Уральский следопыт, 1979-01

«На добрую намять…»

Зоряна РЬIМАРЕНКО

Автограф учителя

Педагогический стаж Ольги Арсеньевны Шеиной – ровно полвека. Она стала учительницей еще перед революцией – в 1916 году. Больше шести десятков лет хранится у Ольги Арсеньевны редкая бажовская фотография. Совсем молодой еще Павел Петрович, с темной шелковистой бородкой и грустными добрыми глазами… На обороте надпись: «Семеновой О. на добрую память о бывшем учителе. Пав. Бажов. 1914 г.» Семенова – это девичья фамилия Ольги Арсеньевны – познакомилась с Бажовым, когда была еще ребенком. Вот ее воспоминания:

«Павел Петрович жил в четырех кварталах от нашего дома и всегда ходил на работу в духовное училище по нашей улице – это улица Степана Разина, а тогда называлась Спасской.

По утрам я оставалась дома с бабушкой, и мы с ней любили смотреть в окно, наблюдали, кто идет да что везут. Помню, только сядем у окна после утреннего чая, а бабушка и говорит: «Вот сейчас пойдет Павел Петрович в свое училище учить мальчиков…» И верно, проходит несколько минут, и уже слышно, как стучит по тротуару его тросточка. Я высовывалась из окна и громко здоровалась. Павел Петрович поворачивался и глуховатым своим баском отвечал мне: «Здравствуйте здравствуйте». Это утреннее приветствие вошло уже в привычку.

Павел Петрович часто заходил в наш двор. У нас во флигеле жили тетя Маша и дядя Вася (Мария Петровна и Василий Антонович Чистяковы). Не знаю, были ли они ему родственники или просто знакомые – они из Полевского приехали, но Павел Петрович их часто навещал Я любила открывать ему ворота Он бывало, улыбнется, потреплет меня по плечу, даст конфетку…

Через несколько лет я поступила в женское епархиальное училище, куда к тому времени из екатеринбургского духовного училища перешел Павел Петрович. Несколько лет он был моим учителем по русскому языку. Объяснял урок Павел Петрович очень просто, доступно, так то, мне кажется, самый бестолковый ученик мог понять. Он был очень строгим и требовательным, хотя никогда не повышал голоса. Когда он был на нас сердит, чем-то недоволен, он просто хмурился

Однажды Павел Петрович меня очень долго не спрашивал, а потом вызвал, уже в конце четверти: «Ну что вы знаете?» Я говорю: «Все Павел Петрович». Он нахмурился, сердито, посмотрел на меня из-под бровей: «Садитесь и помните, что человек все знать не может». Я взяла дневник, Подошла к Павлу Петровичу и попросила поставить мне единицу. Бажов посмотрел, какая я стою расстроенная, вся пионовая, улыбнулся добрейшей своей улыбкой и говорит: «Материал-то вы знаете, я уверен, но не надо иметь столько самомнения…

Уже в то время, в годы преподавания в епархиальном училище, Павел Петрович очень любил фольклор. Когда мы расставались с ним перед каникулами, он всегда говорил: «Ну, теперь клеенчатую тетрадь в карман, карандаши надо собирать, записывать все интересное, что услышите».

Из русских писателей Бажов больше всего ценил Пушкина, Чехова и Толстого. И у нас всех сколько я знаю своих соучениц, Пушкин, Чехов, Толстой – выше всего на свете. Павел Петрович очень любил поэзию, стихи, главным образом, те, в которых чувствуется русская простота. Терпеть не мог всякую красивость и в литературе, и в жизни. Бывало, отвечаешь ему урок, а он скажет: «Ой, как это заумно! Можно бы покороче и пояснее».

Один раз он пришел в класс и принес пачку цветных открыток. Раздал всем и говорит: «Ну-ка, попробуем перо. Напишите стихотворение в прозе…»

Как сейчас вижу перед собой открытку, которая мне досталась – ручеек течет, лес, вечерняя заря, и девушка стоит возле дерева. Я назвала свое сочинение «Весенние грёзы» (подражание Тургеневу). До сих пор помню дословно и это свое «творение» и рецензию Павла Петровича: «Написано с настроением и вполне литературно, но очень заметна наклонность к цветистой фразе. Не забывайте, что красота в простоте…»

Когда я сама стала преподавать в школе, то часто вспоминала Павла Петровича как он нас учил, как прививал любовь к живому русскому слову, какие яркие выразительные примеры приводил они врезались в память на всю жизнь.

Нас, «епархиалок», осталось уже совсем немного. Когда мы собираемся, то всегда с благодарной сердечностью вспоминаем нашего учителя, рассматриваем старую фотографию с его автографом.

Однажды наша классная дама сказала, что Павел Петрович уезжает из Екатеринбурга в Камышлов. Трудно передать, как мы все были опечалены без Павла Петровича как – то даже не мыслилась наша жизнь. И вот он провел последний урок. Много тут было слез. Мы провожали его до раздевалки, и Павел Петрович пообещал еще зайти перед отъездом.

Мы подумали: как хорошо, если бы у каждой из нас на память о Павле Петровиче осталась его фотография с автографом. В запасе у нас было еще несколько дней, и мы отправились на улицу Златоустовскую, 22, в фотографию Введенского. У него там хранились негативы. Мы выбрали один и заказали снимки Павла Петровича. Перед отъездом в Камышлов Бажов зашел к нам в класс и каждой ученице подписал свою фотографию. Было это в 1914 году…»

«Свое обещание выполнила»

В библиотеке дома-музея П. П Бажова среди книг, подаренных писателю, стоит тоненький сборничек Оксаны Иваненко, изданный в 1943 году: «Дорогому Павлу Петровичу на память об авторе (чтоб его, этого автора, быстрее отнесло домой, на Украину, правда? Оксана.)»

В том же 1943 году, в апреле, Оксана Иваненко, как пишет в своих воспоминаниях Л. Скорино, выступала на бажовском вечере со стихами, посвященными Павлу Петровичу. Стихов этих до сих пор нигде встречать не доводилось. Были ли они где-нибудь опубликованы? Я спросила об этом Оксану Дмитриевну а получила от нее из Киева письмо с воспоминаниями о Бажове.

«Павел Петрович исключительно тепло относился ко мне и моим детям, когда я очутилась в эвакуации в Свердловске. Муж был с первых дней на фронте, кроме одного письма с адресом полевой почты я ничего не получила за все время, и только после войны получила похоронку, уже в Киеве… В Свердловске со мной были четырехмесячный сын, дочка 14 лет и старик-отец. Он умер в начале 1943 года. Павел Петрович и его жена все переживали со мной. Я только перед Павлом Петровичем не стеснялась плакать… Обычно перед праздниками, когда особенно было тяжело, приду к нему в кабинет, молчу и плачу, а он только говорит своим уральским говором: «Ну, не ревите, не ревите…» Он меня называл Живушкой. Ему нравилось, что я в Свердловске много работаю, много пишу. В Свердловске вышли мои книги «Волки», «Почта пришла», «Они встретятся». С Павлом Петровичем я часто выступала в госпиталях, все время работала на радио.

Перед самым отъездом из Свердловска с группой писателей мы ездили выступать в Тагил, и Павел Петрович так хотел, чтобы я побольше увидела, так много мне рассказывал об Урале! Прощались мы трогательно, конечно, я была у них дома. Павел Петрович только жалел, что в этот последний раз я не привела парнишечку, который вырос уже, – всегда тянулся к нему и которого называли «запорожцем за Уралом»…

С Павлом Петровичем я еще встречалась в Москве, на конференции защитников мира. Он мне подарил свою книгу в роскошном издании мы и раньше с ним всегда обменивались книгами. О своей жизни на Урале я писала в повести «Родные дети», которую тоже послала Бажову. (Оксана Дмитриевна ошиблась. На русском языке книга «Родные дети» вышла только в 1953 году, и Павел Петрович не смог уже прочитать тех добрых слов, которые написала о нем украинская писательница…). Я читала его сказ о девушке, которая наперекор всему ждет пропавшего мастера Данилу и работает вместо него, и мне казалось, что он нарочно подарил мне эту свою книгу, чтобы я ждала, верила, работала… Дорогой наш «уральский дед»… Ему так хотелось, чтобы я полюбила суровую красу этих гор, узнала жизнь заводов, подружилась с тамошними людьми…

Из-за тысячи дел и болезней я не успела написать о дорогом Павле Петровиче в юбилейный сборник, но все-таки в моем переводе несколько раз переиздавались на Украине его чудесная «Малахитовая шкатулка», отдельные произведения для детей. Так что свое обещание ему самому я выполнила. А обещание было дано на его вечере в Свердловске, в 1943 году, Вот оно, я помню его наизусть всегда:

Где-то далеко родная наша

Хата

Синее небо и певучая роща,

И не так легко полюбить

Этот строгий суровый край.

Но мне, наверное, повезло

Смилостивилась хозяйка гор,

приветливо

Сказочные клады сразу

открыла,

Показала шкатулку

малахитовую…

Выберу я из шкатулки бусы,

Полюбуюсь кладом тем,

Повезу к себе на Украину,

Про Урал напомню сыну,

Про Урал, наш верный

побратим».

(Подстрочный перевод)

…К юбилею Бажова в Киеве готовится подарочное издание «Малахитовой шкатулки» в переводе Оксаны Иваненко.

«От читателя-фронтовика»

В один из зимних дней в начале 1944 года почтальон вручил Бажову объемистый пакет. Павел Петрович взглянул на обратный адрес полевая почта 75655-А. За два с лишним военных года он привык к письмам с фронта. Солдаты писали, что идут с его сказами в бой, что считают старого уральского сказочника почетным гвардейцем. Часто фронтовики просили Бажова прислать им «Малахитовую шкатулку».

Павел Петрович развернул бандероль и можно себе представить его удивление в пакете оказалась его собственная книга «Бойцы первого призыва» очерки об истории полка «Красных Орлов», изданные в 1934 году. Все объяснила надпись, занимавшая целую страницу:

«Автору этой книги, писателю Бажову от читателя-фронтовика Цыпина Г. И.

Обычно принято, что авторы дарят книги своим читателям. Но данный случай пусть будет исключением, которое вполне мотивировано создавшейся обстановкой… Я коренной уралец, Ваш постоянный читатель, Вдруг сюда, на передовую, попадает эта Ваша книга. Сколько родного, теплого принесла она с собой ко мне на фронт, сколько приятных воспоминаний воскресила в памяти. Ваша книга побывала со мной в боевых операциях, была немым свидетелем наших фронтовых дел, и я решил, что лучше всего, если она будет находиться в Вашей библиотеке. Пусть хранит она память о боевых днях Вашего земляка».

Книгу с автографом фронтовика Цыпина сотрудники дома-музея П. П. Бажова обнаружили совсем недавно, разбирая писательский· архив. Из сборника выпало старое письмо – его Цыпин отправил вместе с книгой. Видно, очень уж ему хотелось хоть так, на бумаге, поговорить с Бажовым.

«Павел Петрович! Война сделала нас, фронтовиков, особенно чуткими к восприятию всего, что напоминает о родном крае, где протекала чудесная жизнь, где осталось все самое дорогое и близкое. И Вы, конечно, поймете, сколько радости принесла на фронт Ваша книга. Прочитал первые ее строки, и передо мной замелькали родные места, от которых я оторван уже два года… Война уже настолько вошла в наш быт, что мы, несмотря на боевые действия, с еше большим наслаждением, чем раньше, читаем художественную литературу. Читаем «Войну и мир», Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Маяковского и многих других писателей… В свободные от выполнения боевой задачи моменты, в тесной землянке, я вынимал из полевой сумки эту Вашу книгу, рассказывал бойцам о Вас, о Ваших уральских сказахкак говорится, отводил душу… Сам я житель Свердловска, там мои родные, друзья, там мой сын Геночка, которому я отправляю вместе с Вашей детскую книгу и решаюсь побеспокоить Вас пересылкой ее по адресу – Свердловск, Большакова, 85, кв. 54, Цыпину Геннадию…

Желаю Вам успехов в Вашей плодотворной работе!»

Так, спустя 35 лет, узнали мы еще об одном фронтовом корреспонденте Павла Петровича Бажова. Конечно же, сразу захотелось разыскать Геннадия Ивановича Цыпина, cпросить, как попала к нему на фронт книга Бажова, при каких обстоятельствах написал он Павлу Петровичу письмо.

Оказалось, что в Свердловске Цыпины давно уже не живут, переехали в Ленинград. До выхода на пенсию Геннадий Иванович много лет преподавал в Ленинградском политехническом институте. Он прислал свои старые фронтовые фотографии и вот это письмо:

«Вы спрашиваете, как родился автограф на книге Бажова… Это произошло летом 1943 года, на Ленинградском фронте, во время кровопролитных боев подо Мгой. Однажды я, промокший и продрогший, только что вернулся после выполнения боевого задания. В это время в землянку вошел почтальон с посылкой книг из политотдела. (Я был тогда агитатором полка.) В этой посылке я и обнаружил очерки Бажова «Бойцы первого призыва». Всколыхнулись воспоминания об Урале, о родном городе. Захотелось написать Бажову о нашей боевой жизни, о том, как любят на фронте его сказы. Солдаты ведь слушали их с не меньшим удовольствием, чем очередные главы «Василия Теркина». Придешь, бывало, к бойцам, а они просят: «Почитайте нам «Теркина» или что-нибудь из «Малахитовой шкатулки». Сборника сказов у меня не было, но помнил я их прекрасно и часто на фронте рассказывал… Позднее из дома мне сообщили, что Бажовы пригласили в гости мою семью, и старшему сыну Гене Павел Петрович подарил свою книгу «Ключ-камень»…

Из письма Геннадия Ивановича Цыпина я уже знала, что его сын Гена, теперь Геннадий Геннадьевич, – офицер Советской Армии и тоже живет в Ленинграде. Десятилетним мальчишкой побывал он в гостях у писателя – помнит ли он какие-нибудь детали, подробности той давней встречи? Я написала в Ленинград Геннадию Геннадьевичу Цыпину и его матери Маргарите Павловне, и вскоре получила их воспоминания.

«В один из апрельских дней 1944. года, во второй половине дня (я уже пришел из школы) к нам в комнату постучали. Я открыл дверь и увидел незнакомую женщину (позже я узнал, что это была жена Бажова, Валентина Александровна). Она сказала, что Павел Петрович получил от моего отца письмо, а также бандероль на мое имя. Она оставила адрес и попросила, чтобы я вместе с мамой зашел к ним.

Вечером, когда мама вернулась с работы, я сказал ей, что нас пригласили к писателю Бажову. Она отнеслась к моим словам с большим недовернем, но все-таки я ее убедил, что говорю правду, и в ближайшее воскресенье мы пошли по указанному адресу. Бажовы встретили нас очень радушно. В доме у них было просто, тепло и уютно. Павел Петрович передал мне бандероль от отца, показал его письмо с фронта, сказал, что письма бойцов помогут ему написать новую книгу. Павел Петрович расспросил меня, как я учусь, чем увлекаюсь, помогаю ли маме. Пробыли мы в гостях часа полтора-два. На прощанье Павел Петрович подарил мне книгу «Ключ-камень» с надписью: «Гене Цыпину в день десятилетия. П. Бажов. 13.4.44 г.». Книга мне очень понравилась, но, честно признаюсь, что в то время на меня еще большее впечатление произвели куски сахара и литровая бутылка молока (неслыханное в ту пору богатство!). Все это Бажовы передали для моего трехлетнего братишки, который сильно болел. Из разговоров взрослых я понял, что молоко от коровы, которую колхозники подарили Бажову в день его 65-летия… Мы с мамой горячо поблагодарили хозяев и радостные вернулись домой…»

Рассказ сына дополнила Маргарита Павловна Цыпина:

«Мы пришли к Бажовым днем, часов в 12. Нас уже ждали. Павел Петрович был одет в серую толстовку, темные брюки и мягкие домашние тапочки. Вместе с Валентиной Александровной он помог нам раздеться и провел в комнату. Мне запомнились простые тканые половики, горка с посудой, несколько старинных сундуков и множество комнатных цветов. Стол уже был накрыт и вовсю кипел самовар. Мы с сыном, конечно, очень стеснялись, но Павел Петрович и Валентина Александровна согрели нас таким вниманием и душевным теплом, что мы постепенно освоились. На столе были шанежки из темной муки с картошкой, бутерброды из черного хлеба со шпигом, мелко наколотый сахар в сахарнице… А вот чай – чай был особениый – морковный, смешанный с какими-то травками. Цвет имел настоящего чая, а вкус – совершенно необыкновенный – такого я нигде не пила…

После чая Павел Петрович пригласил нас в кабинет. Теперь уже нелегко дословно вспомнит, о чем он тогда говорил… О том, что надо набираться сил, мужественно сносить невзгоды, что трудно сейчас всем, но победа будет за нами… Павел Петрович расспрашивал, где я работаю, как учится Гена. Я сказала тогда, что у меня есть еще маленький сынишка, который тяжело болен… Павел Петрович слушал очень внимательно, взгляд у него был пристальный, задумчивый и ласковый… Время прошло незаметно. Когда мы стали прощаться, жена Павла Петровича дала нам два больших куска колотого сахара и литровую бутылку молока. Мы отказывались, благодарили, но Павел Петрович сказал: «Берите, берите для маленького» и добавил, чтобы мы приходили, если будет трудно, они всегда постараются помочь…»

Казалось бы, ничего особенного нет в этих письмах ленинградцев Цыпиных – всего лишь рассказ о нескольких часах из долгой жизни знаменитого писателя. Но разве не дополняет он новыми чертами жизненный облик Бажова, не помогает лучше представить атмосферу гостеприимного бажовского дома?…

Известный советский писатель, лауреат Государственной премии, депутат Верховного Совета СССР Павел Петрович Бажов часто выступал перед читателями и избирателями. Но, удивительное дело, его речи не сохранились, его выступления просто не записывались на пленку.

Сохранилась лишь одна грампластинка: Павел Петрович сам читает два своих сказа.

В январе 1949 года в Свердловске состоялось торжественное заседание, посвященное 70-летню со дня рождения П. П. Бажова.

В ответ на приветствия выступил П. П. Бажов. Репортер Свердловского радио записал его слова на пленку. Это, пожалуй, единственная запись речи Павла Петровича. Она звучала по радио в предъюбилейные дни, в печати публикуется впервые. Судя по тексту, списанному с записи, писатель выступал волнуясь, как говорят, экспромтом.

Сегодня я, разумеется, взволнован. Всерьез… Слова здесь все торжественные, высокие слова, подбадривающие слова… Ну, знать, мне можно и пошутить.

Когда человек, скажем, идет, споткнется по дороге о камень, то он, конечно, не скажет про себя, что он плохо глядел. Он сейчас же заворчит: «Ведь вот везде камни разбросают!…» (Смех.)

Это обычно. Когда человека в чем-нибудь винят, так он всегда ищет соучастника иди виновника – более виновного. А вот когда хвалят, – забывают иногда искать помощников, участников…

У нас вот, видимо, стариков, как раз такое вот положение, что они припоминают свои детские лета больше. И вот я припомнил детское правило: если случится, что тебя похвалят, так ты сначала оглянись: может, кто тебе и помогал и поделись – так, принародно, а не тайком.

Ну, вот, я и должен сказать: ближайший помощник мой, друг, которому я обязан в своей творческой жизни, – это моя жена, Валентина Александровна Бажова. (Аплодисменты.)

Дорогие товарищи! Ну, конечно, общие наши усилия – все-таки очень ничтожная доля в том количестве помощников, которые у нас есть. А эти помощники – те безымянные творцы уральских преданий, уральских сказов, уральского фольклора.

Это уже огромная часть помощников. Но поскольку они безымянны, то приходится говорить именно о народном творчестве, которое изучал сам в семье, в быту, в жизни.

Но… все это было бы мертвым кладом, если бы не было нового отношения к народному творчеству.

Я вот сейчас слушал и думаю… Ну, вот если бы так, просто…

Я в прошлом был уже достаточно взрослым человеком. К Октябрьской революции мне было под сорок лет. Если бы я в прошлом написал какой-нибудь сказ из существующего. Допустим, даже выбрал бы такой, ну, чисто вот социально не очень резкий для того времени, как «Серебряное копытце» иди что-нибудь в этом роде. Могла быть удача, могли одобрить, что, де сказать неплохо эта вот легендочка прозвучала.

Но, товарищи, смею вас уверить, заинтересованность была бы вот так – заинтересованность человека почитать на диване перед сном. Прочитал бы легендочку: ага, неплохо. Ну и все.

А ведь теперь, в эпоху нашей Советской власти, что мы видим? Мы видим, что у нас каждое деревце, каждый кустик, каждое семечко, если в нем есть советское звучание, если оно полезно и нужно для Советской власти, оно сейчас же окружается таким вниманием, такой заботой и такой любовью и так поощряется, что оно, конечно, растет неизмеримо против всех других растений, о которых не было заботы. Вот это самое, конечно, надо отнести и к рабочему творчеству, оформленному в виде литературы…

Попытки такого рода были и раньше. Но вот это народное творчество не звучало, конечно, потому что оно социально, противно было той среде. Но даже в замаскированном виде его узнавали. Теперь, в нашей среде, это – творчество старых рабочих, часто неграмотных, но великих художников в жизни, потому что каждый из них, проходя по жизненному пути, и много видел, и много пережил, и много знал, часто не умея выразить это в ярких образах. Это творчество дремало под спудом.

И вот мы, советские писатели, начали оформление этом… (конец этой фразы неразборчив).

Конечно, это все только еще очень незначительное начало. Это начало, видите, как встречают?… Не только это убедительные слова, всякие подарки, в том чисде и очень ценные. И вот все это принимая, думаю: «Конечно, ты, несмотря на свои 70 лет, ты в силу этого внимания нашей советской общественности, в силу этих ласковых слов, одобряющих твою работу, ты обязан дальше сделать лучше того, что ты сделал». Но вот хватит ли сил, товарищи? Это уж я не могу заверить (смеясь). Но у меня есть основания думать, что хватит, потому что… (Аплодисменты.)

Товарищи, я не про себя ведь, чур, а я и про вас… Хватит потому, что мы живем окруженные советской общественностью, и живем не когда-нибудь, а на пороге коммунизма. Все силы страны напряжены. Героика повышена так, что теперь просто удивляешься. Теперь есть люди, которые должны жить по календарю семидесятого года, потому что они обогнали, по своим нормам дошли до семидесятого года. А мы еще не умеем этих людей рассмотреть.

Но вот напряжение всех сид художников, мне кажется, должно дать силы… и старикам сделать большое дело.

Товарищи! Благодарю вас за ваше внимание, благодарю всех присутствующих товарищей и организации и постараюсь все эти одобрительные слова как-то оправдать в жизни… (Аплодисменты.)