Варяг IV

Глава 6

Навстречу моему лицу поплыл осколок ночи, откованный в вороненую сталь. И в этом щедром подарке времени — в секунде, растянутой в целую жизнь — я смог различить желтую луну, застрявшую в полировке, рваные края зазубрин, похожие на следы мышиных зубов, и бесчисленные нити царапин, сплетающиеся в молчаливую историю камня и металла. Мир замер, чтобы я мог попрощаться с ним, глядя в его самое острое зеркало.

Но вот так просто уходить отсюда мне не хотелось. Тело взбрыкнуло, а адреналин ударил в виски…

Левой рукой я резко рванул плащ: волчья шкура взметнулась чёрным крылом, расправилась в воздухе, принимая удар. Тяжёлый мех, продубленная кожа — всё это сработало, как пасть самого Фенрира, разверзшаяся, чтобы проглотить смерть.

Нож вошёл в складки с глухим чавканьем, будто мясник всадил тяжелый тесак в тушу.

Я крутанулся на пятке, закручивая ткань вокруг лезвия, и дёрнул плащ на себя. Металл жалобно звякнул, кувыркнулся в воздухе и исчез в сугробе справа, подняв фонтанчик ледяной пыли, которая тут же осела мне на сапоги.

— Ублюдки! — выдохнул я с яростью…

Но для них это слово сработало как команда.

Они налетели одновременно, словно только и ждали этого мгновения, словно их руки были связаны одной незримой нитью, которую дёрнул невидимый кукловод.

Первый бил топором сверху вниз, целя в ключицу: тяжёлый удар, рассчитанный разрубить меня до самой грудины, развалить надвое, как полено. Я ушёл вправо, но нога предательски скользнула на примёрзшем, утрамбованном ветрами снегу — чёртова гололедица, вечный враг всякого, кто носит подошвы без шипов!

Топор скользнул по плечу, сдирая кожу и мех куртки, разрывая нитки, которыми я сам чинил этот рукав после прошлого похода. Я даже не почувствовал боли — только жар, обжигающий, как прикосновение раскалённого железа.

Второй, тот, что был помоложе, с жидкой бородёнкой и бешеными глазами, — бил сбоку, целя мне в поясницу, туда, где даже у самого защищённого воина остаётся уязвимое место. Я рванулся назад, падая в сугроб, и топор просвистел в волосах — я почувствовал, как холодное железо чиркнуло по макушке, срезав несколько прядей…

Один проклятый миллиметр — и мозги вытекли бы на снег, смешавшись с грязью.

Падение выбило из меня дух… Воздух вылетел из лёгких клубом пара, оставив после себя пустоту и жжение.

В тот же миг первый нападающий занес топор для решающего удара, метя мне прямо в лицо. Лезвие сверкнуло в лунном свете, и я понял, что не успеваю уклониться.

Я выбросил правую руку вверх, ловя его запястье. Ладонь скользнула по мокрому рукаву, но пальцы всё же сомкнулись на его запястье. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, и в этот момент я со всей силы пнул его в колено. Сапог попал в чашечку — я почувствовал, как она хрустнула под подошвой. Он взвыл, пошатнулся, и его топор воткнулся рядом с моей головой, обдав лицо ледяной крошкой.

Второй уже заходил с другой стороны. Я видел его краем глаза — он бежал ко мне, занося топор для удара, целя в ноги, в живот, куда придётся. Я рванулся в сторону, перекатился по снегу, и его бродэкс с маху врубился в то место, где я только что лежал, взметнув фонтан снега и мёрзлой земли.

Его компаньон, несмотря на сломанное колено, не отставал. Он опёрся на рукоять оружия, выпрямился и снова пошёл на меня, волоча ногу. В его глазах горела такая ненависть, что первобытные инстинкты во мне запели на новый лад…

Я вскочил на одно колено и выхватил сакс. Нож был со мной всегда. Тридцать три сантиметра стали, закалённой по моему же способу, — мягкая сердцевина для упругости, твёрдая острая кромка. Идеальный баланс…

Молодой уже подбегал, размахивая топором. Я не стал ждать — метнулся ему навстречу, подныривая под замах, и ткнул саксом куда придётся. Лезвие вошло ему в бок, чуть выше пояса, скользнуло по рёбрам и провалилось внутрь. Я провернул нож и рванул в сторону, расширяя рану.

Он закричал, выронил топор и схватился за бок, из которого хлестала кровь, заливая штаны, снег и мои руки. Я выдернул сакс, и вместе с лезвием наружу вывалился тёплый, скользкий комок кишок. Они упали на снег, задымились на морозе, и мерзкий запах ударил в ноздри.

Парень смотрел на свои внутренности, вываливающиеся из живота, и глаза его становились пустыми, белыми, как у варёной рыбы. Он ещё стоял секунду — другую, а потом рухнул на колени, завалился на бок и затих, только ноги ещё подёргивались в предсмертной судороге.

Но другой мужик был уже рядом.

Он обрушил топор мне на голову, целя в темечко. Я едва успел отшатнуться — лезвие врезалось в плечо: боль вспыхнула ярким факелом, левую руку будто окатило кипятком, а потом она онемела и повисла плетью. Я зарычал от злобы и бешенства и дернулся в сторону.

Случайно поскользнулся, в очередной раз упал на спину, а лысый здоровенный ублюдок навалился сверху, пытаясь добить меня. Его топор застрял в моём плече, он дёргал его, пытаясь выдернуть, и это причиняло мне адскую боль. Я бил его саксом куда попало — в бок, в живот, в бедро. Лезвие входило легко, выходило, снова входило, застревало и путалось в его толстой шубе… Кровь брызгала мне в лицо, в глаза, попадала в рот, расцветая солёным горячим лепестком в глотке…

Он взревел, выпустил топор и схватил меня за горло. Пальцы сдавили кадык — я захрипел, задыхаясь. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Я ткнул саксом ему в подмышку — раз, другой, третий. Гребаный мех блокировал часть ударов, поэтому они были не смертельны. И этот гад никак не отпускал меня. Тогда я ударил его в глаз.

Сакс вошёл мягко… Лезвие провалилось в глазницу, и оттуда хлынула тёмная кровь, смешанная с чем-то белым и желеобразным. Он закричал, отпустил мою шею и схватился за лицо. Я рванулся, пытаясь вырваться, но он был слишком тяжёл. Мы катались по снегу, по крови, по грязи, по кишкам его подельника. Я чувствовал, как подо мной хлюпает что-то мокрое и скользкое, как замерзающая кровь липнет к одежде.

Наконец мне удалось вывернуться. Я оказался сверху, прижал его коленом к земле, и свободной рукой нащупал камень.

Я обрушил булыжник ему на лицо.

Хрустнула скула.

Затем еще…

Лопнула губа, раскрошились зубы.

Затем еще и еще…

Нос провалился внутрь, а лицо превратилось в кровавое месиво.

Он дёргался подо мной, пытаясь закрыться, но я бил снова и снова, пока камень нестал скользким от крови, а его голова не превратилась в бесформенное месиво из мяса, костей и волос.

Я остановился, тяжело дыша. Рука дрожала. Я выжил, черт побери! Выжил, чтобы вернуться к Астрид и своему ребенку!

Ветер шумел в голых ветвях, а где-то далеко, у города, лаяли собаки, почуяв смерть.

Я отбросил камень в сторону, попытался встать и почувствовал резкую боль в левой ноге. Опустил взгляд. Штанина ниже колена была разодрана, а из длинного рваного пореза сочилась кровь, заливая сапог. И когда эти гады успели? В горячке боя не замечаешь таких вещей.

Я отполз в сторону, прислонился спиной к ближайшему ясеню и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу, разорвать грудь, улететь в ночное небо к равнодушным звёздам.

Вокруг смердело железом, дерьмом и выпущенными кишками. Меня выворачивало наизнанку. Сухие спазмы сотрясали тело, но желудок был уже пуст: наружу выходила только жёлтая, горькая слизь.

Кто мог знать, что я пойду к вёльве именно сегодня, именно в эту ночь, когда луна стоит в зените, а ветер дует с севера, принося запах льда и камня? Я сам не знал этого до того самого мгновения, как вышел из дома.

Значит, следили.

Значит, ждали не у хижины старухи, не у тропы, ведущей к её проклятому жилищу, а у моего дома, у дверей, за которыми спала Астрид с нашим нерождённым ребёнком. Видели, как я вышел, закутавшись в волчий плащ. Проследили через весь город, через ворота, через рощу, где деревья стоят голые, как скелеты, и каждый шаг слышен за версту. И устроили засаду здесь, на обратном пути, в самом тёмном месте, где тропа сужается, а ветви нависают над головой, закрывая луну.

Профессионально — ничего не скажешь!

Холодная волна страха пробежала по спине: что-то мерзкое и костлявое сжало сердце…

Астрид и мой ребёнок теперь были под угрозой…

Незнакомцы знали, где я живу. Знали, что я ушёл один. И если они такие умные, если у них хватило терпения ждать в лесу неизвестно сколько часов, они могли…

Я открыл глаза и рванулся вперёд, забыв о боли, и едва не упал — ногу прострелило острой невыносимой болью, напоминая о том, что я обычный человек из плоти и крови.

С трудом я заставил себя вернуться к трупам.

Обычные северяне, каких тысячи. Одинаковая одежда: грубые шерстяные штаны, куртки из некрашеного сукна, поверх — тяжелые меховые плащи из шкур. Никаких отличительных знаков. Никаких колец с печатками, никаких амулетов, по которым можно опознать род или хозяина. Ничего.

Я обыскал кошели на поясах, заглянул за голенища сапог. У старшего нашёл горсть серебряных монет, похожие на арабские дирхемы. Они были стёрты от долгого хождения. Такие были у каждого второго, кто хоть раз ходил на юг. У младшего вообще ничего не нашел, кроме куска сухой вяленой рыбы, заткнутой за пояс.

Человек шёл убивать меня и взял с собой перекусить. Эта деталь показалась мне такой чудовищной и нелепой, что меня едва не вывернуло снова.

Я сглотнул горькую, кислую слюну и забрал у старшего добротный топор — наверняка, краденый или трофейный, снятый с убитого в честном бою. Затем обыскал землю в поисках своего сакса и нашёл его в трёх шагах, под слоем снега.

Немного подумав, я решил забрать и топор младшего. Я очень надеялся, что кузнец опознает работу, может, кто-то из моих людей видел такое оружие раньше.

Постоял над телами с минуту, наблюдая, как мертвенные лучи касаются их кожи. Луна не выбирала, кого освещать — она проливала свой холодный свет на всех одинаково, без жалости и без презрения.

Мысли не давали покоя и вихрились в гудящей голове. Кто мог желать моей смерти настолько сильно, чтобы нанять убийц? Кто имел людей, способных сидеть в засаде в такой мороз? Сигурд мёртв. Ульф мёртв. Харальд и Торгнир тоже мертвы. Остались только те, кто недоволен Новгородом, кто считает меня выскочкой, кто точит зубы на мою власть. Старые хёвдинги. Те, кто потерял влияние. Те, кто привык брать добычу мечом, а не строить дома топором. Имён я не знал. Но знал, что они есть. И теперь они перешли Рубикон…

— Кто бы вас ни послал, я до них доберусь, — сказал я тихо, обращаясь к мертвецам.

Слова унесло прочь, растворило в морозном воздухе, не оставив и следа.

Я развернулся и, прихрамывая, зашагал к городу.

Дорога давалась тяжело. Нога болела, с каждым шагом штанина набухала кровью и противно липла к телу. Рёбра ныли, как ростовщик, который никак не сдохнет. Левая рука висела плетью, из глубокой раны на плече всё ещё сочилась кровь, пропитывая рукав, капая на снег за спиной. Ладони саднили от содранной кожи, изрезанной о чужое оружие и острый снег. Губы запеклись кровью — своей и чужой, смешавшейся в одно целое.

Я шёл и думал.

Главное сейчас — Астрид. Она под защитой хускарлов, но если заговорщики решатся напасть, если у них хватит людей и наглости…

Я невольно прибавил шагу, заставляя себя двигаться быстрее, несмотря на боль…

Ворота Буянборга выросли из темноты внезапно: будто чёрная стена частокола выпрыгнула из-под земли. Над дозорной вышкой весело переливались огоньки факелов, раскрашивая ночь желто-оранжевой краской.

Кто-то окликнул меня сверху:

— Кто идёт? Назови себя!

Я промолчал, но подошёл ближе, в свет факела, позволяя пламени выхватить из темноты моё лицо, залитое кровью.

Дозорный смотрел секунду, другую, третью, а потом морда его вытянулась, глаза расширились.

— Конунг! — воскликнул он громко. — Эйгиль! Открывай! Живо, тролли тебя раздери! Это конунг!

Скрипнул засов, тяжёлые створки поползли внутрь, открывая проход, скрипя и жалуясь на ночную побудку.

Я шагнул в город.

Ко мне уже бежали — факелы прыгали в руках дозорных, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены домов. Среди подоспевшей троицы особенно выделялся их старший — высокий, жилистый, с рыжей бородой, закрывающей пол-лица, с глазами, которые видели столько битв, что давно потеряли счёт. Я давно знал этого типа. Это был Хравн, десятник ночной стражи. Надёжный воин, из бывших дружинников Бьёрна.

— Конунг! — Он подлетел, вглядываясь в моё лицо с тревогой и ужасом. — Откуда кровь? Кто напал на вас?

— Это не только моя, — ответил я хрипло, чувствуя, как пересохло в горле. — Хравн, слушай внимательно.

Рыжий замер, сосредоточившись.

— На тропе к дому вёльвы лежат два трупа. На меня напали. Пошли своих парней — пусть принесут тела сюда. Живо.

Хравн кивнул, развернулся к одному из своих — молодому, высокому парню с факелом.

— Бриг! Бери Стоуна, и дуйте к вёльве. Найдёте тела — тащите сюда, в город. Не медлите!

Парни тут же скрылись в темноте, спеша выполнить поручение.

— Теперь ты, — я перевёл дух. — Найди мне Эйвинда. Но только тихо! Чтобы никто не видел, не слышал и не запомнил. Приведи его сюда вместе с моими хускарлами — Гором, Алриком, Стейнаром, всеми, кто есть. Пусть идут без факелов — тенью. Я хочу всё выяснить до рассвета, пока следы свежие. И смотрите — не разбудите мне Астрид! Ей нельзя сейчас нервничать.

Хравн колебался миг, глядя на мою левую руку, на ногу, на лицо.

— Конунг, я не могу оставить вас одного. Если те, кто напал в лесу, были не одни…

— Это приказ, Хравн. — процедил я. — Иди. Я посижу здесь — подожду. Ничего со мной не случится.

— Давайте я хотя бы целителя приведу…

Я скептически посмотрел на него… Он стушевался, вспомнив, кто перед ним стоит и поспешил исчезнуть в темноте городских улиц.

Ворота закрылись за моей спиной. Дозорные на вышке смотрели в ночь, но я велел им не отвлекаться. Несколько стражников у ворот стояли в отдалении, делая вид, что охраняют, всматриваются в темноту, а на самом деле косились на меня с плохо скрываемым ужасом и любопытством. Конунг, весь в крови, хромает, садится на бревно у дозорной башни и смотрит в небо. Картина для саги, не иначе. Будут потом рассказывать внукам, как видели Дваждырождённого в ночь, когда за ним приходила смерть.

Я прислонился спиной к бревенчатой стене. Дерево пахло смолой, сыростью и временем — тем особенным запахом, который бывает только у старых крепостей, впитавших в себя пот и кровь многих поколений. Надо мной чернело небо, усыпанное звёздами — холодный, бесконечный, бездонный океан, в котором тонули все мои мысли и страхи.

Полярная звезда горела ярче всех. Путеводная… Та, что никогда не сходит с неба, указывая дорогу домой.

Холод пробирался под одежду, находил щели, забирался под рубаху ледяными пальцами. Кровь на лице засохла коркой, стягивала кожу, мешала дышать. Я осторожно нагнулся, боясь потревожить сломанные рёбра, зачерпнул пригоршню чистого снега и принялся тереть лицо, оттирая чужую жизнь со своей щетины, смывая чужую кровь, втирая в кожу холод и чистоту.

Снег таял, стекал за воротник ледяными ручьями, но это было даже приятно — отрезвляло, возвращало в реальность, выдёргивало из того странного, полуобморочного состояния, в котором я находился после боя.

В этот же миг над моим ухом что-то смертельно свистнуло.

— Тхук!

Стрела вошла в бревно частокола в двух пальцах от моей головы. Деревянное древко ещё дрожало, издавая низкий, печальный, заунывный гул, будто оплакивало свою неудачу.

Я рухнул плашмя, вжимаясь в снег. Сердце пропустило удар — один, второй, третий — и забилось с утроенной силой, готовое выпрыгнуть из груди.

Стражи заорали. Кто-то побежал, кто-то зазвенел оружием, выхватывая мечи и топоры.

Я поднял голову.

На дальнем конце улицы, там, где она сворачивала к причалам, где дома стояли плотнее, а переулки вились, как змеи, стоял тёмный силуэт. Я видел его только миг — одно короткое, бесконечно малое мгновение — он уже разворачивался, бросая лук, ныряя в переулок между домами, растворяясь в ночи, как будто его и не было.

— Стоять! — заорал кто-то из стражей, бросаясь следом. — Держи его!

Но силуэт уже исчез, растаял, растворился в темноте, в лабиринте улиц и переулков, которые он знал, видно, как свои пять пальцев. Слишком быстро, слишком тихо, слишком профессионально. Как призрак. Как тень, которую породила эта проклятая ночь, чтобы закончить то, что не удалось двум «лесорубам».

Я сидел в снегу, тяжело дышал и смотрел на стрелу, торчащую из частокола.

Если бы я не наклонился за снегом…

Если бы умывался на секунду позже, дольше, медленнее…

Если бы…

Дозорные вернулись и не дали мне додумать скверную мысль. Запыхались бедолаги, обозлились.

— Ушёл, конунг. — с досадой бросил один из них. — Переулки там тёмные — даже норны заплутают… Мы обыщем каждый дом, но…

— Не найдёте, — закончил я за него. — Он уже далеко.

Я поднялся, опираясь на подбежавшего стражника, который тут же подставил плечо. Нога прострелила болью, но я даже не обратил внимания.

Я выдернул стрелу из бревна — наконечник вошёл глубоко, в самую сердцевину дерева. Древко было из ясеня, хорошее, выдержанное, не один год сушившееся в тёплом месте. Оперение — три пера, вороньих, чёрных, ровно подрезаны, подогнаны друг к другу с удивительной тщательностью. Наконечник — узкий, длинный, с тупым четырёхгранным сечением, кованый, дорогой, не для охоты на белок и зайцев. Для людей.

Я посмотрел на звёзды. На тёмные переулки, где растворился убийца. На частокол, из которого недавно торчала моя смерть.

— А говорят: два раза снаряд в одну и ту же воронку не падает, — прошептал я одними губами.

— Что-что? — переспросил молодой викинг.

— Да так… — оскалился я. — Ничего… Просто крепко за меня взялись, сволочи… Будем мстить… Ведь месть для викинга — это святое! Верно, парни⁈

— Верно, конунг!!! — хором ответили воины.