В те времена

В те времена, тогда, вначале,

Когда мы дней не замечали,

Да что там дней — нас годы мчали

И золотые имена

В морозном воздухе звенели,

Их вкус был краше карамели…

И наши губы пламенели

В те времена, в те времена.

В те времена, тогда, крылаты,

Мы презирали циферблаты

И шли в Христосы и Пилаты,

Не зная, какова цена

Любви горячечной и гленью,

Предательству и просветленью…

Нас всех роднило Вдохновенье

В те времена, в те времена.

В те времена, тогда, о, Боже,

Мы превращали травы в ложе

И, злых кузнечиков тревожа,

Мы пили лунный свет до дна…

В июльских храмах медно-стенных

Восторженно, самозабвенно

Сводили счёты со Вселенной

В те времена, в те времена.

В те времена, тогда, казалось,

Что прожита такая малость,

Что уйма времени осталась,

Что мы надышимся сполна

Дождями, травами, лесами…

Что никогда не станем сами

Твердить глухими голосами:

«В те времена, в те времена!..»

Пусть говорят: «Любовь слепа!» —

Так мстит избранникам толпа.

Пусть к бездне нас ведёт тропа

Слепой любви. Но я — не внемлю!

Я вижу всё таким, как есть:

И мрак, и свет, и кровь, и честь,

И — снова в драку буду лезть

За эту женщину и землю!

Но если вправду я ослеп,

И мой безумный пыл нелеп,

И если в темноту, как в склеп,

Меня слепая Вера прячет —

Где ты, мой горький поводырь?

Веди меня на тот пустырь,

Куда Всевышний допустил

Счастливых — как и я, незрячих.

Там ходят граждане толпой —

Кто пулей был сражён слепой.

Идут и в баню, и в запой

Все вместе. Им нельзя иначе!

Я думал — среди них поэт,

Которым грезил с детских лет,

Но мне открыли там секрет:

Поэтов бьют лишь пулей зрячей!

Там пьют всё то же, что у нас.

Но разливают не на глаз,

А так — на слух! И всё — как раз!

В таких условьях дружбе — крепнуть!

А хряпнув, скажут, например:

«Вон, этот — знаешь, кто? Гомер.

Всю «Одиссею» помнит, зверь!

А если вру — пусть мне ослепнуть!»

Моя возлюбленная, пой!

Восславим жребий тот слепой,

Который выпал нам с тобой —

Незрячими узнать прозренье!

И как бы ни был рок жесток, —

Я б кровью подписал листок,

Чтоб только дьявол или Бог

Нам дал уйти в одно мгновенье!

Так пусть слепа моя судьба!

Пусть не стереть клеймо со лба —

Ей до последнего столба

Я буду верен по-собачьи:

За стаи галок в феврале,

За листья в монастырской мгле,

За горький холмик на земле

И — пусть зовут меня незрячим!

Она сказала так: «И письменно, и устно

Могу я присягнуть суду любого дня,

Что овладеет мной один лишь Заратустра:

Ведь он пророк, а я — поклонница огня».

Я думал: в голове её ещё туман драм,

Тургеневский порыв, шекспировский стишок…

Я в шутку: «Как зовут, — спросил, — Вас?»

— «Саламандра!» —

И пламени язык Вселенную обжёг!

Отречься б мне, уйти, сказав: «С огнём не шутят!»,

Но любопытства бес завлёк меня в гарем…

Я прикоснулся к ней, горя священной жутью,

Но на свою беду, как видно, не сгорел…

Я был плотью и кровью, — а значит, как все.

Но в тот раз мне

Удалось миг прожить

в белой, бешеной, огненной плазме!..

Пусть я предал воздушную нашу среду,

но все прелести рая

Отдаю — за безумную страсть век гореть, не сгорая!

Пламени языки в меня жадные очи вонзали.

И как трагик на «бис»,

я всю ночь умирал в душном зале.

Зал не рукоплескал — зал тот был залом ада.

Но царила она в нём — моя Саламандра!

Что было до того — забылось, как интриги

Провинциальных дач. И, прошлое кляня,

Я понял, что теперь из тысячи религий

Я выберу одну — Религию Огня!

Мы прятались вдвоём в мартены, печи, домны…

Штыки температур оберегали дверь.

И прокляв бег минут, меня ласкал бездомный

Мои золотой мираж, мой недомашний зверь…

Вот, значит, почему, забыв несовершенство,

Мы на огонь глядим, поняв самообман:

Там, в высшей из стихий небесное блаженство

Даруют смертным Бог — и племя саламандр!

Но вот однажды мне приснился сон крамольный —

Пёс, Дева, Водолей, Полярная звезда…

Напомнили они, что где-то плещет море,

Что родина моя — воздушная среда…

Сомненье и тоска — вот отщепенца муки:

Там без неё — не жить, здесь, рядом с ней, — сгореть…

К блестящей чешуе протягиваю руки —

Но языки огня их обожгли на треть.

На смену Дням Огня явились дни другие:

Я двигаюсь, я ем… Теряю смысл команд…

Но душу жжёт не боль, а чувство ностальгии

К единственной моей — Богине Саламандр…

Мне было десять лет, когда впервые

Я ощутил в минуты роковые,

Что не по мне пришлась душа моя.

Она во мне никак не умещалась —

Она в слова и звуки воплощалась,

Или летала в дальние края.

И начало её двойное свойство

Во мне рождать глухое беспокойство,

Меж нами сеять смуту и вражду…

Она любила всё, что мне претило,

Она не признавала коллектива

И не желала привыкать к труду.

В семнадцать я решил: «Довольно, хватит.

Настал мой час — она за всё заплатит!» —

И я зажал её в немых тисках.

Я днём бродил с ней, тих и беззаботен,

А по ночам таскал из подворотен

И распинал на глянцевых листках.

Моя любовь ей не пришлась по вкусу —

Она и в страсти праздновала труса,

Беря на душу самый тяжкий грех…

Я от друзей и женщин отрекался,

Я от бессильной злобы задыхался —

Она смеялась на глазах у всех.

А в двадцать пять моя душа пропала.

И путалась два года, с кем попало…

А я бледнел и даже клял Творца.

Потом пришла — забитая, худая

И простонала, как сова рыдая:

«Ужасный век, ужасные сердца!»

Я помню, к тридцати она смирилась.

С ней что-то непонятное творилось:

Моя душа поддакивала мне!

И вот тогда, поверив ей, как другу,

Я с ней пошёл по Дантовому кругу —

Да так и сгинул в адовом огне…

Теперь я уличил её в коварстве!

Но — поздно: я пою в подземном царстве

Среди безмолвных призрачных теней.

Я там прочёл на каменных скрижалях,

Что знанья скорбь людскую умножают

И потому-то — души нас сильней.