В те времена

Ну, в том, что я — красавец, уже сомнений нет:

Я затмеваю всех, кто дышит возле.

Один известный скульптор ваял с меня портрет

В роденовской (весьма нескромной) позе.

Размноженные в гипсе достоинства мои

На слабый пол эффект производили

Такой, что парикмахерши, забывшись от любви,

Своим клиентам даже спины брили.

Любовь меня настигла весеннею порой:

В картинной галерее встретив Зосю,

Я понял: вдохновленный груди ее игрой

Писал «Девятый вал» сам Айвазовский.

Когда определился ее потенциал, —

На танцах, после праздничной получки, —

Я ощутил волнение, которого не знал

Балакирев со всей «Могучей кучкой»!

Два дня я был в ударе и сторонился дел,

От зосиной фигуры холодея.

И зов далеких предков в груди ее гудел,

Как амперметр у Майкла Фарадея.

Я ринулся в атаку и завязал бои

На самых близких подступах к интиму.

Но Зося обуздала достоинства мои,

Как комсомол Нурекскую плотину!

Зачем же нас морочат и в театре, и в кино,

Что женщина у нас венец природы?!

Изобразить их чувства искусству не дано,

Хотя оно принадлежит народу!

Ее моральный облик настолько огрубел

Под веяньем дремучего инстинкта,

Что через две недели сбежал я по трубе,

Как местные евреи в Палестину.

Их страшному коварству нет края и конца!

И мне, клянусь, товарищи и друга,

Понятны эти греки, которые в сердцах

Своей Венере обломали руки!