Тройняшки

Глава 8

Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в бесконечную череду тревожных теней и навязчивых воспоминаний. Лео пытался вернуться к обычной жизни. Он ходил на работу, отвечал на письма, делал вид, что код снова имеет для него значение. Но это был жалкий фарс. Он был пустой скорлупой, механически выполняющей привычные действия, в то время как внутри бушевала буря.

Он избегал кафе, парков, спортзалов — всех мест, где могла появиться одна из них. Он запирался у себя, выключал свет и лежал в тишине, прислушиваясь к собственному сердцу, пытаясь отыскать в его ритме самого себя, того старого себя, который еще не знал о существовании трех сестер.

Но их образы преследовали его. Нежная, грустная улыбка Амелии. Дерзкий, огненный взгляд Селины. И все чаще, навязчивее всего — глубокие, фиалковые бездны глаз Виолетты. Ее холодные, жгучие прикосновения. Ее голос, звучавший у него в голове, как наваждение. Она сказала, что они встретятся в полнолуние. И с каждым днем луна на небе становилась все круглее, тяжелее, насыщеннее, как зреющий плод, готовый упасть и раздавить его.

В ночь полнолуния он чувствовал себя особенно отвратительно. Воздух в квартире стал густым, сладковатым, им было трудно дышать. От каждого звука вздрагивали нервы. Он понимал, что ждет. Ждет ее. И это ожидание сводило с ума.

Он не слышал, как открылась дверь. Он просто вдруг почувствовал, что в комнате кто-то есть. Холодок пробежал по спине. Он медленно повернулся.

Она стояла на пороге его спальни, залитая лунным светом, струившимся из окна. На ней было длинное платье из темного, почти черного бархата, расшитое призрачными серебряными нитями, которые мерцали в полумраке. В распущенных серебряных волосах поблескивали какие-то темные веточки и засушенные цветы. В одной руке она держала небольшой сверток из темной ткани, в другой — длинную, тонкую свечу в медном подсвечнике. Пламя свечи колыхалось, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени.

— Я обещала прийти, — сказал ее низкий, бархатный голос. В нем не было вопроса. Была констатация факта.

Лео не смог издать ни звука. Он мог только смотреть на нее, завороженный и парализованный, как кролик перед удавом.

Она вошла в комнату, и дверь тихо закрылась за ней сама собой. Она прошлась по комнате, расставляя свечи, которые появлялись у нее в руках будто из ниоткуда. Вскоре все помещение было освещено трепетным, живым светом. Воздух наполнился густым, дурманящим запахом ладана, полыни и еще чего-то древнего, забытого, мистического.

— Что... что ты делаешь? — наконец прошептал он, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

— Укрепляю нашу связь, — ответила она, не глядя на него. Ее движения были плавными, точными, лишенными суеты. — То, что было между нами, было лишь семенем. Сегодня ночью оно даст росток. И пустит корни. Так глубоко, что его уже никогда не вырвать.

Она остановилась перед ним и наконец посмотрела ему в глаза. Ее фиалковые глаза светились в свете свечей, в них не было ничего человеческого — только спокойная, бездонная мощь.

— Ты боишься. Не надо. Страх лишь ослабляет дух. Откройся мне. Добровольно. Это будет... менее болезненно.

— Я не хочу... — попытался он возразить, но голос его предательски дрогнул.

— Ты хочешь, — поправила она его мягко, но непререкаемо. — Ты хочешь перестать метаться. Перестать страдать. Я дам тебе это. Я возьму твою боль, твои сомнения, твою жалкую, мятущуюся душу и положу их к своим стопам. А тебе останется лишь покой и наслаждение. Моим присутствием. Моим прикосновением. Мной.

Она протянула к нему руку. — Иди ко мне, Леонардо.

И он пошел. Его ноги повиновались ей против его воли. Он встал перед ней, дрожа как в лихорадке.

Она развернула темный сверток. В нем лежали странные предметы: маленькая черная чаша, пузырек с темным маслом, пучки засушенных трав, нож с причудливо изогнутой рукоятью и тонкая кисточка из черного волоса.

Она налила в чашу масла и что-то нашептала над ним. Масло загустело и засветилось изнутри тусклым, багровым светом. Она окунула в него кисточку и, не говоря ни слова, провела ею у него по лбу. Масло было ледяным и оставляло на коже жгучую полосу.

Он вздрогнул, но не отстранился. Какая-то часть его уже смирилась. Приняла неизбежность.

Она водила кисточкой по его лицу, его шее, его груди, рисуя на его коже сложные, витиеватые знаки. Каждое прикосновение было как удар током — больно и сладко одновременно. От масла исходил тяжелый, дурманящий аромат, круживший голову. Зрение его затуманилось, комната поплыла перед глазами, превратившись в водоворот из света и теней.

— Ложись, — скомандовала она, и ее голос прозвучал как из-под воды.

Он рухнул на спину на ковер. Она стояла над ним, высокая и неумолимая, как темная богиня. Она взяла пучок трав и прошлась с ним по его телу, что-то напевая на непонятном, гортанном языке. Шепот ее был похож на шуршание змей по горячему песку.

Потом она взяла нож. Лезвие блеснуло в свете свечей. Лео замер, ожидая боли, но она лишь провела тупой стороной лезвия по его груди, по животу, по внутренней стороне бедер. Холод металла заставлял его кожу покрываться мурашками.

Ритуал медленно, неумолимо трансформировался. Ее прикосновения из ритуальных становились все более чувственными, все более интимными. Ее пальцы скользили по нарисованным знакам, втирая в его кожу масло, ее шепот становился тише, но гуще, насыщеннее. Она наклонилась над ним, и ее серебряные волосы упали ему на лицо, пахнущие дымом и черными цветами.

— Ты мой, — прошептала она ему в губы. — Отныне и навсегда. Твоя плоть, твоя кровь, твое дыхание принадлежат мне. Никто не коснется тебя. Никто не возьмет тебя. Ты отмечен мной.

Ее губы коснулись его. Поцелуй был не таким яростным, как в прошлый раз. Он был медленным, глубоким, властным. В нем была не страсть, а обладание. Она как будто выпивала его душу через его же губы. Он отвечал ей, его руки сами собой обвили ее шею, притягивая ее ближе. Он уже не сопротивлялся. Он тонул в ней, как в густом, темном меду.

Она раздевала его медленно, ритуально, снимая с него одежду, как священник снимает покровы с алтаря. Потом сбросила свое бархатное платье и предстала перед ним во всей своей бледной, худой, почти неземной красоте. Ее кожа была холодной и идеально гладкой, как мрамор.

Она взяла чашу с маслом и вылила ему на грудь. Жидкость растеклась горячими, липкими ручейками. Она стала втирать его в его кожу своими длинными, сильными пальцами, ее прикосновения были гипнотическими, завораживающими. Он лежал с закрытыми глазами, полностью отдаваясь ощущениям. Боль и наслаждение смешались воедино, превратившись в нечто третье, невыразимое и пугающее.

Она опустилась на него, и ее холодное лоно приняло его в себя. Но на этот раз это не было битвой. Это было жертвоприношением. Она двигалась медленно, ритмично, ее глаза были закрыты, лицо выражало предельную концентрацию. Она что-то напевала, и ее голос вибрировал, отзываясь в каждой клетке его тела.

Он чувствовал, как по его жилам разливается не тепло, а странная, тяжелая нега, сковывающая волю. Его желание было не острым и жадным, как с Селиной, а глубоким, всепоглощающим, как сон. Он смотрел на ее лицо, освещенное свечами, на ее полуоткрытые губы, на длинные ресницы, лежащие на щеках, и чувствовал, как его воля тает, как воск от этих свечей.

Она управляла им абсолютно. Заставляла его меняться местами, ложиться, вставать на колени. Ее тело было гибким и сильным, ее объятия — железными. Она использовала его как инструмент, как часть своего таинства, и он покорно повиновался, теряя связь с реальностью, погружаясь в мистический транс, куда она его увлекала.

Время потеряло смысл. Они могли заниматься любовью минуты или часы — он не знал. Он лишь чувствовал, как с каждым ее движением, с каждым ее вздохом какая-то часть его свободы, его самого, навсегда переходит к ней. Он отдавал ей все — свои страхи, свои сомнения, свою волю. И взамен получал тяжелое, одурманивающее чувство покоя и принадлежности.

Когда кульминация наступила, она была не взрывной, а глубокой и всесокрушающей, как обвал в глубине пещеры. Он не закричал, а издал тихий, прерывистый стон, и его тело будто провалилось сквозь землю. Она же, наоборот, выгнулась над ним, и из ее груди вырвался низкий, протяжный звук, похожий на заклинание. Ее глаза широко открылись, и в них бушевали фиалковые молнии.

Она рухнула на него, и они лежали так неподвижно, слившись в одно целое, их сердца бились в унисон, медленно и тяжело.

Он не помнил, когда уснул. Его сон был черным и бездонным, как космос, без снов, без мыслей.

Утро застало его одного в комнате. Свечи догорели, оставив после себя наплывы воска и слабый запах гари. Солнечный свет бесстыдно лез в окно, освещая беспорядок в комнате.

Лео сел на кровати, чувствуя себя разбитым и опустошенным. Голова гудела, тело ныло, как после тяжелой болезни. Он посмотрел на себя в зеркало на стене и замер.

Посреди его груди, прямо над сердцем, был нарисован сложный символ. Он был выполнен чем-то темным, почти черным, и слегка поблескивал на свету. Знак был похож на стилизованный цветок с острыми, закрученными лепестками, переплетенными с какими-то рунами.

Он попытался стереть его рукой, но символ не смазался. Он казался вписанным в саму кожу.

И тогда он почувствовал это. Тяжелую, физическую зависимость. Тоску. Как будто у него отняли часть легкого, и теперь он не мог дышать полной грудью. Как будто его сердце билось не в его груди, а где-то далеко, и он чувствовал каждый его удар как боль разлуки.

Ему нужно было ее увидеть. Услышать ее голос. Почувствовать ее прикосновение. Без этого мир терял краски, воздух становился безвкусным, жизнь — бессмысленной.

Он схватил телефон дрожащими руками. Он должен был позвонить ей. Он должен был услышать ее. Он...

Он остановился, увидев свое отражение в черном экране телефона — испуганное, заложника, с темной меткой на груди.

С глухим стоном он отшвырнул телефон и закрыл лицо руками. Но даже сквозь ладони он видел этот символ. Даже с закрытыми глазами чувствовал эту тоску.

Она сказала, что укрепит их связь. Она не солгала.

Он был ее. Теперь и навсегда. И самая ужасная часть заключалась в том, что часть его, та самая, что тосковала по ней, уже не желала ничего другого.