Тройняшки

Глава 16

Предрассветный покой был обманчив. Лео лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, в то время как Амелия спала, безмятежно устроившись на его груди. Ее дыхание было ровным и глубоким, тепло ее тела согревало его, но внутри него самого зияла ледяная пустота. Слова Селины — «Прощай» — висели в тишине, как ядовитый туман, отравляя каждый вдох. Это было не просто сообщение. Это был приговор. И надгробная плита на всем, что было между ними, каким бы безумным, опасным и запутанным оно ни было.

Он пытался убедить себя, что это хорошо. Что это конец. Что Селина, наконец, освободила их обоих, приняла его выбор и ушла, хлопнув дверью с присущим ей драматизмом. Но его инстинкты, обостренные последними месяцами жизни на грани, кричали об обратном. В ее послании не было театральности. Была лишь окончательная, безжизненная тишина.

Он осторожно, чтобы не разбудить Амелию, высвободился из ее объятий, накрыл ее одеялом и вышел в основную комнату. Сумрачный серый свет зари едва освещал убогий интерьер. Он взял телефон. Его пальцы сами собой набрали номер Селины. Он слушал длинные, монотонные гудки, пока на том конце не ответил безразличный голос автоответчика: «Абонент временно недоступен…»

Он сбросил и набрал снова. И снова. Результат был тот же. Каждый последующий гудок отдавался в его виске болезненным ударом. Он послал ей сообщение: «Селина, выйди на связь. Пожалуйста». Сообщение ушло, но даже галочки о прочтении не появилось.

Тревога, смутная и тяжелая, начала сжимать его грудь, мешая дышать. Он подошел к окну, отдернул занавеску. Улица была пустынна. Ни машин, ни людей. Только мусор, гоняемый утренним ветром. Но эта тишина была неестественной. Зловещей.

В памяти всплыли обрывки их последних встреч. Ее отчаянная, почти истеричная энергия на крыше. Ее глаза, в которых плескалась не только страсть, но и бездонная, тщательно скрываемая тоска. Ее слова: «Я всегда буду твоим самым ярким воспоминанием». Тогда они показались ему вызовом. Теперь же они звучали как предсмертная записка.

«Нет, — попытался он отогнать от себя навязчивую мысль. — Она не такая. Она сильная. Она справится. Она просто уехала, сорвалась с места, как всегда…»

Но другая часть его, та, что узнала ее гораздо глубже, шептала, что для такой, как Селина, не существовало полумер. Все или ничего. Весь мир или небытие. Она не умела жить вполсилы, любить вполсердца, проигрывать с достоинством. Ее стихия — это максимализм, доведенный до абсолюта.

Он быстро оделся, движения его были резкими, порывистыми. Он должен был убедиться. Должен был увидеть ее, услышать ее хриплый смех, получить от нее пощечину за свои глупые cтрахи. Он оставил Амелии записку, что вышел ненадолго, и выскользнул из номера.

Утро было холодным и влажным. Он сел в машину и рванул с места, не думая о правилах, о светофорах, о чем бы то ни было. Город просыпался, но для Лео он оставался декорацией, размытой пятнами за окном. Он видел перед собой только один образ — ее образ.

И память, коварная и беспощадная, принялась прокручивать ему все их недолгое, бурное прошлое.

Фестиваль огней. Ослепительные гирлянды, грохочущая музыка, толпа. И она — вспышка голубого света в центре этого хаоса. Ее дерзкая ухмылка, ее уверенные руки, тянущие его в пляс. Ее тело, движущееся в ритме, который был вызовом всему миру. Как он тогда испугался этой свободы! И как безумно хотел ей обладать.

Ее смех. Звонкий, беззаботный, чуть хриплый. Он раздавался у него в ушах, такой реальный, что он на мгновение отвел взгляд с дороги, ожидая увидеть ее на пассажирском сиденье.

Спортзал. Запах пота и ее духов. Ее насмешки, которые заставляли его злиться и стараться еще больше. Ее руки на его теле — сильные, требовательные, знающие, чего они хотят. И та пытка в раздевалке, когда она доводила его до края и не давала сорваться, заставляя терять контроль и стыдиться этого, и жаждать этого снова.

Пляж. Ночь, океан, песок на коже. Ее дикий, неистовый крик, сливающийся с ревом волн. Ее вкус — соль и мята. Ее объятия, такие цепкие, такие отчайные, словно она пыталась впитать его в себя, чтобы хватило на вечность.

И крыша. Высота, от которой кружилась голова. Ее глаза, полные слез и безумия, и ее слова: «Запомни меня такой». Он запомнил. Запомнил каждую деталь. И теперь эти воспоминания вонзались в него, как осколки стекла, причиняя острую, почти физическую боль. Они были такими яркими, такими живыми. И такими окончательными.

Он мчался по ее адресу, и с каждым поворотом, с каждым приближающимся кварталом тяжесть на его сердце становилась все невыносимее. Он уже не надеялся. Он боялся. Боялся того, что найдет.

Ее дом — современный, стильный лофт в модном районе. Он всегда поражал контрастом с ее дикой натурой — здесь все было выдержано в минималистичном, почти стерильном стиле. Он запарковался в полутора кварталах, не в силах подъехать ближе, и побежал пешком, сердце выскакивало из груди.

И тогда он увидел их.

У подъезда, возле которого обычно ни души, сейчас клубилась толпа. Люди в домашних халатах, с любопытством и ужасом вытягивавшие шеи. Две машины скорой помощи, мигающие красными огнями, но без сирен, работавших в тихом режиме. И черный, строгий автомобиль полиции.

Воздух звенел от приглушенных разговоров, шепота, полного ужасных догадок.

Лео замер на краю толпы, не в силах сделать ни шагу вперед. Его ноги стали ватными, в ушах зашумело. Он пытался разглядеть что-то сквозь головы людей, понять, что происходит, но его сознание отказывалось воспринимать реальность.

Кто-то из толпы, пожилая женщина, обернулась и увидела его бледное, искаженное ужасом лицо.

— Молодой человек, вы не из этого дома? — спросила она с жалостью в голосе.

Он не смог ответить, лишь беззвучно пошевелил губами.

— Ужас-то какой, — покачала головой женщина, понизив голос до конспиративного шепота. — Девушка одна жила, молодая, красивая… Говорят, с балкона… С самого верхнего этажа…

Ее слова долетели до него как сквозь толщу воды. Они не складывались в смысл. Они были просто набором звуков, которые больно били по барабанным перепонкам.

С балкона… С самого верхнего этажа…

Перед его глазами всплыл образ. Селина. Стоящая на своем балконе в голубом халате. Глядящая вниз на огни города. Такая одинокая. Такая потерянная. И такая… решительная.

Его сердце не замерло. Оно просто остановилось. На мгновение мир перестал существовать. Звуки стихли, краски померкли. Он стоял, не дыша, не думая, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего, леденящего душу ужаса.

Потом кто-то из медиков вынес из подъезда на носилках что-то длинное, накрытое плотным черным пластиком. Нечто безвозвратное и окончательное.

И в этот момент Лео понял. Понял цену его счастья. Понял, что значит слово «прощай» в устах Селины.

Он отшатнулся от толпы, споткнулся и прислонился к холодной стене ближайшего дома. Его вырвало. Судорожно, болезненно, на холодный асфальт. Слезы текли по его лицу сами собой, смешиваясь с желчью и слюной.

Он проиграл. Они все проиграли. И его выбор, его тихое счастье с Амелией, было куплено ценой, которую он никогда не был готов заплатить. Голубая вспышка, которая ворвалась в его жизнь, погасла. Навсегда. И виноват в этом был он.