Варяг IV

Глава 10

Когда я наконец оторвал взгляд от берестяных «грамот», солнце уже вовсю колотило в ставни. Глаза слезились, а в висках стучало от бессонницы. Чертежи и надписи расплывались передо мной цветными пятнами: охристые линии водопровода, красные кресты укреплений, чёрные точки будущих дозорных вышек. Всё смешалось в голове в один бесконечный узел, который я пытался распутать уже третью ночь.

Как настоящему мужчине, мне хотелось всего и сразу… И я мечтал объять необъятное…

На столе громоздились ГОРЫ бересты. Я с отуплением перебирал их, будто какие-то чётки…Помимо всего прочего были тут и податные списки, и планы новых кузниц, и схемы арбалетов, которые я улучшал день за днём, добиваясь большей дальности и точности. На одном листе чернел рисунок водяного колеса для новой мельницы, на другом -корявый набросок нового типа драккара с улучшенными обводами, на третьем — список имён, кому из ветеранов выделить землю под хутора…

Я взял очередной шероховатый лист и долго смотрел на него, не видя ни строчки. Голова гудела, как паровоз перед отправкой… Мысли путались, цеплялись одна за другую, и словно невод, угодивший в траву, никак не желали распутываться…

Где-то за окном кричали чайки. Их голоса врывались в комнату вместе с тёплым летним ветерком, который кружил по воздуху дух моря и цветочную пыльцу. Я не замечал этого запаха уже неделю. Не замечал ничего, кроме своих чертежей и расчётов.

На стене, над моим столом, висел меч — тот самый, что я выковал для себя месяцем ранее. Лезвие тускло поблёскивало в утреннем свете, а на рукояти, обмотанной полосой тюленьей кожи, дерево потемнело от пота — я много раз брал его в руки эти недели, взвешивал, примерялся, привыкал к его песне. В свете закатного солнца, падающего из окна, на клинке проступала тонкая рябь — следы оселка, которым я правил лезвие после каждой тренировки.

На навершии Торгрим вырезал руну — Отал, знак наследия, родовой земли и дома. Этот меч должен был беречь то, что находилось за моей спиной: стены, за которыми спала моя жена, очаг, у которого мы грели руки, земля, где будут расти наши дети.

Скрипнула дверь…

Я поднял голову и устало улыбнулся. Астрид стояла на пороге, чуть склонив голову набок. Лучи солнца превращали её рыжие волосы в рубиновый шёлк. Я видел каждую веснушку на её лице — эта золотистая россыпь с приходом лета становилась только ярче.

Платье из тонкого льна струилось вдоль тела, но там, где рос живот, ткань туго натягивалась и повторяла умилительную округлость. Одной рукой она придерживала его снизу, другой опиралась о косяк — усталость последних месяцев проступала в каждом движении, но её улыбка оставалась прежней — ради неё я был готов строить города и жечь корабли.

— Ты опять не ложился? — спросила она тихо.

— Мне нужно закончить, — ответил я, не отрывая от неё восхищенного взгляда. — Если мы успеем проложить трубы до осени, через какое-то время сюда приедут купцы и увидят город, где из стен течёт вода. Они расскажут об этом в других землях. Сюда потянутся люди — не только за мехами и железом, но чтобы жить там, где о тебе позаботились. Это основа, на которой будет стоять Новгород. Без неё мы останемся обычным захолустьем, каких сотни.

— Рюрик.

Она подошла и положила ладонь на мою руку. Я не удержался и поцеловал ее нежные пальцы.

— На дворе лето… — сказала она, и я почувствовал её дыхание у себя над затылком. — Ты уже неделю из дома не выходишь. Эйвинд вчера спрашивал, не заболел ли ты. Я ответила, что ты просто очень занят. Он не поверил. Сказал, что это не занятость, а самая настоящая глупость — сидеть в духоте, когда весь фьорд сияет. Сказал, что если ты забыл, как пахнет море, то он готов напомнить — силком утащит на берег и окунёт с головой.

Я поднял голову. Синие глаза Астрид блестели летними васильками. Усталость в них боролась с нежностью и безнадежно проигрывала. Она стояла надо мной, положив руку на живот, и улыбалась той особенной улыбкой, какой женщины улыбаются самым безнадёжным мужьям. За две жизни я не встречал никого прекраснее…

— Прости… — сказал я, откладывая стило в сторону. — Наверное, ты права. Совсем заработался.

Она провела ладонью по моим волосам и поставила передо мной кружку. Внутри плескался тёмно-рубиновый морс, от которого по комнате разнёсся запах брусники и мяты.

Я сделал глоток. Холод обжёг горло, разлился по груди приятным ознобом. Голова прояснилась ровно настолько, чтобы я понял, насколько сильно устал.

— Он сегодня толкался всю ночь, — сказала Астрид, гладя живот. — Не давал спать. А может, и она. Вёльва сказала — у нас будет двойня, но кто из них сегодня буянил, я не угадала. Старуха говорит, что наш род продолжится и что дети будут сильными. — Она помолчала, потом добавила: — Я ходила к ней на прошлой неделе. Она говорит, что один будет воином, а другая — хранительницей знаний. Как ты. Будет помнить то, что другие забывают.

— Неужели? — я с трепетом положил ей ладонь на живот.

Кожа под пальцами была горячей… Я чувствовал, как там, в глубине, бились сразу два сердца, как два крошечных существа ворочались и искали удобное положение… Один сильный толчок пришёлся мне прямо в ладонь. Второй отозвался где-то сбоку, будто в ответ. Я замер, прислушиваясь к этому разговору, который вели между собой те, кого мы ещё не видели, но уже любили больше жизни.

— Сильные… — с гордостью сказал я.

— Не удивлюсь, если наша дочь тоже будет воительницей. — вздернув носик, улыбнулась Астрид. — У нас девушки тоже умеют драться. Сам знаешь.

Я улыбнулся, вспомнив рыжеволосую девицу на плацу. Она и правда умела драться лучше многих мужчин. На прошлой неделе она уложила на лопатки троих здоровенных парней из младшей дружины, и те потом ходили с синяками и краснели, когда она проходила мимо. Один из них, молодой Берг, даже пытался за ней ухаживать — приносил цветы, помогал таскать воду. Она только смеялась и говорила: «Сначала победи меня в честном бою, тогда и поговорим». Он до сих пор не победил, но очень старался…

— Если такое случится, мы с тобой лишимся сна… Ты ведь понимаешь? — заметил я.

— Дурачок… Когда на свет появляются дети, любящие родители навсегда забывают про покой. Таково наше бремя… — Астрид наклонилась и поцеловала меня в лоб. — Иди прогуляйся. Да подыши свеж…

Дверь распахнулась, едва не слетев с петель.

Эйвинд материализовался на пороге, будто гроза в ясный день, — внезапно, шумно и с обещанием перемен. Волосы у него были взлохмачены, словно он схватился за молнию. Рубаха выбилась из штанов, а на лице застыло выражение кота, который только что добрался до сметаны. Через плечо болтался старый бурдюк, который, наверняка, помнил его деда. Пробку венчала кривая и несуразная руна, словно ее ребенок нацарапал. Эйвинд вырезал её в тот вечер, когда мы впервые за зиму выпили мёда на крыльце, и с тех пор он клялся, что она приносит ему удачу. И знаете, я ему верил. Потому что у человека, который так верит в свою кривую руну, удача просто не может не водиться. В руках он держал простые удочки, с леской из конского волоса и грузилами из обожженной глины. И во всём его облике было столько жизни, что мне вдруг стало стыдно за эти горы бересты на столе.

— Конунг! — заорал он так, что оконные ставни закачались. — Хватит портить зрение своими каракулями, аки монах южный! Надо и жизнью наслаждаться! К тому же у меня скоро именины.

Я посмотрел на него скептически.

— Именины? У тебя каждый день именины. Ты каждый день находишь повод выпить.

— Но эти будут особенные! — Эйвинд подмигнул, сверкнув голубыми глазами. В его взгляде искрилась затаённая радость гордеца… Но он тут же отвернулся, и видение исчезло. — Но сейчас не об этом! Оглянулся бы! Солнце светит! Погода — лепота! Море гладкое, как кожа красавицы! Мужики говорят, рыба клюёт на пустой крючок! Чего ещё надо для счастья?

Я открыл рот, чтобы сказать, что у меня дела, что надо закончить расчёты, что без меня ничего не построится. Но Астрид схватила меня за ворот рубахи и подняла с места.

Силы в ней было больше, чем я думал. Она буквально вытолкала меня за дверь.

— Иди, — сказала она. — И чтоб без рыбы не возвращался!

— Но моя работа… — попытался возразить я, хватаясь за косяк.

— Подождёт! — Она уже закрывала дверь, но в последний момент добавила мягче: — Правда, иди. Тыв последнее время как летучая мышь в пещере… Проветрись.

Дверь захлопнулась. Я остался стоять в сенях, хлопая глазами.

Эйвинд стоял рядом и довольно скалился, протягивая мне бурдюк с горячительным.

— Ну что, брат, — сказал он. — Попался? А теперь пошли, пока она не передумала и не привязала тебя к столбу для верности.

Я вздохнул и поплёлся за ним…

Тропинка вела нас вдоль берега, то взбираясь на холмы, то спускаясь к воде. Слева лежало бескрайнее синее море, подёрнутое мелкой рябью. В летней воде купалось солнце, дробясь на тысячи бликов. Они вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли… Казалось, сама вода дышала светом. На горизонте кутались в дымку мелкие острова. Когда-то с той стороны к нам приплыл Харальд, но теперь эти мелкие участки суши просто спали там, вдалеке, тихие и безобидные, как старые враги, которые уже никогда не поднимут меч.

Справа поднимались холмы, покрытые цветущими травами. Иван-чай горел розовым пламенем, ромашки белели россыпями, где-то в низинах желтел дрок. Воздух был напоён их пьянящими и терпкими ароматами. Растолстевшие пчёлы гудели над цветами, перелетали с одного на другой, собирали нектар. А где-то в траве стрекотали кузнечики…

Мы шли не спеша. Эйвинд насвистывал какую-то мелодию — старую песню о Торе и великанах, ту самую, что поют в тавернах по вечерам. Мотив был простой, даже примитивный, но в устах Эйвинда он звучал как-то по-особенному — весело, задорно, будто сама жизнь пела его голосом.

Охрана держалась на расстоянии — шагах в пятидесяти, не ближе. Эйвинд настоял: «Мы же не на войну, а душу отвести! Я, может, с тобой по-человечески поговорить хочу, без лишних ушей».

Я покосился на него. Он шагал рядом, бурдюк болтался на плече, удочки он нёс как копья — торжественно и гордо.

— И о чём же ты хочешь поговорить? — спросил я.

— А вот придём на место, сядем, выпьем — тогда и поговорим. — Он хитро прищурился. — Не на ходу же такие дела решать.

По пути нам встречались другие буянцы. Старик с вязанкой хвороста, завидев меня, тут же остановился и поклонился. Я кивнул ему в ответ, и он пошёл дальше, снова согнувшись под своей ношей. Потом нам повстречалась женщина с корзиной яиц. Она тоже опустила голову, прижав руку к груди. Яйца были свежими, ещё тёплыми — она прикрывала их льняной тряпицей, но я всё равно заметил, как осторожно она одёрнула край, будто боялась, что я могу их раздавить одним взглядом. А сама украдкой разглядывала меня, как товар на торгу. Я поймал себя на том, что и сам смотрю на неё с таким же любопытством: что видит во мне эта женщина? Конунга? Чужака? Спасителя? Или просто человека, которому повезло оказаться в нужное время в нужном месте?

Эйвинд, глядя на это, зубоскалил:

— Привыкай, брат. Теперь ты у нас аки король южный! Скальды уже слагают о тебе саги, а девушки скоро в очередь выстроятся, чтобы на шее у тебя повиснуть.

— Астрид мне голову оторвёт, если кто-то повиснет на мне…

— Ну, Астрид — это отдельный разговор. — Эйвинд задумчиво почёсывал бороду. — Она у тебя та ещё валькирия. Я бы с ней ссориться не рискнул. Помню, как она тебя отчитывала после той тренировки с хускарлами. Я тогда подумал: лучше сто врагов в бою, чем одна разгневанная жена.

Я усмехнулся, вспомнив тот день. Астрид и правда умела быть убедительной.

— Ты мне много раз говорил, что никогда не женишься, но что у тебя с той рыжеволосой? — спросил я, меняя тему. — Которая на плацу всех укладывает. Говорят, она на тебя заглядывается.

Эйвинд поперхнулся воздухом.

— С чего ты взял?

— Люди говорят. Такое не скроешь, Эйвинд.

— Люди много чего говорят. — Он отвёл глаза, но я заметил, как его шея покраснела. — Она просто хороший воин. И я ее уважаю.

— Ага! — Я улыбнулся. — Уважаешь… Прямо как тот парень, который ей цветы постоянно носит.

— Какой парень? — с треском выдал себя Эйвинд. Конспиролог хренов…

— Есть там один. Смазливый такой, весь из себя важный, как петух перед боем.

— Имя… — мой друг буквально зарычал, будто уже примерялся к топору.

— Не помню. — оскалился я. — Из головы вылетело.

— Тоже мне! Мудрец выискался! — насупился Эйвинд. — Даже одного имени запомнить не можешь!

— Да вот как-то так. — я беззаботно пожал плечами.

— Ай! Ладно! — сдался Эйвинд и махнул на меня рукой. — Я вообще не про то! Она… она сама ко мне подошла и спросила, как лучше меч держать. Ну, я и показал. Вот и всё.

— И всё?

— И всё! — он опять насупился, но в его глазах плясали чертики. — Хватит про меня. Ты лучше скажи, когда Астрид родит. Вёльва сказала — к концу лета. Это точно?

Я вздохнул.

— Вроде бы… Я уже всё приготовил. Комнату отдельную, повитуху лучшую, травы… Всё, что могу.

— Не переживай, брат. — Эйвинд хлопнул меня по плечу. — Астрид сильная. Она справится. А если что — я рядом. Помогу чем смогу.

— Боюсь, брат… В этих делах мы с тобой оба бессильны.

Мы пошли дальше. Тропинка вывела нас к небольшой бухте, скрытой от глаз высокими скалами. Здесь было тихо, волны лениво облизывали берег. Песок золотом переливался в лучах солнца и прятал в своем сиянии крошечные ракушки.

Валун, на котором мы устроились, был большим и плоским, словно сам Тор когда-то присел здесь отдохнуть после долгой битвы и забыл забрать свой трон. Солнце нагрело его за день, и теперь это тепло медленно разливалось по телу, как хороший мёд. Лишайник покрывал камень серо-зеленой вязью. Волны набегали на него с тихим шипением и отступали, оставляя мокрые разводы…

Эйвинд профессионально забрасывал удочки. Движения его были точными, выверенными — он явно делал это не в первый раз. Леска ровно ложилась на воду, поплавок замирал, и только лёгкая рябь расходилась вокруг. Он достал из кармана горсть червей и ловко насадил одного на крючок…

Я же просто сидел и смотрел на море. Синее, бескрайнее, оно уходило за горизонт, сливаясь с небом в одной неразличимой линии. Где-то там, за этим горизонтом, лежали земли, откуда скоро должна была прийти беда.И было чудом, что она не явилась весной! Северо-западные земли сейчас щедро омывались кровью: сыновья Харальда всё ещё грызлись за власть, и им было не до нас…И это не могло не радовать…

Эйвинд достал бурдюк, отпил большой глоток, крякнул и протянул мне.

Я сделал большой глоток. Мёд оказался крепким и горячим, будто сам Один варил его в своём котле, добавив для верности вереска, дягиля и можжевеловых ягод. У меня защипало язык и перехватило дыхание. Напиток обжёг горло, провалился в желудок горячим комком, я поморщился, но тут же почувствовал, как по телу разливается глубокое тепло.

— Мы пьем с утра. Ты это понимаешь?

— Так это для храбрости! — ухмыльнулся Эйвинд. — Рыба нынче упрямая и сильная, без храбрости не поймаешь!

Мы замолчали. Я смотрел на поплавок, который слегка подрагивал на волнах, и думал о своём. Эйвинд сидел рядом, задумчивый, без обычных шуточек. Это было необычно — он редко позволял себе такую серьёзность.

Волны набегали на берег с ровным, успокаивающим шумом. Где-то кричали чайки — их голоса вплетались в этот шум, делали его живым и настоящим. Солнце припекало макушку, и я чувствовал, как по спине ползут тёплые мурашки.

— Красиво здесь, — сказал я наконец.

— Ага, — кивнул Эйвинд. — Я всегда любил рыбачить. Отец говорил: «Сынок, запомни: не важно, где ты закидываешь удочку. Важно, с кем ты рядом и о чём молчишь, глядя на воду». Я тогда не понимал, а теперь, кажется, начинаю.

— Мудрый у тебя отец был.

— Был. — Эйвинд помолчал. — И рыбу ловить умел, и людей понимал. Жаль, я не всё перенял.

— За отцов… — я поднял бурдюк, задержал его на мгновение, глядя сквозь тёмную кожу куда-то в прошлое, и сделал несколько долгих, плотных глотков. Мёд провалился внутрь горячей струей, и я передал бурдюк Эйвинду.

Он взял его, помедлил. Секунду смотрел на воду — туда, где далеко-далеко, за горизонтом, лежал Буян, где под курганами спал его отец. Потом поднёс бурдюк к губам.

— За отцов… — эхом отозвался он и запрокинул голову так резко, что я услышал, как хрустнули шейные позвонки. Он пил долго, большими глотками, и я видел, как ходит его кадык, как напряглись жилы на шее. Он пил, чтобы не говорить. Чтобы не смотреть на меня. Чтобы я не увидел того, что блеснуло в уголках его глаз, прежде чем он успел отвернуться к солнцу.

Поплавок вдруг дёрнулся, затем резко ушёл под воду. Эйвинд вскочил, схватился за удочку, и началась борьба. Леска натянулась, удилище согнулось дугой, вода вспенилась. Эйвинд ругался, тянул, отпускал, снова тянул — и через минуту вытащил на камень крупную форель. Рыбина билась, серебрилась на солнце, пятна на боках горели тёмным золотом. Жабры её раздувались, рот открывался и закрывался в беззвучном крике.

— Ага! — заорал Эйвинд, торжествующе поднимая добычу. — А кое-что я всё-таки перенял! Икряная, наверное. Будет чем Астрид побаловать.

Он ловко снял рыбу с крючка, бросил в мешок и снова закинул удочку.

— Слышал, у нас в таверне новые скальды появились? — спросил он, усаживаясь обратно. — Из Альфборга приехали. Лейф прислал… Говорит, лучшие в округе.

— Слышал. Правда, еще не слушал.

— Сходи. Они про тебя сагу сложили. Про то, как ты с Торгниром бился. Про братьев. Про отца их. Красиво поют, душа заходится.

— Я не люблю слушать про себя.

— А зря. Людям нравится. Они приходят, слушают ипьют. Потом спорят, что было на самом деле, а что скальды придумали. Хорошо идут дела, брат. Твоя затея с тавернами — золотое дно.

Я невольно улыбнулся, глядя на море. Там появился корабль.

Он неожиданно вынырнул из-за мыса… Это было небольшое, но крепкое судно с квадратным парусом из грубой шерсти, сшитой вручную крупными стежками. Парус был тёмно-серым, прокопчённым, с несколькими заплатками из более светлой ткани. Нос украшала выцветшая драконья голова — краска облупилась, дерево потрескалось, но в очертаниях всё ещё угадывалась свирепая морда.

Парус обвис, когда корабль вошёл в бухту, и команда налегла на вёсла. Они ровно взлетали и опускались в такт — чувствовалась опытная рука. На скамьях сидели десять гребцов — все как на подбор, крепкие, загорелые, в одинаковых серых рубахах. Кормчий стоял на корме, сжимая рулевое весло, и зорко вглядывался в берег.

Эйвинд вгляделся, прищурившись, и вдруг расплылся в довольной улыбке.

— Хродмар! — заорал он, вскакивая и размахивая руками. — Старый пройдоха! Эй, Хродмар, причаливай, выпьем!

С корабля донеслись ответные крики. Пару минут там царила суета — убирали вёсла, бросали верёвки, крепили судно к валунам. Гребцы спрыгивали в воду, подталкивая корабль ближе к берегу. Потом по сходням, перекинутым с борта на камни, спустился коренастый мужчина лет пятидесяти.

Он был невысок, но в нём чувствовалась спокойная тяжесть, какая бывает у людей, чья жизнь прошла на палубе под солёными брызгами — не разменяешь на мелочь, не утаишь под одеждой… Он держал в руке длинный кривой посох, а одет был в добротную шерстяную рубаху, а поверх которой висел кожаный жилет, расшитый бисером и мелкими серебряными монетами. Эйвинд потом шепнул мне, что это такая плата за удачные сделки — купцы носят такие, чтобы каждый видел: перед тобой человек, которого фортуна не обходит стороной. Руки его отягощали тяжёлые браслеты — на каждой по три, не меньше. Самый широкий из них, на левом запястье, украшал выгравированный молот Тора — знак того, что его владелец не раз смотрел в лицо шторму и возвращался живым, чтобы рассказать об этом.

Глаза у него были быстрые, цепкие, с той особенной хитринкой, что въедается в самую душу за долгие годы торга. Такие глаза не продешевят, не пропустят выгоду, даже если она спрячется в самой глубокой щели.

— Эйвинд, — он хлопнул моего друга по плечу. — Рад тебя видеть. И тебя, конунг. — Он поклонился мне — с достоинством, но без подобострастия.

— Садись, выпей с нами. — Эйвинд протянул ему бурдюк. — Что нового за морем?

Хродмар сделал большой глоток. Кадык заходил ходуном, борода намокла, несколько капель стекло по подбородку и упало на жилет. Он вытер усы тыльной стороной ладони и довольно крякнул.

— Хорош мёд, — сказал он. — Настоящий. Южные напитки нашим и в подмётки не годятся! Сами варили?

— Астрид сделала… — с гордостью ответил я.

— Передай ей моё почтение. — Хродмар ещё раз приложился к бурдюку, потом вернул его Эйвинду. — Ну, слушайте…

Он сел на камень рядом с нами, опёрся спиной о выступ. Глаза его стали серьёзными, хитрый блеск исчез, сменившись холодной расчётливостью человека, который привык оценивать риски.

— Новости добрые, конунг, — сказал он. — Сыновья Харальда всё ещё грызутся. Вигго осадил крепость старшего брата, Бритта, но тот держится. Говорят, нанял наёмников с юго-востока — каких-то диких людей с болот, которые странно воюют, без строя, но в лесу им нет равных. Вигго уже три раза пытался взять крепость штурмом — и три раза откатывался с потерями. Его младшие братья пока держат нейтралитет, но тоже точат зубы. Грызутся они, одним словом. Пока друг друга режут, нам можно не бояться.

Я облегчённо выдохнул.

— Как думаешь, сколько у нас времени? — спросил я.

Хродмар пожал плечами. Жест вышел тяжёлым, много говорящим.

— До следующей весны точно есть. А там… — Он развёл руками. — Кто знает. Может, они друг друга всех перебьют, и проблема решится сама собой. Может, один из них победит и тогда… тогда он вспомнит, кто убил его отца. Такие вещи не забывают, конунг. Даже если очень хочется забыть.

Я кивнул. Я знал это с того самого момента, как Харальд получил смертельное ранение…

— Что ещё слышно? — спросил Эйвинд.

Хродмар оживился. Купец в нём взял верх над вестником.

— Цены на меха падают, — сказал он. — Слишком много выбросили на рынок после этой зимы. Соболь, куница, бобр — всё идёт дёшево. А вот на железо цены растут. Твои рудники, конунг, уже дают о себе знать. Купцы с востока приходят и спрашивают: нет ли у вас лишнего металла? Мы бы купили. Я думаю, можно наладить хорошую торговлю. Если мы будем продавать железо, а не только оружие, цены ещё поднимутся. Южане любят наше железо — оно чистое и без примесей.

— Торгуй, сколько душе угодно. — разрешил я. — Но смотри, чтобы железо не уходило на запад. Ни под каким видом…

— Понимаю, — кивнул Хродмар. — Всё сделаю как надо. У меня там свои люди, они присмотрят. Если кто из западных купцов сунется — отправлю восвояси. Или утоплю, если сильно наглым будет.

— Это уж как сам решишь, — усмехнулся я.

Мы ещё немного поговорили о ценах, о товарах, о новых торговых путях. Хродмар рассказал, что на востоке, в землях россов, строят новые города — большие, с каменными стенами. Что тамошние князья собирают дань с окрестных племён и строят флот. Что скоро они станут силой, с которой придётся считаться.

— Ладно, — сказал он наконец, поднимаясь. — Пойду я. Команда ждёт… Надо разгружаться, пока погода хорошая.

Он поклонился нам обоим и зашагал к кораблю, перепрыгивая с камня на камень с ловкостью, которой мог бы позавидовать иной юнец.

Его корабль медленно отошёл от берега, парус наполнился ветром, и судно полетело по волнам в сторону новеньких Новгородских причалов.

Я смотрел ему вслед и чувствовал, как тревога снова заползает в душу.

Эйвинд тоже серьёзнел на глазах. Шуточки его куда-то исчезли, улыбка сползла с лица. Он сел рядом со мной на камень, обхватил колени руками и уставился на море. Ветер шевелил его волосы, ласково трепал бороду…

— Слышал, брат? — сказал он тихо. — Вигго не успокоится. Рано или поздно он явится.

— Знаю, — перебил я. — Потому и спешу с рудниками, с кораблями. Нам нужно укрепиться до его прихода. Нужно, чтобы каждый хутор, каждая деревня стали крепостью. Чтобы каждый мужчина умел стрелять из арбалета. Чтобы каждая женщина знала, куда бежать и где прятаться.

— А если он раньше к нам заявится?

— Не должен. — я покачал головой. — Братья ему ещё кровь попортят. К тому же ему надо будет силы восстановить…У нас есть время. Надеюсь.

— Надежда — плохая опора, брат. — Эйвинд посмотрел на меня. В его глазах плескалась тревога, которую он редко показывал.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю быть готовыми к любому исходу. Говоря об этом, я говорю и о Колле, кого ты так любезно простил. Он в последнее время слишком тихий. Я в таверне своих людей слушаю — народ болтает разное. Говорят, старый хрыч опять что-то замышляет.

Я горько усмехнулся.

— Он всегда что-то замышляет. И не только он. Заговорщиков много, Эйвинд. Больше, чем мы можем уследить. Но пока они только, в основном, говорят…

— Колль уже не раз покушался на твою жизнь — это не разговоры, Рюрик. — Эйвинд сжал кулаки. Костяшки побелели. — Такие просто так не отступают. Им власть нужна, понимаешь? Они привыкли, что их слово — закон. А тут ты со своими новшествами, с налогами, с этой стройкой… Они ненавидят тебя лютой ненавистью.

— Я знаю.

— Знаешь, но ничего не делаешь. — В голосе его зазвенела обида. — Мог бы уже давно… — Он провёл пальцем по горлу. — Одна ночь, десяток верных людей — и нет проблемы.

— И что бы это дало? — спросил я. — Убить Колля? За ним встанут другие. Убить других — встанут третьи. Это бесконечная вереница, Эйвинд. Я не могу убить всех, кто меня ненавидит. Меня самого это бесит! Но я должен думать о будущем всего Буяна!

— Мы могли бы попытаться!

Я покачал головой.

— Нет. Я устал тебе повторять! Я не хочу править кладбищем. Хочу, чтобы люди жили в мире, строили, рожали детей. Чтобы через десять лет здесь вырос город, которого не видел свет. Чтобы через двадцать лет наши внуки не знали, что такое голод и война. А для этого нужно, чтобы они сами захотели жить по-новому. Чтобы увидели, что новое — это не страшно, это выгодно. Что строить — не менее почётно, чем разрушать.

Эйвинд долго смотрел на море, потом тяжело вздохнул, как после долгого перехода.

— Иногда мне кажется, брат, что ты не от мира сего. — Он посмотрел на меня, и в глазах его плескалась смесь восхищения и тоски. — Месть для викинга — главное! А ты всех прощаешь! Таких, как ты, здесь не было никогда. Может, поэтому боги и послали тебя нам.

— Может… — согласился я. — А может, я просто упрямый глупец…

Он хмыкнул, и напряжение спало.

— Это точно. Упрямый, как сто северных быков.

Мы ещё немного посидели, глядя на море. Эйвинд поймал ещё одну форель, потом ещё одну. К концу рыбалки в мешке плескалось пять рыб, и это был неплохой улов…

— Хватит, — сказал он, начиная сматывать удочки. — А то Астрид решит, что мы тут утонули. А ей сейчас волноваться ни к чему.

Я посмотрел на солнце, уже клонившееся к закату, и кивнул.

— Ты прав. Она и так на меня наседает, чтобы я больше отдыхал. Если узнает, что мы просидели здесь весь день с удочками, точно обрадуется…

— Вот и славно! Эх… Добрая уха будет! — Эйвинд кивнул на мешок с форелью.

— Согласен…