Тройняшки

Глава 18

Недели, последовавшие за тем страшным днем, слились в одно сплошное, серое, безвоздушное пространство. Время в больничной палате текло иначе — его отсчитывали не часы и минуты, а монотонный писк мониторов, смены медперсонала, регулярные процедуры. Лео и Амелия стали постоянными обитателями этого стерильного чистилища. Они дежурили у постели Селины посменно, но чаще — вместе, молча сидя по разные стороны кровати, держа ее безжизненные руки в своих.

Они говорили с ней, читали ей вслух — Лео иногда технические статьи, которые пытался осилить для работы, Амелия — ее любимые стихи, те самые, что были у нее с собой в кафе в день их первой встречи. Они включали музыку — дерзкий, агрессивный электро-поп, который она так любила, и он странно, жутко контрастировал с неподвижностью ее тела и тишиной палаты. Они делали все, чтобы хоть как-то нарушить леденящую душу тишину ее ухода, чтобы убедить самих себя, что они что-то делают, что еще не все потеряно.

Но каждый день, каждый час лишь подтверждал слова врача. Селина не возвращалась. Ее грудь поднималась и опускалась только благодаря аппарату ИВЛ. Ее сердце билось в ритме, задаваемом кардиостимулятором. Ее прекрасное, выразительное лицо оставалось маской, на которой не отражалось ничего. Ни боли, ни снов, ни осознания их присутствия.

Они ждали Виолетту. Готовились к ее появлению — к ярости, к обвинениям, к новым угрозам. Но Виолетта не приходила. Казалось, она растворилась в воздухе. Позже, через знакомых, они узнали, что она спешно продала свой магазин и бесследно исчезла из города. Чувство вины, должно быть, оказалось сильнее ее властности, сильнее ее магии. Осознание того, что ее темные игры привели к гибели ее же сестры, сломало ее, заставило бежать от самой себя. В каком-то смысле Селина забрала ее с собой.

Эта новость не принесла облегчения. Лишь добавила в и без того тяжелую атмосферу ощущение полного, окончательного краха. Три сестры. Три судьбы. И теперь лишь одна из них оставалась жива.

По вечерам, возвращаясь в свою новую, снятую на скорую руку маленькую квартирку, Лео и Амелия пытались строить подобие жизни. Они готовили еду, смотрели фильмы, пытались говорить о будущем. Но тень Селины витала между ними, в каждой паузе, в каждом взгляде. Их любовь, такая яркая и полная надежд всего несколько недель назад, теперь стала тихой, печальной, осторожной.

Их близкость изменилась. В ней не было прежней страсти, нетерпения, радостного открытия. Теперь это был тихий, медленный ритуал, в котором они искали не наслаждения, а утешения, подтверждения, что они еще живы, что они еще вместе, что они могут согреть друг друга в этом холодном мире. Их объятия были крепкими, почти отчаянными, их поцелуи — горькими от непролитых слез. Они любили друг друга, но их любовь была окрашена общей болью и чувством огромной, неизбывной потери. В этих тихих, печальных соединениях они искали надежду и силы жить дальше.

Однажды вечером, вернувшись из больницы, они сидели за кухонным столом, и не могли есть. Тишина между ними была тяжелой, насыщенной тем решением, которое они оба оттягивали, но которое уже витало в воздухе, неизбежное, как приговор.

— Мы не можем продолжать это, — тихо сказала Амелия, не поднимая глаз от тарелки. — Это неправильно.

Лео молча кивнул. Он знал, о чем она. Они оба это знали. Поддерживать существование пустой оболочки, игрушки в руках аппаратов — это было не продлением жизни, а издевательством над памятью о той яркой, неистовой Селине, которую они знали. Это было эгоизмом. Попыткой отсрочить свою собственную боль, свою вину.

— Она бы ненавидела это, — добавила Амелия, и ее голос дрогнул. — Она бы кричала, ругалась, требовала выключить это немедленно. Она никогда не хотела быть слабой. Никогда не хотела быть обузой.

Лео снова кивнул, сжимая ее руку. Он представил себе Селину — ее гордую, дерзкую ухмылку, ее презрительный взгляд на все эти трубки и провода. Она бы действительно ненавидела это. Для нее жизнь была движением, скоростью, страстью. Не этим растительным, унизительным существованием.

На следующее утро они пришли в больницу вместе. Рука об руку. Их лица были бледными, но решительными. Они попросили встречи с лечащим врачом.

Они сидели в его кабинете, и Лео, держа руку Амелии в своей, тихо, но четко произнес:

— Мы приняли решение. Мы хотим прекратить поддерживающую терапию.

Врач молча кивнул. Он не стал их отговаривать. Он видел эту ситуацию слишком часто и знал, что это — единственный акт милосердия, который оставался в их силах.

Процедуру назначили на тот же день. Им дали время побыть с ней наедине.

Они вошли в палату. Все было как обычно: писк аппаратов, стерильный запах, неподвижная фигура на кровати. Но теперь на них давило осознание того, что это — в последний раз.

Лео подошел к Селине, наклонился и поцеловал ее в лоб. Он прошептал ей на ухо то, что не успел сказать при жизни: «Прости. Спасибо за все. За каждый момент. Ты была самой яркой вспышкой в моей жизни».

Амелия обняла сестру, прижалась щекой к ее холодной щеке и пропела ту самую колыбельную, которую их мать пела им в детстве, когда они были маленькими и неразлучными тройняшками.

Потом они дали знак врачу.

Медсестра мягко, с профессиональным состраданием, отсоединила трубки, выключила аппараты. Мониторы один за другим замолкли. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной.

Они стояли, держась за руки, и смотрели, как ее грудь совершает последние, самостоятельные, прерывистые движения. И затем замирает окончательно.

Тишина. Абсолютная и бесповоротная.

Голубая вспышка погасла. Окончательно. Они подарили ей последнюю свободу — свободу от боли, от страданий, от собственного тела. И это был самый тяжелый и самый любящий поступок, который они могли для нее совершить.