразный ритм. Их дыхание смешалось, их сердца бились в одном такте, как будто отбивая новый, общий для них ритм жизни. В этой тихой, почти медитативной близости не было места прошлому и будущему. Был только миг. Только они. Только это соединение, которое ощущалось как возвращение домой после долгой, изматывающей, одинокой дороги. Каждый вздох, каждое прикосновение, каждый поцелуй были клятвой, обетом, который они давали друг другу без слов.

Когда кульминация наступила, она была не взрывной и оглушающей, а глубокой, волнообразной, медленно разливающейся по всему телу теплом, светом и чувством абсолютной, безоговорочной защищенности. Они не кричали, а просто замерли, прижавшись друг к другу так плотно, как только могли, чувствуя, как их тела окончательно перетекают одно в другое, стирая последние, едва уловимые границы между ними.

Они лежали, переплетенные, еще долго после, не желая расставаться даже на миллиметр. Он чувствовал, как ее дыхание выравнивается и становится глубоким, ровным и спокойным. Он поцеловал ее в макушку, вдохнул запах ее шампуня — простого, цветочного, такого знакомого и родного — и закрыл глаза, погружаясь в первый по-настоящему спокойный, глубокий и безмятежный сон за последние несколько месяцев.

Ему снились бескрайние поля цветов под безоблачным небом, теплое солнце на лице и ее рука в его руке.

Его разбудил тихий, но настойчивый звук смс на его телефон, валявшийся на тумбочке. Он поморщился, не желая возвращаться в реальность из теплых, безопасных объятий сна и любимой женщины. Он потянулся за аппаратом слепой рукой, чтобы отключить звук, и его взгляд, затуманенный сном, упал на ярко светящийся экран.

Сообщение было от Селины.

Его сердце на мгновение замерло, а в груди похолодело. Он ожидал угроз, насмешек, проклятий, нового вызова на опасную игру. Он мысленно уже готовился к защите, к тому, чтобы оградить их с Амелией спокойствие от нового вторжения.

Но текст был коротким. Очень коротким. И абсолютно простым. В нем не было ни ее обычной бравады, ни кокетства, ни скрытых смыслов.

«Я все понимаю. Будь счастлив. Прощай.»

Лео замер, смотря на эти три предложения, которые казались ему тяжелее свинца. Он перечитал их несколько раз, не веря своим глазам. В них не было злобы. Не было игры. Не было даже привычной для нее дерзости. В них была… пустота. Тихая, леденящая, бездонная пустота. И окончательность. Это было не «увидимся», не «пока», не «до свидания». Это было «прощай». Навсегда.

Он посмотрел на спящую Амелию. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, освещал ее лицо. Оно было безмятежным, расслабленным, на чуть приоткрытых губах застыла легкая, счастливая улыбка. Она была счастлива. Они были счастливы. Они получили то, о чем мечтали, — тишину, покой, друг друга.

Почему же тогда эти простые слова отозвались в его душе такой пронзительной, ледяной болью? Почему ему показалось, что в тишине комнаты с оглушительным грохотом захлопнулась какая-то дверь, которую уже никогда и никто не откроет? И почему в предрассветной тишине ему почудился отдаленный, одинокий, затихающий вдали рев мотоцикла, словно последний привет из другой, уходящей в небытие жизни?

Он медленно, почти машинально опустил телефон на тумбочку, повернулся к Амелии и притянул ее к себе крепче, инстинктивно пытаясь защититься от внезапно нахлынувшего холода, от ощущения невосполнимой, странной потери. Она во сне пробормотала чтото неразборчивое и прижалась к нему еще теснее, доверчиво уткнувшись носом в его шею.

Но семя тревоги было уже посеяно. Оно легло черной точкой на их первый, такой идеальный и хрупкий день счастья. И Лео, глядя в потолок и слушая ее ровное дыхание, уже знал, что просто так, одним лишь желанием, от этого призрака прошлого им отгородиться не удастся. Слово «прощай», сказанное Селиной, звучало для него как начало чего-то нового. И чего-то очень страшного.