Варяг IV

Глава 16

Я уже собирался послать Гуннара прямиком в Хельхейм, как вдруг в задних рядах толпы началось непонятное движение.

Сначала я подумал, что это очередные недовольные бонды пробиваются поближе, чтобы удобнее было метнуть в меня нож. Но после… я заметил, что люди расступались немного иначе, нежели перед вооруженными молодцами. Скорее, будто кто-то нёс покойника, на которого при жизни молились… Они отступали медленно и почтительно словно давали дорогу чужому горю, надеясь, что оно никогда не коснется их.

Я вытянул шею, силясь разглядеть, что происходит. Эйвинд встал на цыпочки, выругался и прохрипел:

— Великий Тор, Рюрик… это мастера с Горных Копий! Что они-то тут забыли?

Под ложечкой заворочалось что-то нехорошее — будто я проглотил дохлого окуня, а он вдруг ожил и решил выскользнуть из желудка… Паршивое предчувствие…

Толпа выплюнула дюжину человек. Они шли, шатаясь, как драккары, выдержавшие шторм… Одежда — в копоти и в запёкшейся крови. Лица — серые, измождённые, с провалившимися щеками и воспалёнными глазами. У одного рукав был пуст и прихвачен к поясу; у другого из-под тряпичной повязки на голове сочилась сукровица, оставляя на щеке бурый след; третий едва волочил ногу, опираясь на копьё, и его поддерживали под руки двое товарищей. Остальные были не лучше…

Но особенно среди них выделялся молодой светловолосый парень. Что-то набатом ударило в мозг, и я вспомнил, что это был Эрленд, подмастерье старика Торгрима…

Ремесленники остановились перед возвышением. Эрленд мрачно посмотрел на меня снизу вверх. По его глазам словно наждаком прошлись… Никогда не видел, чтобы человек так смотрел и при этом ещё дышал.

— Конунг, — обратился ко мне парень. Голос его сорвался на хрип, будто он надышался дымом или несколько дней подряд кричал. — Позволь мне слово. Ради Торгрима! Ради всех, кто пал в Горных Копях.

Годи вопросительно посмотрел на меня. Я махнул рукой, не в силах вымолвить ни звука. При этом я почувствовал, как мурашки на спине захлебнулись в холодном поту…

Эрленд шагнул вперёд, мазнул по толпе мрачным взглядом и начал свой сказ:

— Люди Буяна! Я — Эрленд, сын Халльстейна, подмастерье ярла Торгрима из Горных Копей! Я пришёл к вам не с пустыми руками и не с пустыми словами. Я пришёл с правдой!

Он замолчал, собираясь с мыслями. Толпа замерла — даже те, кто ещё миг назад перешёптывался и бросал на меня злые взгляды, теперь внимательно слушали.

— Торгрима, ярла Горных Копей, нашего учителя и мастера, убили, — продолжал Эрленд. — Вероломно! Не в честном поединке. Не на хольмганге. А подло! Они напали неожиданно! С большим перевесом! Но даже так! Великий кузнец ушел, как герой! Он стоял на коленях, истекая кровью, и всё равно прикрывал собою брешь в стене, чтобы мы успели увести женщин и детей в штольни.

Толпа загудела:

— Быть такого не может!

— Да врёт он всё!

Но большинство молчало, ловя каждое слово.

— Кто убил? — чуть ли не зарычав, процедил я, хотя уже догадывался об ответе…

Эрленд вытянул руку в сторону сыновей Колля.

Они стояли на лобном месте, в окружении своих прихлебателей. Гуннар старательно изображал на лице каменную маску, хотя пальцы на рукояти топора побелели, того и гляди хрустнут. Сигвальд задрал подбородок — мол, смотрите, как мне плевать, — а в глазах плескалась паника, как помои в бочке. Эйнар же, который громче всех хватался за меч, вдруг побледнел, попятился и наступил какому-то бонду на ногу.

— Они! — выкрикнул Эрленд. — Сыновя Колля! И проклятый Берр! Я своими глазами видел этого ублюдка у бреши! Он командовал нападавшими! Он отдал приказ добить Торгрима, когда тот уже стоял на коленях и не мог подняться! Я видел его лысый череп, его седые косы, его холодные глаза! Клянусь Одином — это был он!

По толпе прокатилась волна изумлённого шёпота.

— А эти, — Эрленд вновь перевел яростный взгляд на отпрысков Колля. — Эти стояли рядом. Я видел их среди нападающих. Гуннар рубился во второй волне. Сигвальд поджигал дома, а Эйнар трусливо добивал раненых. Я запомнил их лица. Я запомнил их поганые рожи… Клянусь Тором, клянусь Фрейром, клянусь могилой своей матери — я видел их!

Гуннар дёрнулся, будто его оса ужалила в задницу.

— Ты врёшь, щенок! — рявкнул он. — Ты не мог меня видеть! Меня там не было!

— Был! — крикнул один из мастеров, хромая вперёд. На его лице зиял свежий шрам — от виска до подбородка, край раны ещё сочился сукровицей и был стянут грубыми швами из конского волоса. — Я тоже тебя видел, Гуннар. Ты убил моего брата… Я запомнил твою мерзкую ухмылку. Я теперь её каждую ночь вижу, когда закрываю глаза!

— И я видел! — выкрикнул третий мастер…

— И я! — вторил ему четвертый, с обожжёнными руками.

Мастера напирали, их голоса сливались в единый, гневный гул. За их спинами стояли другие, и все они подтверждали каждое обвинение, каждый упрёк…

Я перевёл взгляд на Гуннара.

Он уже не казался таким хладнокровным. Его братья жались друг к другу, как побитые псы.

— Это правда? — моим голосом можно было тушить вулканы. — Именем всех богов, это правда? Вы убили Торгрима? Вы сожгли Горные Копи? Вы уничтожили то, что мы так долго строили?

Гуннар вздохнул, будто поднял со дна фьорда вековой камень.

— Правда, — бросил он сухо. — Но ты сам виноват, Рюрик. Ты нас вынудил это сделать…

— Вынудил? — я шагнул вперёд, а мои хускарлы зашевелились за спиной. — Ты убил моего друга! Ты сжёг моё поселение! Ты уничтожил мастеров, которых я собирал по всему Буяну! И ты смеешь говорить, что я первый нанес удар?

В ответ глаза Гуннара полыхнули бешенством.

— А что нам оставалось⁈ — закричал он, обращаясь к толпе. — Он обложил нас налогами! Он заставил нас пахать, как рабов! Он разрушил наш уклад, наши обычаи, нашу жизнь! Монетный двор, рудники, дороги — кому всё это нужно? Богам? Предкам? Нет! Только ему! Чтобы он мог сидеть в своём тереме и считать серебро, пока наши дети рвут жилы над очередной сомнительной идеей…

— Я дал вам мир! — крикнул я в ответ. — Я дал вам кусочек будущего! А вы убили тех, кто это будущее строил!

— Будущее? — горько усмехнулся Сигвальд. — Какое будущее? Будущее, где наши сыновья забудут, как держать топор? Будущее, где викинги лишь торгуют, жиреют и с женами бабятся? Будущее, где мы платим подати долбаному проходимцу? Ты забыл, кем ты был, Рюрик? Ты был трэллом! Жалким рабом! И ты смеешь учить нас, как жить?

Толпа заголосила с новым пылом:

— Правда! Всё верно!

— Не несите чушь!

— Гляньте, как изворачиваются!

Тинг окончательно раскололся на две неоднородные половины. Одна часть поливала меня дерьмом. Другая — вставала на защиту. Всё это волнение очень походило на горящую дорожку пороха — еще чуть-чуть, и будет взрыв.

— Где прячется Берр? — игнорируя шум и недовольство, громко спросил я. — Где этот вероломный ублюдок?

На лице Гуннара проступил плотоядный оскал. Глаза сверкнули злым торжеством, а ладонь легла на рукоять меча.

— Он тут, неподалёку, «конунг». Как и многие другие…

— Ясно… — мои глаза мрачно сверкнули. — Значит, всё-таки война…

— Она уже давно идёт… — усмехнулся Гуннар. — Просто сегодня мы её закончим.

А вот и взрыв:

— Взять их! — рявкнул Эйвинд, и его люди метнулись вперёд, чтобы схватить сыновей Колля.

Но Гуннар будто бы только этого и ждал. Его меч выскользнул из ножен быстрее, чем я успел моргнуть, и лезвие со свистом обрушилось на первую жертву.

Голова ближайшего хускарла отделилась от плеч и покатилась по камням площади. Кровь гейзером хлынула в воздух, окатив лица зевак.

— За отца! За Буян! — заорал Сигвальд, и его клинок вошёл в живот другому моему воину, пожилому ветерану, который прошёл со мной битву при Буянборге. Тот охнул, схватился за рану, попытался вытащить меч, но лезвие застряло между рёбер, и он упал на колени, а изо рта у него пошла кровавая пена.

— За справедливость! — подхватил Эйнар, рубя направо и налево, как косарь, который вышел в поле после долгой зимы.

Люди, которые ещё миг назад стояли мирно — ну, настолько мирно, насколько это вообще возможно на сборище вооружённых викингов, — вдруг превратились в зверей. Кто-то хватал топоры, кто-то выдирал из ножен мечи, кто-то бил голыми руками, кто-то душил соседа, потому что тот оказался на стороне противника. Крики, лязг стали, предсмертные хрипы, звон щитов, треск ломающихся копий — всё смешалось в единый, чудовищный гул, который, казалось, разрывал само небо.

— Стоять! — закричал я, но мой голос потонул в шуме, как камень в морском прибое. — Перестаньте! Я приказываю! Прекратите это безумие!!!

Но всем было плевать… Ящик Пандоры распахнулся настежь, и наружу вырвалось всё накопленное негодование… Предки этих людей убивали друг друга задолго до того, как я родился в своей первой жизни, и они хотели продолжить это дело, несмотря ни на что…

Воины Гуннара хлынули вперёд, пытаясь опрокинуть моих хускарлов и добраться до помоста. Но мои хирдманы жестко встретили их железом.

Асгейр оказался в первых рядах. Его секира затанцевала в воздухе кроваво-стальными росчерками. Он бил широко и размашисто, будто дровосек, напоровшийся на столетний дуб. Каждый удар находил цель. Каждый взмах топора отправлял в Хельхейм очередного врага.

Эйвинд орал, плевался кровью (своей или чужой — уже не разобрать), сыпал проклятиями, угрозами и при этом успевал командовать, подбадривать, толкать в плечо тех, кто начинал пятиться. Рядом с ним крутилась рыжеволосая Ингунн — её клинок пел, как флейта, и каждый звук этой песни обрывал чью-то жизнь. Она улыбалась, когда её меч входил в чью-то плоть, и это было жуткое зрелище…

Мимо моего уха просвистели стрелы, Сигвальд разрубил чей-то щит, чьи-то мозги брызнули в стороны, как перезрелые ягоды… Эйнар заколол какую-то женщину. Она, наверное, просто оказалась не в том месте и не в то время. Может, пришла поглазеть на тинг, может, искала мужа. Люди сыновей Колля никого не щадили: их целью был хаос и кровопролитие…

Я стиснул зубы…

Это я был во всём виноват. Я не сумел удержать мир. Я поверил, что люди могут измениться, если дать им работу, хлеб и надежду. Я был слабаком. Я был историком из тёплого кабинета, который возомнил себя строителем империй…

— Рюрик! — Эйвинд схватил меня за плечо. Его рука была скользкой от крови. — Очнись, брат! Они убьют тебя!

— Может так будет лучше для всех? — прошептал я.

— Лучше⁈ — он отвесил мне звонкую пощёчину, от которой у меня искры из глаз посыпались. — А Астрид? А дети? Ты хочешь, чтобы они умерли? Ты хочешь, чтобы эти твари надругались над твоей женой и выбросили твоих новорождённых детей в море? Ты этого хочешь, конунг⁈

Слова Эйвинда ударили больнее, чем любой клинок. Больнее, чем нож в спину. Потому что они были отрезвляющей правдой.

Я окинул взглядом поле боя и вдруг понял, что не имею права умирать. Не сейчас. Не сегодня. Не так!

Я вытащил меч.

Сталь блеснула в лучах заходящего солнца, и этот блеск, как искра от пожара, зажёг во мне ярость. Холодную, чёрную, всепоглощающую. Ярость человека, который понял, что ему терять нечего, кроме всего, что он любит.

— За Новгород! — заорал я, бросаясь вперёд. — За Буян! ЗА АСТРИД!

Мой клинок вошёл в горло первому встречному — здоровенному детине с татуировкой волка на щеке, который как раз заносил топор над головой раненого хускарла. Я выдернул лезвие, рубанул второго — того, что пытался ударить меня копьём в бок, — уходя от выпада, и тут же полоснул третьего по ногам. Тот упал, и я добил его ударом в спину, потому что в этом бою не было места пощаде.

Кровь брызгала мне в лицо, заливала глаза, затекала за ворот рубахи, но я не останавливался. Я рубил, колол, крушил, как одержимый. Я не помнил, скольких убил — пять, десять, двадцать. Я просто двигался вперёд, оставляя за собой кровавый след, и каждый мой удар был криком отчаяния, каждый выдох — молитвой богам, которых я когда-то не признавал, а теперь молил только об одном: дайте мне дожить до рассвета…

Но врагов было слишком много. Они лезли со всех сторон, как осы из растревоженного улья. Мои хускарлы падали один за другим, и живых союзников становилось только меньше.

— Рюрик! — крикнул Эйвинд, прорубаясь ко мне сквозь кровавую кашу. — Ты должен бежать!

— Я не оставлю вас!

— Ты оставишь! — он схватил меня за плечо и развернул к себе. — Астрид рожает! Если ты погибнешь, она умрёт! Дети умрут! Всё, ради чего мы жили, умрёт! А мы… — он усмехнулся, и в его усмешке было что-то от Бьёрна Весельчака. — А мы задержим их…

— Эйвинд…

— Беги, брат! — он толкнул меня в грудь, и я отшатнулся. — Беги, Хелль тебя подери! Я догоню!

Рядом с ним встала Ингунн. Её лицо было залито кровью, но она продолжала улыбаться, как валькирия, которая готовилась к щедрой жатве. Её рыжие волосы, выбившиеся из-под шлема, развевались на ветру, как пламя.

— Ступай, конунг, — сказала она. — Мы продержимся. Клянусь своей честью!

За их спинами я разглядел Асгейра, который рубился в трёх шагах, не обращая внимания на стрелу, торчащую из плеча. Рядом с ним бились остальные… Мне бы к ним… Мне бы с ними…

Но друзья были правы… Поэтому я громко выругался и помчался к своему дому.

Кто-то поджёг терема у восточной стены — то ли люди Гуннара, то ли случайная искра от факела, то ли сам огонь, вырвавшийся на свободу из преисподней. Языки пламени лизали багровое небо, разбрасывая снопы искр, которые кружились в воздухе, как злые светлячки. Дым стелился по земле густым, удушливым пологом, застилал глаза, выедал лёгкие, заставлял кашлять и задыхаться.

Повсюду лежали тела. Я споткнулся о чей-то труп, вытянулся на земле и увидел сбоку, как женщина с мёртвым мужем на руках сидела на крыльце и тихо раскачивалась взад-вперёд. Я поднялся и натолкнулся на старика с отрубленной рукой — он брёл по луже крови, оставляя за собой красный след, и смотрел перед собой пустыми глазами. Справа мальчишка лет двенадцати сжимал отцовский топор обеими руками и плакал, глядя на его тело, распростёртое у калитки дома.

Спустя минуту меня нагнали Гор и Алрик — теперь они бежали рядом, прикрывая меня щитами от редких стрел, которые всё ещё летели с неизвестных направлений. Они не задавали вопросов. Не просили объяснений. Не жаловались на усталость. Просто делали своё дело — рубили, кололи, отбивались, падали, вставали и снова рубили.

— Конунг! — крикнул Гор, отбивая удар какого-то пьяного викинга, который вывалился из горящего дома с топором в руке. — Сзади!

Я развернулся и рубанул наотмашь. Клинок полоснул горло нападавшему — и он рухнул, захлёбываясь кровью.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Не за что, — ответил Алрик, добивая ещё одного — того, кто пытался ударить меня копьём в ногу.

Мы выскочили на главную улицу. Впереди, на холме, стоял мой терем, с резными столбами, широкими окнами и высокой крышей — дом, который должен был стать крепостью для моей семьи и символом новой эпохи.

Теперь он казался мне далёким, как Вальхалла.

До него было рукой подать — сотня шагов, не больше. Но эти сто шагов казались бесконечными. Между мной и домом кипела битва. Люди Гуннара сражались с моими хускарлами, и никто не хотел уступать. Кто-то кричал, что Рюрик — тиран, кто-то — что Гуннар — предатель, кто-то просто орал от боли или ярости.

— Прорываемся! — скомандовал я и бросился вперёд.

Мы рубили, кололи, отбивались, как бешеные псы, загнанные в угол. Я потерял счёт времени. Потерял счёт ударам. Потерял счёт врагам. Я просто двигался — поднимал клинок и опускал его, снова и снова, пока мышцы не заныли от усталости, а лёгкие не заполнились гарью и кровью.

В какой-то момент я услышал, как Гор вскрикнул — стрела вошла ему в плечо, прямо в щель между кольчужными кольцами. Он выдернул её зубами, выплюнул вместе с клоком собственной кожи и продолжил драться, как ни в чём не бывало.

Алрик получил удар топором по шлему — шлем треснул, и из-под него потекла кровь, заливая лицо, но он даже не пошатнулся. Он развернулся и всадил меч в живот обидчику, а потом просто отпихнул его ногой.

Мы вбежали во двор, перепрыгнули через труп какого-то бонда, который лежал на ступеньках с перерезанным горлом, влетели в сени и захлопнули за собой тяжёлую дубовую дверь.

— Запри! — крикнул я Алрику.

Он задвинул засов. Гор приставил к двери сундук, а потом ещё один.

— Фух… мы живы, — выдохнул Алрик, оседая на пол.

— Пока да, — ответил я. — А сейчас мне нужно к жене.

Я ворвался в покои Астрид… Женщины метались по комнате с тряпками и тазами. Вёльва сидела у изголовья и что-то шептала, раскачиваясь в такт каким-то древним, нечеловеческим ритмам.

Астрид лежала на кровати. Бледная, как полотно, которое вымочили в ледяной воде и выжали до последней капли. Её лицо блестело от пота, губы потрескались и побелели, а под глазами залегли глубокие, чёрные тени. Она была похожа на умирающую.

— Астрид! — я бросился к ней, но Вёльва остановила меня, выставив вперёд свой посох.

— Не подходи, конунг. Это только ее битва! А ты мешаешь.

— Она жива?

— Жива. Но эти роды у нее первые, поэтому проходят тяжело… Дети не торопятся выходить на свет.

— Рюрик… — словно в бреду заметалась Астрид… — Рюрик…

Сердце от увиденного шарахнуло по рёбрам… Захотелось послать вёльву ко всем чертям и обнять свою жену. Но старуха поспешила меня успокоить:

— Я дала ей специальный взвар… Она не видит и не слышит тебя, но чувствует… Вы скоро станете родителями. Всё будет в порядке. — сказала слепая ведьма и потянула носом, как волчица. — Я чувствую их. Две жизни. Две души. Редкая удача для конунга. И редкая беда для женщины. Но мы справимся!

— Что я могу сделать? — спросил я. — Скажи мне. Я готов на всё, что угодно. Я отдам любое серебро. Любую землю. Я готов на любую жертву…

— Ничего не нужно. — ответила Вёльва. — Ты здесь лишний. Иди и защищай свой дом. Твои люди умирают за тебя. Твоя жена рожает твоих детей. А ты стоишь и смотришь, как безвольный трэлл, который боится взять в руки топор!

Я хотел возразить — сказать, что я уже сражался сегодня, что я убивал, что я делал всё, что мог. Но Вёльва не дала мне и рта раскрыть.

Она протянула руку. На её морщинистой ладони лежал маленький знакомый пузырёк, заткнутый воском.

— Что это? — спросил я.

— Зелье берсерка, — ответила она. — Но не то, что пьют обычные воины, чтобы взбеситься и не чувствовать боли. Это особый рецепт. Очень древний. Его варили ещё в те времена, когда люди не отличали богов от зверей.

— Ты уверена, что мне это пригодится? — скривился я.

— Оно не помутит твой разум. — отрезала старуха. — Ты останешься собой. Ты будешь помнить, кто ты, где ты, зачем ты. Но твоё тело станет оружием. Сила придёт к тебе такая, какой ты никогда не знал. Удар, который раньше только царапал врага, будет пробивать щиты. Шаг, который раньше был коротким, станет прыжком через поле боя!

— А потом? — спросил я… — Всегда есть какая-то плата. Я не дурак.

— Не знаю. — честно ответила Вёльва. — Точнее никто не знает. Те, кто пил это зелье, не возвращались, чтобы рассказать. Может, они сидят сейчас в Вальхалле и пьют мёд из черепов великанов. Может, бродят по Хельхейму, воя на луну. А может, их души развеялись по ветру, и их нигде нет.

Я сжал пузырёк в кулаке. Глина была тёплой — будто только что из печи, будто зелье внутри ещё кипело и бурлило, требуя вырваться на волю.

— А теперь уходи. — Вёльва отвернулась и снова занялась Астрид. — Каждая твоя секунда здесь — это секунда, которую ты крадёшь у своей жены и у своих детей.

Я наклонился и поцеловал Астрид в лоб. Её кожа горела — как раскалённое железо.

— Я вернусь… — сказал я. — Я обязательно вернусь.

Жена закрыла глаза и закусила губу, чтобы не закричать от очередной схватки, а я стремительно вышел из комнаты и направился в свою оружейную. Там я сбросил рваный плащ и начал вооружаться.

Первым делом на плечи легла кольчуга, которую когда-то для меня выковал Торгрим. Каждое кольцо было проверено его рукой, каждый шов — прошит его иглой. Она легла на плечи привычным и родным грузом. Как будто старый кузнец обнял меня перед боем и похлопал по спине.

Невольно вздрогнув от такой ассоциации, я потянулся к наручам, которые сделал по чертежам из прошлой жизни. Они не сковывали движения и выдерживали удар топора. Я туго застегнул пряжки и взял со стола шлем. Я надел его и поправил ремешок под подбородком.

Оставалось только вооружиться до зубов, чем я и занялся…

А спустя несколько минут я уже вышел на крыльцо.

Солнце закатилось за горизонт. В предсмертном багрянце кружили вороны. Они чуяли смерть за версту и слетались на запах крови, как мухи на падаль.

Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из-под шлема, доносил запах дыма, гари и смерти. Где-то в городе всё ещё звенели мечи, кричали люди, горели дома.

Гор и Алрик решительно встали по бокам, подняли круглые щиты и стали вглядываться в темноту городских улиц.

— Вы готовы? — спросил я, покрепче сжимая древко копья.

Гор криво усмехнулся:

— Конунг, я с тобой с самой первой битвы. Я видел, как ты убивал и спасал. Как строил этот город. И я не собираюсь бросать тебя сейчас, когда всё пошло прахом. Сейчас как раз таки самое время стоять рядом!

— Я тоже, — кивнул Алрик. — Ты дал мне землю, на которой мои родичи теперь пасут скот. Ты дал мне право умереть с оружием в руках, как подобает воину, а не сдохнуть в грязи, как побитая собака. Я не променяю это на трусливую жизнь в какой-нибудь дыре, где меня будут травить, как трэлла.

Я хлопнул их по плечам, а затем мы встали в ряд — три воина перед дверью, за которой рождалось новое будущее.

Звон мечей всё приближался, а крики людей становились громче. Неминуемое было близко. Судьба мчалась на всех парах… И я был готов ее встретить во всеоружии… Не сгибаясь, и не пятясь…

Любой, кто сунется сюда с недобрыми намерениями, умрёт… Я убью любого, кто посмеет угрожать моим детям…