Тройняшки

Глава 17

Следующие несколько часов стали для Лео одним сплошным, размытым кошмаром. Он не помнил, как добрался до больницы. Помнил лишь холодный пластик сиденья такси, запотевшее от его дыхания стекло и безостановочно звонящий телефон — настойчивые, тревожные звонки от Амелии. Он не брал трубку. Он не мог говорить. Он не мог произнести вслух то, что уже знал, то, что разорвало его изнутри.

Больница встретила его ярким, безразличным светом, запахом антисептика и тихим гулом чужой боли. Он, как автомат, прошел к стойке регистрации, назвал имя Селины и услышал в ответ тихий, сочувствующий шепот медсестры и номер палаты в реанимационном отделении.

Длинный, бесконечный коридор, по которому он шел, казался тоннелем, ведущим в самое сердце ада. Каждый его шаг отдавался эхом в пустой голове. Он толкнул тяжелую дверь в палату и замер на пороге.

Там, посреди клубка трубок, проводов и мерцающих аппаратов, лежала она. Селина. Но это была лишь бледная тень той девушки, что взрывала его мир. Ее лицо, обычно такое выразительное, теперь было восковым и неподвижным. Короткие серебряные волосы были растрепаны на подушке, а на виске и щеке проступали ужасающие синяки и ссадины. Веки были закрыты, и сквозь них не проглядывалось и намека на жизнь. Только монотонный писк кардиомонитора подтверждал, что тело еще боролось.

Лео подошел к кровати, его ноги подкашивались. Он смотрел на нее, и не мог соединить в голове образ этой хрупкой, разбитой куклы с той неистовой, полной жизни фурией, что танцевала с ним на крыше. Его взгляд упал на ее руку, лежащую поверх одеяла. Ту самую руку, что так уверенно вела его в танце, так властно касалась его, так сильно сжимала руль мотоцикла. Теперь она была холодной, безвольной, утыканной иглами и катетерами.

Он медленно, почти боясь причинить ей боль, коснулся ее пальцев. Холод кожи заставил его содрогнуться. Он взял ее ладонь в свою, сжал, пытаясь согреть, передать ей хоть каплю своего тепла, своей жизни. Но ее рука оставалась безжизненной и тяжелой.

И тогда слезы, которые он сдерживал все это время, хлынули наружу. Тихие, горькие, бесконечные. Они текли по его лицу и капали на больничную простыню, оставляя темные пятна. Он не сдерживал рыданий. Он плакал над ее сломанной красотой, над ее угасшей силой, над всей той болью, что привела ее к этому краю. Он плакал о том, что не увидел, не понял, не успел. Он плакал от чувства чудовищной, непоправимой вины.

— Прости, — шептал он, сжимая ее холодные пальцы. — Прости меня, Селина. Прости…

Дверь в палату тихо открылась. На пороге стояла Амелия. Она была бледной, испуганной, ее розовые глаза были огромными от ужаса и слез. Она медленно подошла к нему, глядя то на его согбенную спину, то на неподвижное лицо сестры. В ее взгляде не было ревности, не было упрека. Был только шок и бесконечное, всепоглощающее горе.

Она молча обняла его сзади, прижалась щекой к его спине и просто стояла так, деля с ним его боль, его слезы, его отчаяние. Ее присутствие не требовало слов. Оно было просто — тихим, поддерживающим. В этой общей трагедии все их личные сложности, вся ревность и борьба растворились, уступив место простому человеческому состраданию и пониманию, что они теперь — единственные опоры друг для друга в этом рушащемся мире.

— Как?.. — тихо выдохнула она, наконец найдя в себе силы заговорить.

— Не знаю, — его голос был хриплым от слез. — Она… она упала. С балкона.

Амелия закрыла глаза, и по ее лицу потекли слезы. Она не спрашивала, почему. Она, лучше чем кто-либо, знала свою сестру. Знала ее безумную, всепоглощающую натуру, ее неумение проигрывать, ее страх перед обыденностью и тишиной. Для Селины смерть была предпочтительнее поражения. Предпочтительнее жизни в мире, где она не могла иметь того, чего хотела.

— А Виолетта? — прошептала Амелия, озираясь, как будто ожидая увидеть старшую сестру в углу палаты.

— Ее нет, — ответил Лео. — И слава богу.

Они остались вдвоем у постели Селины. Часы тянулись мучительно медленно, разбиваясь на промежутки между пиками монитора и тихими шагами медсестры, заходившей проверить показания. Лео не отпускал руку Селины, словно боялся, что если он ее отпустит, последняя ниточка, связывающая ее с этим миром, оборвется. Он говорил с ней. Тихо, бессвязно, умоляя ее вернуться, обещая все что угодно, вспоминая их моменты вместе — не страстные и безумные, а те, редкие, где сквозь ее маску проглядывало что-то настоящее, уязвимое.

Амелия сидела рядом на жестком стуле, держала его за другую руку и молчала. Она молилась. Просила сил для Селины, для Лео, для себя. Просила, чтобы это кошмар закончился.

Под вечер в палату вошел врач — немолодой мужчина с усталым, серьезным лицом и умными, печальными глазами за очками. Он молча изучил графики на мониторах, проверил зрачки Селины, которые не реагировали на свет.

— Вы родственники? — тихо спросил он, наконец повернувшись к ним.

— Я… ее сестра, — тихо сказала Амелия.

— А я… друг, — голос Лео сорвался.

Врач кивнул, его взгляд скользнул по их спутанным, заплаканным лицам.

— Мне нужно поговорить с вами. Пройдемте, пожалуйста.

Они вышли в коридор, и врач закрыл за собой дверь в палату, оставив Селину наедине с машинами.

— Как она? — сорвалось с губ Лео, хотя он по глазам врача уже все понимал.

Доктор тяжело вздохнул, снял очки и протер их краем халата.

— Физически… стабильно. Переломы, ушибы, сотрясение… все это тяжело, но не смертельно. Тело молодое, сильное, оно будет бороться.

Он сделал паузу, надел очки и посмотрел на них прямо, его взгляд стал еще более безжалостно-печальным.

— Но дело не в теле. Падение было с очень большой высоты. Мозг… — он снова запнулся, подбирая слова, которые не ранят, но таких слов не существовало. — Мозг получил несовместимые с жизнью повреждения. Произошло тотальное отмирание коры головного мозга. То, что поддерживает ее тело живым — это аппараты. Они дышат за нее, качают кровь… Но ее… ее самой там уже нет.

В коридоре повисла гробовая тишина. Лео чувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Амелия тихо вскрикнула и вцепилась ему в руку.

— Что… что это значит? — прошептал Лео, уже зная ответ.

— Это значит, что шансов на восстановление нет, — сказал врач мягко, но твердо. — Нулевых. Мозг мертв. Она никогда не придет в сознание. Не будет дышать самостоятельно. Не будет себя осознавать. Это то, что мы называем «смертью мозга». Тело может существовать в таком состоянии какое-то время… недели, месяцы, иногда годы… но это не жизнь. Это существование машины.

Слова врача падали на них словно удары молота. «Мозг мертв». «Несовместимые с жизнью повреждения». «Нулевые шансы». Каждое слово было гвоздем в крышку ее гроба.

— Нет… — выдохнул Лео, качая головой. — Не может быть… Вы должны что-то сделать! Операция, лечение…

— Молодой человек, — голос врача прозвучал с безжалостной, профессиональной твердостью. — Я понимаю ваше состояние. Но это необратимо. Медицина здесь бессильна. Мы можем только поддерживать вегетативные функции. И рано или поздно тело все равно остановится.

Он помолчал, давая им осознать услышанное.

— Вам нужно будет принять решение. О том, как долго продолжать эту поддержку.

С этими словами он кивнул им и ушел, оставив их одних в холодном, ярко освещенном коридоре с этим страшным, невыносимым выбором.

Лео прислонился к стене и съехал по ней на пол. Он снова плакал, но теперь уже беззвучно, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Амелия опустилась рядом с ним, обняла его и прижалась к нему. Они сидели так на холодном кафеле, два потерянных, сломленных человека, в то время как за дверью палаты медленно угасала третья.

Их связь, и без того прочная, в этот момент сплелась еще теснее, скрепленная общей болью, общим горем и страшной ответственностью, которая теперь легла на их плечи. Они потеряли Селину. Но в этой потере они обрели друг друга — не как влюбленные, а как союзники, как единственные люди, способные понять глубину этой трагедии.

Им предстояло сделать самый трудный выбор в жизни. Выбор между надеждой, которой не было, и милосердием, которое казалось предательством. И они должны были сделать его вместе.