В те времена

Хранит музейный холодок старинные полотна.

И кто на них изображен — нам не понять уже…

Они уходят в забытье попарно и поротно,

Тем самым как бы завершив амурный свой сюжет.

Ну что ж, давай махнем рукой вослед им, уходящим:

Ведь рамы для сердечных дел не лучшая оправа…

Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще

Пока что не придумана забава.

Дробь барабанная гремит и слух юнцов чарует.

Хрустящий клевер жеребцы жуют, кося белком.

Любуясь выправкой улан и золоченой сбруей,

Гурьбой красавицы бегут за удалым полком.

Летит воздушный поцелуй, призывный и манящий…

И все забыть готовы вы: что подвиги, что слава!

Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще

Пока что не придумана забава.

Но что-то этот грустный ход сулит нам и тревожит.

И мы навытяжку стоим, не в силах объяснить,

Какую мысль хотел внушить нам спившийся художник,

Меж тем и этим протянув невидимую нить?

А он смеется нам в лицо и щурит глаз пропащий:

«Ну что вы, други, ну и ну, все просто, ей-же право:

Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще

Пока что не придумана забава!»

Ну что им, братцы, до того, что сторож ключ железный

Сейчас за вами повернет, и вы уйдете? Что ж, —

Они к избранницам своим прильнут, навек исчезнув.

Сюжет, как видите, не нов. А где новей возьмешь?

Не все ль равно, когда поймешь: все в мире преходяще.

И лучше этих дерзких дней не сыщется отрава…

Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще

Пока что не придумана забава…