Варяг IV

Глава 14

Колль вышел из дома, когда звёзды ещё не погасли, а море залива было чёрным, как расплавленный обсидиан. Он шёл по безымянной улочке Буянборга, старательно огибая лужи: ночью прошёл дождь, и теперь в воздухе витала тяжелая сырость. Сапоги чавкали по грязи, плащ намок, а ветер вышибал слезу из глаз…

Мысли старика перекатывались острой галькой: он вспоминал пир недельной давности. Рюрик тогда при всех сжёг списки заговорщиков и подписал себе смертный приговор… Настоящий конунг никогда бы так не поступил! Он не стал бы забывать имена врагов. Напротив. Он бы вырезал их на клинке, чтобы помнить, кому мстить.

А этот выскочка…

Колль усмехнулся в бороду и презрительно сплюнул на землю. Устроил целое представление, как южный скоморох на ярмарке. «Я прощаю вас, братья и сёстры! Будем жить дружно!» Тьфу ты!

Но больше всего Колля разозлил этот «памятник», который Рюрик установил на главной площади Новгорода.

Обычная фигура из камня, глупая надпись рунами, а вокруг — клумбы с полевыми цветами, за которыми ухаживают рабы. Люди ходят, глазеют, дети тычут пальцами. «Дедушка, а кто это? — Это герои, внучек. Они погибли, защищая свой дом. — А почему они такие старые? — Потому что старики тоже могут быть героями».

Колля выворачивало от этого умиления.

Он помнил тех стариков. Со многими из них он был знаком. Он знал, что им не нужен был этот проклятый памятник. Ему он во всяком случае точно не пригодился бы в Вальхалле. Колль знал, что старым викингам нужна была месть. Им нужно было, чтобы их внуки выросли с топорами в руках и порубили всех, кто пришёл на их землю. А вместо этого — цветочки, клумбы и приторные речи про единство и прощение.

Хмурясь и бубня себе что-то под нос, Колль дошагал до одиноких причалов. Рыбацкие лодки качались на лёгкой волне, скрипели снасти, где-то в темноте тоскливо кричала чайка, будто чуяла недоброе, — дурёха… Колль свернул к старому складу, что стоял на отшибе. Здесь пахло тухлой рыбой и соленой водой, из щелей в досках тянуло холодом. Он остановился, огляделся. Никого. Только тени да тихое дыхание моря.

— Ты один? — звякнул голос из темноты.

— А ты как думаешь? — огрызнулся Колль, хотя внутри кольнуло: всегда неприятно, когда тебя видят раньше, чем ты — собеседника. — Давай выходи на свет.

Из-за угла склада выступила высокая и сутулая фигура. Незнакомец кутался в тёмно-синий плащ с глубоким капюшоном. Лицо закрывал шерстяной платок, видны были только глаза — внимательные, холодные, с прищуром человека, привыкшего считать чужие монеты и чужие жизни.

— Долго ты еще прятаться будешь?

— Терпение, Колль, — голос был приглушён тканью, но в нём слышалась усмешка. — Не каждый день я выбираюсь в такую рань. Люди видят, запоминают, перешёптываются. А нам сейчас не нужны лишние языки.

— Языки всегда можно отрезать. — проворчал Колль.

— Но не слухи, которые они рождают… — возразил загадочный тип, выходя на свет.

— Он дурак, — сказал Колль глухо. — Думал, что сжёг списки — и всё забыто. Что мы все теперь заживём дружно, как в саге про братьев-близнецов. А жизнь — не сага. В жизни побеждает тот, кто готов испачкать руки.

— Ты прав, — кивнул незнакомец. — Конунг слаб. Слишком мягок. Слишком много думает о будущем, о детях, о мире. Викинг не должен быть таким. Викинг должен быть как меч — острым, холодным и безжалостным. А он пытается лечить то, что следовало бы рубить с плеча.

— Вот именно! — оживился Колль. — Я с первого дня говорил, что он проклятый чужеземец! А что он сделал? Построил городишко на костях Гранборга, обложил нас налогами да заставил пахать как рабов. И мы ещё должны благодарить его за это? Целовать ему пятки?

— Некоторые целуют.

— Это пока что, — Колль усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Но всему есть предел. Люди устали. Они хотят жить по-старому — с топором в руке и с добычей в трюме. А не возиться с этими его… дорогами и печами.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Ветер донёс запах моря, соли и водорослей, и старый хёвдинг глубоко вдохнул, словно пил этот воздух в последний раз.

— Слышал, что он ещё сказал на том пиру? — Колль глядел на чёрную воду немигающим взглядом.

— Конечно… Опять без походов.

— А зимой он клялся, что весной мы пойдём на Ларсгард. Только вот весна прошла. А лето уже к закату клонится.

Незнакомец усмехнулся.

— Я думаю, это отчасти из-за тебя, Колль. Если бы ты вел себя тише, не организовывал все эти покушения на него, он бы вел себя посмелее…

— Чепуха! Трус всегда остается трусом. Я здесь не причём.

— Тем не менее молодые псы рвут поводок. Им нужна добыча, рабы и слава. А не эта затянувшаяся пауза.

— И поэтому мы здесь, — кивнул Колль. — Всё готово?

— Да, — буркнул высокий тип. — Наши люди на местах, оружие роздано, сигналы оговорены. То место скоро вспыхнет огнём, как только мы дадим знак.

— А кто поведёт людей?

— Я и поведу.

— Ты уверен? — спросил Колль, глядя незнакомцу в глаза. — Не боишься, что нас раскроют раньше времени? Просто я слишком стар, чтобы проигрывать…

— Не надо недооценивать меня, Колль, — взгляд незнакомца хищно сверкнул в свете луны. — Этот щенок мне тоже поперёк горла. Слишком много он о себе возомнил. Слишком многое отнял. Пора напомнить ему, что он — всего лишь человек. А люди имеют привычку — умирать. Включая близких…

— Что ж, тогда решено. — Колль посмотрел на море. — Буду ждать хороших вестей. А пока расходимся…

Волны лизали сваи, лодки скрипели, чайка кричала всё так же тоскливо. Он подумал о дочерях, которых выдал за стариков, о жене и сыновьях, о том, что он когда-то сидел за одним столом с Бьёрном Весельчаком, а теперь был вынужден прятаться по складам, чтобы поговорить с союзником.

Он повел плечами от утреннего холода, развернулся и пошёл обратно, не оглядываясь.

Сапоги чавкали по грязи, плащ волочился по земле, и старый викинг казался призраком, вышедшим из могилы, чтобы завершить дела, которые не дают ему покоя даже в преддверии Вальхаллы.

— Колль…

Голос друга был всё так же спокоен. Но в нём появилось что-то мягкое. Колль замер. Внутри, где-то под рёбрами, шевельнулся холодок. Поганое предчувствие. Он его не любил. Предчувствия — они как бабьи сплетни. Часто врут, но иногда…

Он обернулся.

Незнакомец стоял в двух шагах. В его руке блеснуло узкое и длинное лезвие, с рукоятью из моржовой кости.

— Я тут подумал… Ты мне ведь теперь тоже не нужен. — сказал незнакомец. — Ты слишком много болтаешь.

— Ты… — начал Колль, но не договорил.

Удар пришёлся снизу, под рёбра. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления — как в масло, которое постояло на солнце. Колль почувствовал сначала холод. Потом жар. Потом — как что-то тёплое хлынуло по животу, ногам и заполнило сапоги.

Он упал на колени. Суставы неприятно хрустнули от старости…

— Зачем? — прохрипел он, глядя в щель между капюшоном и платком. Кровь заливала горло, слова выходили с бульканьем.

Незнакомец наклонился. Колль почувствовал запах мёда и можжевельника.

— Так надо… Для общего дела. — прошептал незнакомец. — Твои родственники взбесятся, когда узнают, КТО тебя убил. Так что радуйся, брат…

Колль хотел возразить, но вместо этого он просто всхлипнул и повалился на бок.

Незнакомец выпрямился. Тщательно и неторопливо вытер нож о плащ Колля, взглянул на лезвие и ненадолго задумался… Это был длинный сакс, с простой деревянной рукоятью, на которой была выжжена опознавательная руна — ворон. Такие клейма ставили только в кузнице Рюрика. Их носили ближние друзья конунга и его дружинники…

Хмыкнув себе что-то под нос, убийца еще раз вонзил нож в тело умирающего — раздался сдавленный крик…

— Пусть теперь конунг объясняет, — прошептал незнакомец. — Откуда в Колле его нож. Верно?

Убийца запахнул плащ и исчез — растворился в темноте между складами. Будто его и не было никогда.

А Колль лежал на спине и глядел в серое небо. Вороны уже кружили. Скоро они сядут. Сначала выклюют глаза — они мягкие, вкусные. Потом — язык. Потом…

Он не додумал…

В Буянборге просыпались люди. Где-то залаяла собака. Заскрипели ворота. Кто-то выругался — должно быть, наступил в лужу. Или в чью-то блевотину.

Начинался обычный денек…

Горные Копи всегда смердели железом и камнем…

Эту вонь Торгрим полюбил с первого дня. Он стоял у входа в кузницу, прищурившись глядел на солнце, которое только-только перевалило через вершины, и с удовольствием вдыхал этот воздух. Где-то внизу, в долине, шумел лес, звенели ручьи, переливались красками луга. Но здесь, на высоте, мир был другим — суровым и первозданным.

«Правильное место, — думал Торгрим. — Настоящее. Здесь чувствуешь себя викингом, настоящим сыном Велунда! Здесь всё по-честному.»

Он вспомнил, как Рюрик уговаривал его взять на себя это поселение: «Ты нужен там, Торгрим. Ты — единственный, кому я доверяю. Ты сделаешь из Копей сердце нашего оружия». Торгрим тогда засомневался: он кузнец, а не ярл. Но Рюрик настоял: «Ты справишься. Ты — лучший».

И у него, действительно, получилось! Он построил тридцать домов, наладил выплавку, чеканку, кузнечное дело. Создал то, без чего Буян никогда не стал бы сильным. И теперь, глядя на людей, которые работали не покладая рук и на горы, что щедро отдавали свои сокровища, Торгрим чувствовал гордость.

— Эй, ярл! — крикнул кто-то из кузнецов. — Иди глянь, что мы тут наковали!

Торгрим усмехнулся, отлепился от косяка и пошёл в цех. Внутри было жарко, дымно, пахло углём и окалиной. У горнов суетились люди — кто-то раздувал мехи, кто-то ворошил угли, кто-то вытаскивал раскалённую полосу железа, и та шипела, окутанная паром. Рюрик называл это мануфактурным производством… Торгрим прошёл к дальней стене, где на деревянных стеллажах лежали готовые изделия.

— Вот! — молодой парень протянул ему меч. — По твоим рисункам сработал. Гляди.

Торгрим взял клинок, поднёс к свету. Лезвие было ровным, без зазубрин, с чёткими долами, которые уменьшали вес, не снижая прочности. Рукоять обмотана кожей, навершие — в виде вороньей головы. Он провёл пальцем по лезвию — острый, хоть волосы режь.

— Хорош… — довольно протянул он. — А что с закалкой?

— Как учил. Три раза в масло, два — в горный снег. Лезвие пружинит, но не гнётся.

Торгрим согнул клинок, отпустил — тот беззвучно выпрямился.

— Молодец, — похвалил старик. — Делай ещё. Рюрик сказал, к осени нужно сто таких.

— Сто? — парень округлил глаза. — Мы же не управимся!

— Управитесь, — Торгрим хлопнул его по плечу. — Я в вас верю.

Он вышел из кузницы, прошёл к монетному двору — небольшой пристройке из толстых брёвен, где за толстыми дверями стояли два горна и ручной пресс. Монетчики сидели за столами, нарезали серебряные кружки и чеканили рисунок. Торгрим взял готовую монету — на одной стороне ворон, на другой — руна «Буян». Подбросил на ладони, поймал.

— Хорошо идёт, — сказал старший монетчик. — Люди говорят, наша монета чище заморской.

— Пусть так и будет, — Торгрим вернул монету. — Но серебро не воруйте. Я каждого знаю в лицо. И детей ваших знаю. И жён. И любовниц.

Монетчики заулыбались, но как-то нервно. Торгрим вышел на улицу, оглядел поселение.

Несмотря на тяжкий труд в этих краях, добротные дома из толстых бревен вырастали то тут, то там, как грибы после летнего дождика. Вокруг змеился недостроенный частокол с башнями, по периметру бдили дозорные лучники. Внутри пыхтели кузницы, стояли прожорливые склады и казармы для охраны. Даже баня была. Торгрим сложил ее для своих мастеров, чтобы те не мёрзли и не болели. Всё кипело, двигалось, гудело — как огромный улей, где каждая пчела знала своё место.

«И ведь я создал это, — подумал Торгрим с гордостью. — Из ничего. Из камня, железа и пота. Рюрик дал мне идею, но воплотил-то я. И если кто-то посмеет это разрушить…»

Рука сама легла на топор, висевший на поясе.

Торгрим прошёл к северной стене, туда, где строилась новая башня. Плотники ладили перекрытия, таскали брёвна, ругались с каменщиками, которые никак не могли выровнять фундамент. Торгрим покритиковал, подсказал, пригрозил, что велит снести всё и начать заново — плотники заохали, заспорили, но работать стали быстрее.

— Хорошее место, — сказал он сам себе, глядя на горы. — Душевное!

А виды здесь и правда были сказочные. Северные вершины упирались в облака, покрытые вечными снегами. Склоны поросли соснами и елями, между деревьями вились ручьи, прыгали по камням, сверкали на солнце. Где-то внизу, в долине, пасся скот — коровы, овцы, козы. Люди ходили по тропам, таскали воду, собирали травы. Мирное, спокойное, правильное место. Торгрим чувствовал, что здесь он по-настоящему нужен.

— Торгрим! — крикнул кто-то с башни. — Глянь туда!

Он поднял голову. Дозорный указывал рукой на соседний холм. Торгрим прищурился, приставил ладонь к глазам. Солнце било в лоб, и на миг ему показалось, что это просто игра света…

Но нет.

На холме выстраивались всадники. Они просто появлялись из-за гребня — один, другой, десять, двадцать — и замирали в боевом порядке. Торгрим насчитал около сотни. Может, чуть больше. Но главное крылось не в числе, а в их поведении: никто из них не держал в руке знамя, никто не трубил в рог…

— Кто это? — спросил дозорный.

— Не знаю, — честно ответил Торгрим, хотя уже догадывался. — Но гости к нам пожаловали явно недобрые.

Он повернулся к поселению и заорал так, что голос эхом разнёсся по всей долине:

— К ОРУЖИЮ! ВСЕМ К ОРУЖИЮ! ВРАГ У ВОРОТ!

После этого Торгрим сразу понял, что умрёт сегодня… Вся его судьба сошлась в этом дне…Поэтому он направился к своей мастерской, чтобы попрощаться…

Спустя минуту он стоял у входа в кузницу и отрешенно смотрел на свои руки. Чёрные от угольной пыли. В шрамах — один от осколка, который влетел в ладонь, когда он разбивал бракованный клинок. Другой — от раскалённого прута, соскользнувшего с наковальни двадцать лет назад. Третий — от ножа, которым он вырезал рукоять для первого молота. Он помнил каждую царапину. Каждая была чьей-то жизнью, чьей-то смертью, чьей-то надеждой.

Он перевёл взгляд на посёлок. То было его детище… Он шёл к этим Горным Копям много лет… Спотыкался, как и все люди на полотне жизни… Терял силы, любил, дружил и убивал… А затем строил, создавал, и вновь строил…

— Ну что, кузнец, — сказал он себе. — Здесь и заканчивается твоя сага…

Всадники замерли на холме. Кажется, их прибавилось, но Торгриму хватило одного взгляда, чтобы понять: их здесь всех перебьют. Даже если боги сойдут с небес. Даже если сам Тор спустится по радуге и встанет рядом.

— Эрленд! — позвал он, не оборачиваясь.

К нему выбежал молодой светловолосый парень с ясными и умными глазами. Торгрим вспомнил, как принимал его в подмастерья несколько месяцев назад. Эрленд тогда уронил молот, разбил себе палец и долго ругался… Старый кузнец не хотел, чтобы он здесь погиб.

— Забирай всех, — сказал ему Торгрим. — Женщин, детей, стариков. Отведи их в старую штольню. Туда, где мы руду прятали. Возможно, там их не найдут.

— А ты? — дрогнул голос Эрленда.

— А я задержу этих ублюдков.

— Ярл…

— Ты не понял меня, щенок? — Торгрим взял его за грудки, притянул к себе. Их лбы едва не столкнулись. — Если я узнаю, что ты пошёл за мной вместо того, чтобы сделать то, что я велел тебе, то я встану из могилы. Я найду тебя. Даже если мы оба будем в Хельхейме. Я придушу тебя вот этими руками. Ты меня понял⁉

Эрленд сглотнул, замялся а старый кузнец отвесил ему звонкую оплеуху. Парнишка тут же взбодрился, кивнул и, как подожженный, побежал выполнять поручение.

Торгрим дождался, пока подмастерье не скрылся за углом дальнего дома, потом тяжело вздохнул и зашёл в кузню.

Горны внутри догорали, пахло угольной пылью и деревом, которое пропиталось жаром до самых сердцевин.

Он прошёл мимо наковальни, провёл пальцем по её краю, вспомнил, как впервые поставил её сюда… Тогда он верил, что успеет всё. А теперь… Теперь он знал, что лишь рассмешил богов своей самоуверенностью… А с другой стороны… Он давно мечтал об этом дне. О своей последней песне, о последней работе с молотом…

Кстати, о молотах… Один висел на стене. Идеальный инструмент для ковки смерти…

На мгновение Торгрим залюбовался изысканной работой своего отца. Древко было сделано из ясеня, что рос в глубине Сумрачного леса. Он тогда со своим стариком долго бродил по чаще, чтобы отыскать подходящую ветвь. И вот уже тридцать лет этот молот беспрекословно слушался его руки…

Боёк был выкован из стали, которую отец выплавил из болотной руды. Три дня и три ночи они колдовали над горном, не смыкая глаз, пока металл не запел. А когда старик впервые поднял молот над наковальней и опустил — железо отозвалось таким чистым, высоким звоном, что Торгрим тогда пустил слезу. Он не знал, что металл может петь. Но отец доказал ему обратное…

Кузнец взвесил молот на руке и улыбнулся… Даже сейчас дух его предков был рядом — это успокаивало и настраивало на нужный лад…

На полке, у двери, стоял глиняный горшок с пламенем Суртра. Торгрим сунул его за пояс. Рюрик говорил, что это оружие последнего шанса. Торгрим усмехнулся. Похоже, сегодня был тот самый случай.

Выходя, он задержался на пороге, как скальд перед последним аккордом… Обернулся. Мазнул взглядом по горнам и наковальне, коснулся сердцем инструментов, развешанных по стенам…

— Прощайте, друзья… — сказал он с тихой грустью. — Прощайте…

И переступил порог…

Улица опрокинулась, ударила в голову шумной волной…

Женщины бежали к штольням, прижимая к груди кричащих младенцев — тех, кто ещё не умел бояться, но уже чувствовал страх кожей. Старые мастера, согнутые годами и горнами, ковыляли за ними, а зелёные мальчишки и девчонки поддерживали их под локти, словно те были древними кораблями, идущими в последнее плавание. Торгрим знавал каждого. Каждое лицо было для него как зарубка на рукояти молота — не спутаешь и не забудешь. Он был с ними на свадьбах, когда мед лился рекой, а невесты краснели ярче заката. Он давал их детям имена, которые те пронесут до кургана. Он точил их топоры, чтобы зимой дрова кололись легче, а летом — враги. И теперь он стоял между ними и смертью, потому что должен был дать им время…

— К стене! — пророкотал он. — К бреши! Все, кто может держать оружие — ко мне!

Кузнецы, подмастерья и рудокопы хлынули к нему единой волной. Их было крайне мало — человек тридцать… Не больше. Их мозолистые руки, отвыкшие от тяжести убийства, крепко сжимали топоры и мечи. Торгрим посмотрел на них — и у него сжалось сердце. Тут стояли мальчишки, у которых ещё не было права умирать. Стояли старики, у которых это право уже давно наступило. И не было ни одного, кто не являлся бы воином…

— Слушайте, братья! — начал старый кузнец. — Они пришли забрать то, что мы строили! И если мы отдадим им это, нас всё равно убьют! Поэтому готовьтесь продать свои жизни подороже! И не смейте продешевить! А то в Вальхалле я с вами за один стол не сяду!

Вокруг зазвучали мрачные смешки и ругань, а Торгрим перевел дух.

— Мы задержим их здесь, у бреши. Пока женщины и дети не уйдут в штольню. А когда они уйдут — мы не побежим. Мы умрём. Но умрём так, что они запомнят этот день до самой своей смерти! Мы напишем свою сагу кровью на их шкурах! Боги обязательно это увидят! И откроют перед нами свои пиршественные залы!

Словно заслышав его слова, всадники на холме двинулись.

Они спускались с неторопливой ленцой и ни капельки не сомневались в победе. Копыта взбивали землю, комья грязи летели в стороны, воздух наполнился топотом, ржанием, звоном сбруи. Торгрим насчитал около полусотни в первой волне. На фоне их стройных, закованных в кольчуги рядов его три десятка ремесленников выглядели жалко. Как горстка углей перед лесным пожаром.

Он шагнул вперёд. Отцепил от пояса топор, взвесил на руке, поймал баланс — и метнул.

Топор рассёк воздух, пропел сталью и вошёл в голову первого всадника. Лезвие пробило шлем, мозги выплеснулись из пролома розовой, дымящейся массой. Всадник дёрнулся, замер, рухнул с кобылы. Кони заржали, смешались, строй дрогнул и посыпался. Двое лучников с башен стали осыпать нападающих стрелами…

— Хороший бросок, — сказал кто-то рядом.

Торгрим хмыкнул и поудобнее перехватил молот.

Первый всадник влетел в провал — огромный детина с секирой, нацеленной прямо в грудь кузнеца. Старик шагнул навстречу, ушёл вниз, пропуская лезвие над головой, и обрушил молот на колено коня.

Хруст разнёсся по утрамбованной земле. От этого звука свело желудок. Кость коня подломилась под молотом, как переспелая груша, — и животное рухнуло, взметнув фонтан грязи. Всадник перелетел через голову лошади и глоткой рухнул на чьё-то копье. Кровь хлынула во все стороны, как вино и порванного бурдюка. Она залила лицо Торгрима тёплой и солёной волной. Он облизал губы, по-волчьи оскалился и вдруг дико запел, обрушивая молот на очередного врага:

' БУМ! БУМ! БУМ!

Вставай, кузнец, Вальхалла ждёт!

Пришёл тот день! Пришел тот час —

Поднять свой молот против орд,

Сковать из смерти добрый пляс!

БУМ! БУМ! БУМ!

БАМ! БАМ! БАМ!'

Песня рождалась из жужжания слепней над полем боя, из шелеста сухого вереска под ногами, из звона стали, который перекрыл стук его собственного сердца.

БУМ! БУМ! БУМ! — это был ритм молота, бьющего без устали. Ритм крови, пульсирующей в каждой свежей ране. Ритм того, что кузнецы называют «певучим железом»: когда металл сам подсказывает, куда бить, потому что знает, где враг тоньше и слабее…

- БАМ! БАМ! БАМ!

Вторая волна ударила сильнее. Торгрим крутанулся, молот описал дугу — и голова очередного викинга взорвалась кровавыми ошметками: тело бедолаги громко обделалось и успело сделать два шага, прежде чем рухнуть на трупы своих друзей. Молот опустился на грудь второго — и рёбра несчастного сложились внутрь, костяные осколки нашпиговали лёгкие, превратив их в решето. Кровь хлынула изо рта пузырящейся массой, потому что лёгкие пытались кашлять, но кашлять было уже нечему. Третий попытался ударить мечом в бок, но Торгрим перехватил лезвие молотом, скрутил, вырвал оружие из рук и тут же вогнал обух в лицо.

- БУМ-БУМ! БАМ-БАМ!

Нос провалился. Зубы брызнули в стороны. Торгрим ударил еще раз — и голова треснула, как переваренное яйцо.

Четвёртый ударил в спину. Меч вошёл мягко, почти нежно — Торгрим почувствовал, как лезвие скребёт по ребру, и замер. На миг. Потом развернулся с рыком, схватил врага за горло и швырнул на землю. Тот упал на спину, а кузнец навалился сверху, придавил коленом грудь. Он сунул два пальца в рот противнику и рванул вниз — челюсть треснула, враг забился, захлёбываясь кровью и ужасом. Торгрим вытер пальцы о его же кольчугу, встал, выдернул меч из спины — и сломал о колено.

— Ярл! — крикнул кто-то. — Ещё сзади!

Он обернулся. Ещё двое. И ещё. Они лезли, как крысы из подполья. Торгрим рубил, крушил, ломал, и каждый удар молота находил цель. Но их было слишком много…

Ты бьёшь в судьбу, а искры — кровь!

Куется гибель злых мечей!

Будь беспощаден, множь их вдов —

Кузнец страшнее палачей!

Рядом упал Халльвар — стрела вошла ему в плечо, но он выдернул её зубами, зажал рану рукой и продолжал рубиться. Другой кузнец лежал у ног Торгрима с разрубленной головой — мозги вытекли на камни, смешались с кровью и грязью. Братья Сигвальды бились спина к спине, отбиваясь от четверых, но один из них уже начинал плыть и терять сознание от многочисленных ран.

— БАМ! БАМ!

Торгрим сбил с ног очередного нападающего, наступил ему на горло, почувствовал, как хрустнули позвонки, и оглянулся.

Из тридцати в живых осталось не больше десяти. Они стояли за его спиной, израненные, окровавленные, но не сломленные.

— Уходите, — сказал Торгрим, не оборачиваясь.

— Ярл…

— Уходите, я сказал! Бегите к своим женщинам и детям. Живо!

Мастера послушались, и один за другим они отступили вглубь посёлка. Торгрим остался один. С молотом в руке.

А потом сквозь звон в ушах он услышал далёкий детский плач из штольни. Тонкий, как хрупкая снасть… Через него с ним говорили боги: «Ты — стена. А стены не должны падать, пока за ними кто-то есть».

Торгрим закрыл глаза.

У него тоже когда-то был ребёнок… Сын Магнус. Светловолосый мальчишка, который любил сидеть у горна и смотреть, как он куёт железо. «Папа, а я тоже стану кузнецом?» — «Конечно, станешь, сынок! Лучшим на всём Буяне».

Но Магнус пал у Борланда, прикрывая ярла. Торгрим тогда три дня не выходил из кузницы. Он ковал мечи и безудержно плакал, потому что каждый удар молота отзывался в пустой груди. А потом пришёл Рюрик, и Торгрим отдал ему сакс своего павшего сына…

Жене повезло больше — она ушла раньше от лихорадки, за три года до того. Она не пережила своё дитя… Не почувствовала эту величайшую пустоту внутри… Торгрим остался один. Только кузница. Только железо. Только память, которая жгла сильнее раскалённого прута.

И вот теперь умирал уже он… И, наверное, это было правильно. Скоро он увидит Магнуса и свою красавицу — супругу. Скоро они снова будут сидеть у горна, и сын спросит: «Папа, а ты научишь меня ковать?» А он ответит: «Теперь точно научу, сынок. Всему, что знаю сам. Теперь мы всегда будем вместе!»

— Я иду, Магнус, — прошептал Торгрим. — Потерпи ещё немного.

Он открыл глаза. И запел снова — громче, чище, как будто сам металл зазвучал в его груди.

БУМ! БАМ!

Гори, железо! Пой, железо!

Зови валькирий, дай им жать —

Пусть соберут колосья — жертву!

Наш горн обрушит эту рать!

Последняя волна стали накрыла его, как шторм накрывает утлую лодку. Торгрим уже не считал ударов и ран. Боль исчезла, потому что тело отказалось ее проводить к мозгу… Экономно, как старый мастер, оно решило: «Всё равно не поможет». Остался только ритм. Ритм песни, которая стала короче, чем он помнил. Ритм сердца, которое билось в последний раз, но билось так, будто хотело выскочить из груди и продолжить бой в одиночку.

Кто-то ткнул его мечом в бок — Торгрим даже не понял, кто. Просто почувствовал, как лезвие пробило печёнку, и подумал: «Глубоко. Заживать будет долго. Ах да… Не будет». Он развернулся, молот пошёл вперёд, и чья-то грудь встретила его с диким хрустом. Человек упал, и Торгрим не запомнил его лица. Они все стали одинаковыми — серые тени, которые хотели забрать его людей. Он рубил, крушил, ломал, пока вдруг не понял, что воздуха больше нет. Внутри что-то мешало ему дышать… Что-то тёплое и липкое.

А когда всё кончилось, он стоял на коленях. Вокруг темнела груда тел. Кузнец оперся на молот, потому что иначе мог упасть лицом в грязь. Та нагрелась от крови, покраснела, стала жирной… Только в такой и сажать рожь… Он перевел взгляд на молот. Боёк был в крови, струйки стекали по рукояти, капали на его пальцы. Он попытался сжать рукоять крепче, но вышло паршиво… Тело отказывало и не слушалось…

«Хороший инструмент, — подумал Торгрим, глядя на отцовский молот. — Не подвёл».

Затем он поднял голову к небу. Там, за тучами, его ждал Магнус.

— Я сделал всё, что мог, сынок, — прошептал он. — Прости, что так мало…

Тем временем один из всадников спешился.

Он был высок, но сутулился. Всю его фигуру скрывал тёмный плащ с капюшоном. Половина лица пряталась за шерстяным платком. Незнакомец достал лук и медленно пошёл к Торгриму.

Первая стрела вошла в плечо — Торгрим даже не вздрогнул. Боль давно стала привычной спутницей — он с ней просто в очередной раз поздоровался…

Вторая — в живот. Он закашлялся, выплюнул кровь.

Третья — в грудь, чуть выше сердца.

Торгрим посмотрел на её оперение, потом на всадника. И улыбнулся.

— Знаешь, — прохрипел он, — а ты промахнулся. Я ведь уже давно умер. Я сейчас в Вальхалле пододвигаю скамью к самому Одину и Тору! Сажусь за богатый стол и гляжу, как мой сын сражается с твоими павшими воинами… Моя жена гладит меня по голове и шепчет на ухо то, чем мы будем заниматься этой ночью…

Говоря всё это, Торгрим прикрыл веки и полез за пазуху. Его пальцы незаметно нащупали глиняный горшок. Он откупорил пробку.

Тёмная, масляничная жидкость полилась на землю, растекаясь лужей, смешиваясь с кровью и грязью…

— Двое, — крикнул всадник, не оборачиваясь. — Добейте его!

Пара викингов двинулись к Торгриму. Они шли осторожно, выставив щиты вперед, но он не шевелился и казался уже мёртвым. На самом деле он просто ждал, пока их тени не накроют его.

Когда первый перешагнул через лужу, Торгрим открыл глаза.

Молот бодро взметнулся над головой — будто кузнец собирался нанести последний удар по заготовке… удар, что должен был породить шедевр… И обрушил его на чужой меч, лежащий на земле.

Искра упала на маслянистую поверхность…

Жидкость вспыхнула.

Языки пламени поползли по луже, потом рванули вверх, охватывая ноги Торгрима, его пояс, грудь. Он почувствовал невыносимый и всепоглощающий жар… Ему вдруг показалось, что Велунд — бог кузнецов — сунул его в горн, чтобы сковать из него что-то особенное…

Двое викингов закричали. Они забились, закатались по земле, пытаясь сбить пламя, но огонь ел их кожу, плавил кольчуги, выжигал глаза.

Торгрим же молча стоял на коленях, объятый пламенем, и смотрел на Берра. Кожа на его руках трескалась, лопалась пузырями, обугливалась. Волосы на голове сгорели мгновенно. Ресницы скрутились. Он чувствовал, как жир вытапливается из мышц, как плавятся сухожилия. И в какой-то момент он не выдержал и заорал, как дикий зверь. Он протянул руку в сторону предателя и резко сжал ладонь в кулак…

Берр смотрел в ответ. Капюшон сполз, открывая знакомое лицо. Лысый череп. Седые косы. И холодные зеленые глаза… Но сейчас в этих глазах стояла неподдельная зависть. Да. Берр завидовал ему. Потому что Торгрим умирал как герой — с молотом в руке и с песней на устах. А Берр… Берр будет гнить в постели, окружённый серебром, которое никогда его не согреет.

Пламя поднялось выше, скрыло лицо Торгрима. Он пошатнулся — и упал. Но даже падая, он не выпустил молот из рук. Ударился о землю, и огонь разлетелся искрами, поджег траву, камни и кровь…

Он горел ещё долгое время. А когда пламя наконец опало, Торгрима уже не было. Остался только чёрный, обугленный скелет, сжимающий рукоять молота.

Берр медленно подошел к телу героя. Взглянул на молот.

Внутри у него что-то дрогнуло. Он вдруг вспомнил, как Торгрим когда-то выковал ему ладный меч. Это было двадцать лет назад. Берр тогда был молод и верил, что меч — это просто хорошая железка, которой удобно резать глотки… Но теперь он знал: оружие — это душа. Душа того, кто его сделал.

Он протянул руку к молоту Торгрима, почти схватился за обугленную рукоять, но резко отдернул…

— Сожгите здесь всё. — сказал он хрипло. — И уходим…

— Но, Берр, а как же штольни… Там есть еще люди…

— Я сказал — сжигаем всё и уходим!

Он развернулся и пошёл к коню, не оглядываясь.

А молот всё лежал среди углей. И ветер, пролетая над ним, пел ту же песню, что пел Торгрим. Тихо. Протяжно. Бесконечно… Вплетаясь в полотно этой жестокой истории…