Варяг IV

Глава 13

Лес по обеим сторонам тракта кипел зеленью…

Солнце касалось ветвей, и сочная, жирная листва начинала рябить изумрудной россыпью. Природа, словно влюблённая дева перед встречей, надевала свои самые пышные одежды — чтобы сиять и пьянить…

И, положа руку на сердце, у нее получалось…

Берёзы щедро сеяли лёгкую пыльцу. Та ложилась на дорогу золотистым туманом. Клёны бранились при каждом порыве тёплого ветра, а дубы раскидывали свои могучие кроны, даруя спасительную тень путникам и зверью. Под их сенью от полуденного зноя прятались стайки лесных птиц. И только на самых солнечных опушках алели первые ягоды — дикая малина и земляника, — они вклинивались в это буйство зелени яркими и аппетитными пятнами, искушая проходящих мимо путников…

Солнце неистово целовало землю… От их страсти по округе разливался медовый и густой жар. Воздух струился цветочным маревом и вибрировал от опасной насыщенности ароматов… Лучи пробивались сквозь кроны, ложились на дорогу золотыми монетами света, в которых плясали мошки и бабочки: они кружились в медленном и ленивом танце, опьяненные самой жизнью… Пахло нагретой хвоей, полевыми травами и щемящей негой, которая, обычно, приходит, когда время замирает на пике своего блаженства…

Лейф покачивался в седле… Вороной жеребец под ним обладал дурной славой, но сейчас был кроток и спокоен… Могучий ярл сам его выбрал месяц назад, когда никто не решался подойти к строптивому животному. Три дня он кормил коня с руки, водил по двору, чистил, не доверяя слугам, и на третье утро жеребец ткнулся мордой ему в плечо — признал хозяина. С тех пор они понимали друг друга без слов…

Щеголял Лейф в простой льняной рубахе, поверх которой серебрилась лёгкая кольчуга, надетая скорее для порядка, нежели из-за реальной угрозы. Кожаные штаны и высокие сапоги дополняли наряд, а на поясе тяжело висел меч в добротных ножнах.

Справа, на белой кобыле, ехала Зельда — его отдушина и красавица, с которой он провел немало ярких ночей. Познакомились они недавно, но Лейф уже понимал, что по уши влюбился…

Ее темные волосы были стянуты серебряным обручем, украшенным сложной чеканкой- искусный мастер вырезал на нём волков, гнавшихся за оленем. Звери казались живыми: ещё миг — и они сорвутся с металла, побегут и вонзят клыки в добычу.

Лейф спросил об обруче, когда они только выехали из Альфборга. Зельда ответила, что это был подарок матери. Мать получила его от своего отца, а тот — от своего. Обруч был старше, чем весь род Лейфа, вместе взятый.

Сейчас серые глаза красавицы внимательно ощупывали каждую деталь дороги, будто она запоминала путь на случай, если придется возвращаться одной. Лейф заметил это еще в Альфборге — ее привычку всегда знать, где можно спрятаться и где можно нанести удар. Он спросил тогда, откуда это. А она ответила, что женщина должна уметь найти дорогу домой, даже если все мужчины погибли. А мужчины погибают часто… Лейф тогда усмехнулся… Он как никто другой знал эту кровавую истину.

За ними тянулась шеренга могучих воинов — два десятка проверенных рубак… Все как на подбор, крепкие, бородатые, конные и оружные… Это были ветераны, которые прошли с Лейфом через все битвы. Они знали цену тишине, как и то, что враг всегда приходит неожиданно.

Трое воинов Зельды замыкали колонну.

Они держались чуть поодаль. А люди Лейфа то и дело косились на них с недоверием: чужаки есть чужаки, даже если они едут под одним стягом, даже если их хозяйка собирается стать женой их ярла…

Один из них, молодой рыжебородый парень, постоянно крутил головой, будто ждал нападения из-за каждого куста. Уж больно много суеты в нём было…Остальные держались молодцом. Но оно и понятно — зарубок на рукоятках их мечей было предостаточно…

— Твой конунг знает толк в дорогах, — вдруг нарушила молчание Зельда. — В Альфборге до сих пор, как дождь пройдет, колеи по колено. Лошади вязнут, телеги ломаются, люди ругаются так, что боги затыкают уши. А здесь… — она кивнула на ровное полотно тракта, — здесь можно скакать хоть ночью, хоть днем. Это дорога, по которой можно вести войско.

Лейф вспомнил эту дикую стройку и усмехнулся:

— Рюрик знает толк во многом… В этом его сила. И проклятье…

В глазах Зельды мелькнуло любопытство.

— Проклятье?

Конь под Лейфом всхрапнул, будто почувствовал настроение хозяина. Ярл провел ладонью по гриве, что-то прошептал на ухо — жеребец фыркнул и успокоился.

— Люди не любят, когда их заставляют слишком много думать, — сказал Лейф. — Они привыкли жить так, как жили их отцы и деды. Привыкли пахать землю сохой, которая была у деда. Привыкли ходить на рыбалку с сетями, которые еще сплела их бабка. А Рюрик пришел и сказал: «Давайте строить дороги! Давайте платить налоги! Давайте учиться новому!» Это трудно и страшно. И многие не хотят этого принимать.

— А ты? — спросила Зельда. — Принимаешь?

Ветер шевельнул ее шёлковые волосы, серебряный обруч блеснул в лучах яркого солнца… На миг Лейфу даже почудилось, что его спрашивает сама валькирия, которая выбирает воинов для чертогов Одина -настолько она была прекрасна…

— Конечно, принимаю! — возмутился он. — Он мне как брат! И я вижу, что он ведет нас по верному пути… Он справедлив и честен. Он всё просчитывает на несколько шагов вперед. И он строит будущее! Славное и доброе будущее! Для всех буянцев…

— Но тем не менее в Альфборге многие недовольны, — Зельда задумчиво взглянула на пролетающую мимо птицу. — Говорят, что их ярл — ты! А платят они Рюрику. Говорят, что ты продался чужаку и что твоя земля теперь не твоя. Что ты — всего лишь наместник, а не правитель. Что ты променял честь предков на серебро и новые дороги…

Лейф нахмурился.

Конь под ним снова забеспокоился и забил копытом.

— Рюрик — мой друг, — отрезал молодой ярл. — Он спас мне жизнь. Он спас моего отца. Он не забирал мою землю. Он дал мне право править ею, потому что доверяет мне. А я доверяю ему. Этого разве недостаточно?

— Я не спорю, — мягко сказала Зельда. — Я просто говорю, что слышала. Люди ждут решений от тебя, а не приказов из Новгорода… Тебе нужно быть просто немного активнее, мой грозный ярл…

Лейф вдруг вспомнил хмурые лица бондов на последнем тинге. У них языки были длиннее, чем у баб с рынка… Всякий раз, когда он отворачивался от них, он тут же сеяли пожар недобрых слухов за его спиной. Зельда была права…

— Альфборг мой по праву крови. И я никому не продавался.

— Я знаю. — красавица мягко коснулась его руки. — Ты слишком честен и силен для этого. Ты не из тех, кто продается. Ты из тех, кто выбирает сам…

— Тогда о чем весь этот разговор?

— Просто мне, как и любой любящей женщине, кажется, что ты достоин большего… — очаровательно улыбнулась Зельда. — Ты — Лейф, сын Ульрика. Твои предки правили этими землями, когда Рюрика еще и в помине не было… Вот и всё.

Лейф порывался возразить, но слова застряли в глотке… Он лишь еще больше нахмурился и уставился на гриву коня.

Что он мог сказать? Что она не права? Но это было не так… Его предки действительно давно правили этими землями. Его прапрадед носил титул конунга, когда Буян еще не знал ни Бьёрна Веселого, ни Харальда Прекрасноволосого, ни этого странного человека, который приплыл из-за моря и за несколько лет перевернул всё вверх дном. Он не завоевывал остров. Он не приводил армии. Он не сжигал города. Он просто пришел — и люди сами пошли за ним. Потому что он давал им то, чего не могли дать другие: надежду, смысл и будущее… Но разве это отменяло амбиции Лейфа? Разве это попирало его кровное право на власть?

Ярл невольно замотал головой, прогоняя глупые мысли…

Рюрик спас ему жизнь — когда он лежал на том проклятом холме, истекая кровью. Вёльва уже готовила погребальный костер, а Эйвинд держал его за руку, чтобы он не ушёл в Вальхаллу. Рюрик не спал три ночи, пока его штопал, заливал раны медом, прижигал каленым железом, вливал в горло отвары, названий которых никто не знал. А когда Лейф очнулся, Рюрик сидел рядом и улыбался: «Жив, брат. Жив!».

Рюрик спас его отца — когда тот лежал при смерти, скрученный подагрой, и Торгнир уже примерял отцовский трон, а лекари разводили руками: «Ничем не помочь, ярл, только боги». Рюрик пришел, посмотрел, пощупал пульс, спросил, что ел отец, сколько пил, когда в последний раз вставал. И прописал диету, от которой Ульрик плевался, но через месяц уже ходил без костылей.

Рюрик никогда не предавал его. Никогда…

А он?

Лейф чувствовал, как в душе растет что-то тяжелое и липкое. Какая-то тёмная погань… Она росла и заполняла все свободное место в душе, вытесняя благодарность и дружбу. Мерзкое чувство… Ему вдруг захотелось набить себе морду.

А Зельда тем временем улыбалась. Такая красивая… Такая желанная… Удивительный контраст.

— Подумай об этом. — бросила она, слегка пришпорив кобылу. — А сейчас я хочу посмотреть на твоего знаменитого друга. На город, который он построил. На людей, которые за ним пошли. На то, что он сделал с этим островом…

Лейф последовал за любовницей.

Вдали, за поворотом тракта, уже маячили стены Новгорода.

Даже отсюда они казались внушительными — высотой в четыре сажени, с дозорными башнями и огромными вратами. Повсюду мелькали стражники с новым вооружением. При этом стройка продолжалась: мужики копали ров, возводили новые участки стен, устанавливали стяги с чёрным вороном, что хвастливо трепетали на ветру. Это место объединяло запад и восток острова. Оно тянуло руки к корабельным соснам Сумеречного леса, выкачивало серебро и железо Горных Копий, притягивало торговцев и ремесленников со всей округи. Новгород постепенно превращался в столицу Буяна.

Рюрик возводил символ единства.

И Лейф был частью этого символа. Хотел он того или нет…

Небеса побагровели, словно медь на медленном огне…Ветер прилёг у земли, а над лесом засуетился бродяга-дождь, который всё никак не решался сделать первый шаг. Небосвод потихоньку начинал давить на виски, комариный гнус становился яростнее, а воздух перекатывался в легких тяжелыми валунами…

Викинги в отряде Колля без умолку ворчали: то и дело раздавались хлопки, когда кто-то убивал очередного кровососа… Человеческой природе трудно было угодить — летом каждый желал снега и освежающего холода, а зимой — тепла и солнца…

Но постепенно, шаг за шагом, на горизонте вырастал Новгород. Рюрик поистине отгрохал славную крепость: стены — в три бревна, башни через каждые пятьдесят шагов… Иными словами — грозная твердыня! Такую с наскоку не возьмешь — придется тратить время и силы на длительную осаду. Радовало только то, что этот форт всё еще не был достроен…

Гуннар, ехавший справа, присвистнул.

— А слухи-то не врали, отец… Это не обычный городишко… Только глянь на эти стены! И людей — тьма! Я считал дозорных на одной только стене — три десятка. И это только те, кого видно. А сколько внутри?

— Вижу. — недовольно проворчал старик.

Сигвальд, ехавший слева, высказал то, о чем невольно думали все.

— А если он всё же решит нас прирезать? — спросил он тихо, чтобы не слышали остальные. — Восемь десятков — это не восемь сотен. Мы не прорвемся. Если они закроют ворота, мы будем как рыба в бочке на засолке…

Колль с презрением посмотрел на среднего сына. Тот сразу стушевался под строгим взглядом отца и отвернулся.

— Боги на нашей стороне! — громко сказал старик. — Если все пройдет гладко — пьем, улыбаемся и уезжаем. Если начнется резня — возьмем в заложники Астрид и прорвёмся с боем. Всё просто!

Сыновья синхронно кивнули.

Грим Волчья Пасть в очередной раз провел пальцем по лезвию топора. Он точил его всю дорогу, не доверяя эту работу никому, даже своим сыновьям. На лезвие упал багровый свет заката, и топор вспыхнул, будто раскаленный в кузне…

— Давайте поторопимся… — бросил Колль.

Копыта застучали по тракту быстрее, зарождая новый ритм. Колль слышал, как билось его сердце в унисон этому звуку… Правда, сколько еще ударов ему оставалось? Сто? Тысяча? Десять тысяч? Хватит ли их, чтобы довести дело до конца? Увидит ли он, как этот выскочка падет?

Над головой закаркали вороны.

Их было много… Они кружили над дорогой чёрными точками и будто насмехались над его мыслями. Колль невольно осенил себя знаком Тора и пришпорил коня. Время для сомнений давно кончилось…

Ворота росли перед ним с неумолимой скоростью.

Он уже чувствовал суровые взгляды стражников. Они смотрели на него глазами мясников, которые заприметили старого быка. Или ему это просто мерещилось?

Старик заставил себя выпрямиться в седле и расправил плечи.

Плевать! Пусть все знают, что Колль не боится их. Колль — не тот, кто кланяется! Колль — потомок ярлов! И он пришел в этот город не как проситель, а как равный…

С ворот Новгорода открывался отличный вид на новенькую дорогу. Ветер доносил тепло полей и запах сухой травы. Солнце клонилось к закату, било в лицо, заставляло щуриться…

Рядом, на деревянную перекладину, оперся Гор.

Новенький доработанный арбалет хищно выглядывал из-за его спины. В любой момент хускарл мог вскинуть его и выстрелить. Гор был лучшим стрелком в моей личной охране. Говорили, он комара с пятидесяти шагов уложит… Веселый, опытный, но в бою за ним не следили — на него полагались.

— А вот и гости… — сказал Гор, указывая рукой на горизонт.

Вдали, над трактом, поднималось облако пыли. Сначала одно, потом второе.

— Первые… — продолжая щуриться, сказал я. — Судя по стягам — альфборгцы. Вторые — люди из Буянборга. Скорее всего, недовольные хёвдинги…

Гор не сдержался и на последнем слове и презрительно сплюнул.

Через несколько минут я разглядел Лейфа. На огромном вороном коне он казался настоящим исполином…Плащ струился за его спиной, как вода за носом ладьи. Рядом, на белой кобыле, держалась загадочная женщина — дочь неизвестного хёвдинга с Безымянного Архипелага, о которой Лейф мне как-то ненароком обмолвился: «Зельда как первый глоток из горного ручья — и холодная, и живая, и пить её хочется снова и снова. Думаю, она согласится стать моей женой». Я невольно улыбнулся — Лейф никогда не кружил, как коршун над падалью, а шёл напрямик…

Я спустился вниз.

Створки ворот медленно разъехались, открывая проход. Стража вытянулась, взяла оружие на караул. Арбалетчики на башнях замерли, положив пальцы на спусковые крючки. Но я махнул рукой — и всё напряжение, как ветром сдуло…

Лейф, не дожидаясь сторонней помощи, лихо спрыгнул с коня.

— Рюрик! — заорал он, расплываясь в улыбке. — Я соскучился! Иди сюда, брат!

Богатырь сграбастал меня, как маленького кутёнка… Ребра затрещали, а в груди перехватило дыхание… Я попытался ответить ему тем же, но вышло у меня не очень… Не та порода…

— Я тоже рад тебя видеть! — искренне улыбнулся я.

— Выглядишь неплохо для человека, который строит города и воюет с заговорщиками. Астрид, наверное, кормит тебя за двоих?

— Это точно! Но и про себя не забывает. — усмехнулся я. — Всё-таки, двух малышей ждём. Вчера вечером она съела целого кролика. И спросила, не осталось ли еще. А потом съела и мою половину.

Лейф рассмеялся.

А его спутница уже стояла на земле. Я даже не заметил, как она спешилась. Девушка поправила тёмно-синее платье. Её черные волосы держал серебряный обруч, а глаза сверкали горными топазами.

— Это Зельда, — сказал Лейф, и в его голосе зазвучала неподдельная гордость. — Дочь хёвдинга Эльдмара из Безымянного Архипелага. Мы теперь вместе…

Зельда вежливо поклонилась. Ровно настолько, чтобы не выглядеть подобострастной, но и не показаться надменной. Прямо-таки византийский дипломат…

— Рада, наконец, познакомиться с тобой, конунг. — сказала она бархатным голосом. — Лейф много рассказывал о тебе. Говорил, что ты — самый мудрый правитель на всем Севере. Что ты лечишь людей и постоянно думаешь о будущем.

Я усмехнулся.

— Ну, перехвалил — перехвалил… Но я принимаю комплимент.

— Вот-вот… Не спорь с нами. — улыбнулся Лейф. — К тому же, всё это чистая правда.

— Лейф! Брат! Живой и здоровый, да еще и с женщиной! — с радостным криком ворвался к нам Эйвинд. Он был уже слегка навеселе — глаза блестели, щеки раскраснелись, в руке он сжимал кубок, из которого то и дело что-то выплескивалось… Транжира…

Он крепко обнял Лейфа, случайно пролил тому на рубаху несколько капель мёда, а потом отстранился и оглядел Зельду с ног до головы.

— А ты, красавица, — заметил мой неугомонный друг, — явно не из тех, кто молчит у очага. Я прав?

Зельда рассмеялась.

— Прав.

— Отлично! — Эйвинд отвесил шутливый полупоклон. — Я Эйвинд, сын Торвальда, ярл Буянборга, хозяин таверны «Веселый Берсерк» и лучший друг этого скучного человека, — он кивнул в мою сторону.

— Скучного? — переспросил я.

— А ты посмотри на себя, — Эйвинд развел руками. — Стоишь, как истукан, лицо каменное. А у меня праздник между прочим! Пир! Мёд! Женщины! Пойдемте в дом Рюрика поскорее… Он себе такие хоромы отгрохал! Сами увидите! К тому же я уже три бочки эля припас, и четвертую сейчас откроют! И молочного поросенка велел зажарить — такого, что пальчики оближешь!

Он беспардонно подхватил Зельду под руку.

Девушка обернулась на своего суженного, но тот лишь с улыбкой кивнул — мол, иди, ничего страшного, не украдет он тебя…

Тем временем к воротам подошли остальные визитёры.

Лейф с пониманием улыбнулся мне, хлопнул по плечу и приказал своим людям следовать за ним. Он громко рассмеялся и побежал за Зельдой…

Я же устало провел рукой по лицу и повернулся к страже.

— Впускайте второй отряд!

Мои хускарлы посторонились, и в город хлынула новая волна гостей.

Колль въехал неторопливо, в окружении своих людей. Они держались плотно, как доски в днище старого драккара. Руки на мечах, щиты наготове, взгляды шарили по башнями арбалетчикам, а когда проехали мимо, коротко переглянулись, явно выдохнув… Наверняка, думали, что я решил их прикончить на пороге… Но нет, господа… Нам еще предстоит много работы, и вы мне нужны.

Старик тяжело слез с коня, будто корабль сел на мель: нехотя, но и без лишнего шума.

— Конунг… — от его голоса повеяло стужей. Правда, я даже в этой вьюге сумел разглядеть усталость, злобу и страх…

— Проходи, Колль. — спокойно сказал я. — Место для тебя и твоих людей готово. Столы накрыты, мёд разлит. Ты будешь гостем, а не врагом. Ничего не бойтесь…

— А я и не боюсь… — дёрнув подбородком, бросил старик и заковылял в сторону главного терема…

Мой зал не смог вместить всех гостей — в основном, тут присутствовали важные фигуры: хёвдинги, уважаемые бонды и умелые ремесленники. Что до обычных рубак и дружинников, то их разоружили и разместили в огромной трапезной, которая находилась прямо под двумя высокими башнями. Там славные воины могли пировать под присмотром моих людей. Гостеприимство гостеприимством, но о безопасности я не забывал. Все-таки времена были неспокойные… Хотя, положа руку на сердце, когда они тут вообще были?

Я разлегся на своем троне и теперь внимательно наблюдал за происходящим.

Высокие потолки терялись в полумраке, резные столбы поддерживали балки, на которых висели пучки сушеных трав и копченые окорока. Вдоль стен тянулись длинные столы, сколоченные из толстых досок, за ними разлеглись такие же длинные скамейки, покрытые овечьими шкурами. В центре пламенел очаг, в котором горели березовые поленья, — они разбрасывали искры и наполняли зал чудесной атмосферой…

Пахло жареным мясом, мёдом, хвойным дымом и грозой, которая могла вот-вот бабахнуть, но Тор пока крепко держал ее в узде…

Эх… Ну и расщедрился же Эйвинд… Истинно русская душа!

В самом центре, на огромном блюде из тяжелого дуба, лежал зажаренный кабан. Его шкура была хрустящей, золотисто-коричневой, лоснящейся от жира. Из распоротого брюха торчали ветки розмарина и тимьяна, которые клали внутрь для аромата. Рядом с кабаном громоздились горы перепелов — маленьких, румяных, с поджаристыми крылышками, от которых шел такой дух, что слюна набегала сама собой. Тут же стояли блюда с копченым лососем, с серебристой сельдью, с грудами вареных раков, красных, как закат. В огромных мисках дымилась похлебка из оленины с кореньями, а в глиняных горшочках томилась каша с медом и орехами.

Прямо перед Эйвиндом, на отдельном подносе, лежал его любимый деликатес — бараньи ребрышки, запеченные в меду и чесноке.

Факелы горели ровно, и по стенам кружили тени. Они сбегались, расходились, замирали на миг, прислушиваясь к тому, что происходит в зале. И чудилось: они тоже пьют, только не мёд, а сам воздух пира… само веселье…

Обычно, викинги никогда не праздновали свои именины. Эту моду ввёл я. Мне нужен был ближайший повод, чтобы собрать всех важных буянцев под одной крышей, и день рождения Эйвинда подходил на эту роль как нельзя кстати.

Сам именинник сидел во главе одного из столов и от души пировал. Но я видел, как за чертиками веселья в глазах друга мерцала острая настороженность. Он был готов в любой момент вскочить и начать битву. Истинный воин! Обожающий маску шута и балагура.

Рядом с ним ворковала та самая рыжая бестия, которая ломала самооценку моим парням на плацу. Кажется, ее звали Ингунн. Воительница щеголяла в зеленом платье, её волосы горели как огонь, а глаза смеялись. Она была красива как дикарка… как амазонка и валькирия в одном флаконе… Чтобы обладать такой женщиной, нужно самому иметь невероятную силу… Такие не вянут, не стареют и не сдаются. Подходящая партия моему неугомонному братцу!

Девушка ела с аппетитом, не стесняясь — откусывала от бараньей ноги большими кусками, запивала темным пивом из глиняной кружки, и жир блестел на ее губах. Эйвинд смотрел на нее с такой нежностью, что я впервые подумал: «А вдруг она та самая, и он наконец остепенится?» Если такое произойдет, я первым подниму кубок за их счастье…

Я оторвал взгляд от парочки и посмотрел на другой стол.

Торгрим, старый кузнец, был мрачен и сосредоточен. Он сжимал в руке огромный кусок мяса и отрывал от него зубами полоски, не глядя на то, что ест. Рядом с ним стояла кружка с темным элем, и он то и дело прикладывался к ней, но без особого удовольствия — скорее по привычке. Асгейр, напротив, был весел и говорлив. Он то и дело поднимал кубок, чокался с соседями, рассказывал какие-то байки, от которых те грохотали так, что с потолка сыпалась пыль.

Астрид сидела рядом со мной.

Она была бледна, но держалась молодцом. Ее рука лежала на животе, и она то и дело поглаживала его, будто успокаивала детей внутри. Я пододвинул ей блюдо с перепелами, и она взяла одного, откусила маленький кусочек. Ее глаза встретились с моими, и она благодарно улыбнулась.

— Ты как? — спросил я тихо.

— Устала, — призналась она. — Но я счастлива. Смотрю на всех этих людей, и думаю: мы построили это. Мы. Ты. Я. Наши друзья. Этот город, этот пир, это будущее — все это наше.

Я взял ее за руку.

— Еще нет, — сказал я. — Еще много работы. Но мы на правильном пути.

Она кивнула и снова взялась за еду.

Эйвинд тем временем поднял кубок.

— За Лейфа! — заорал он так, что факелы дрогнули, а пара свечей на стенах погасла. — Самый честный ярл из всех, кого я когда-либо видел! Самый сильный и свирепый! За его здоровье! Скол!

Зал громыхнул.

Кубки взлетели, мёд расплескался, кто-то выпил, кто-то только пригубил, но пили все. Даже те, кто сидел в дальних углах и мрачно смотрел на веселящихся, даже те, кто приехал сюда с камнем за пазухой.

— За Рюрика! — продолжил Эйвинд. — За то, что мы не в земле гнием, а за столом сидим! За то, что он придумал этот город, где даже зимой тепло! За то, что мы едим горячее мясо, а не сырую рыбу! Скол!

Зал снова ответил, но уже не так дружно…

Я поднял кубок, кивнул Эйвинду. Он подмигнул.

— И конечно же за Ингунн! — Эйвинд повернулся к своей соседке. — За самую красивую воительницу, которая уложила на лопатки троих моих парней и даже не запыхалась! Скол!

Ингунн рассмеялась.

— Эйвинд, ты пьян!

— Я трезв, как южный монах! — возразил он. — Просто радуюсь жизни! А жизнь — она прекрасна, когда рядом такие женщины, как ты!

Эйвинд отпил из третьего кубка, поставил его на стол, вытер усы и обвел зал долгим, хмельным взглядом.

— А хотите, расскажу историю? — спросил он негромко, но так, что в зале сразу стало тише.

— Давай! — закричали из толпы. — Рассказывай, Эйвинд!

— Было это в моей таверне, — начал он, откинувшись на лавке. — «Весёлый Берсерк» называется. Место, где каждый может выпить, поесть и забыть о своих проблемах. Хотя бы на одну ночь. Даже боги, говорят, заглядывают.

Он сделал паузу, давая залу прочувствовать момент, и продолжил:

— Сижу я как-то вечером, гостей мало — тоска зелёная, хоть волком вой. Вдруг дверь открывается, и заходит мужик. Высоченный, в шляпе, один глаз прикрыт, на плече — ворон. Я сразу смекнул: с этим нужно поаккуратнее. Налил ему мёду — самого крепкого, что в погребе стоял. Он выпил, крякнул, смотрит на меня. «Хорошо у тебя, — говорит. — Тепло, людно, и мёд — как в Вальгалле». Я говорю: «Так вы, никак, Один?» А он: «А ты не догадался?» Я ему: «Догадался, но не верил, что боги по тавернам ходят».

Зал замер. Кто-то постучал по дереву, кто-то осенил себя молотом Тора.

— Он усмехнулся, — Эйвинд понизил голос, — и говорит: «А где нам ещё ходить? В чертогах скучно, одни эйнхерии мёд льют — и всё одни и те же рыла. А поговорить не с кем». Тут дверь снова скрипнула, и заходит второй. Рыжий, здоровенный, как гора, с молотом за поясом. «Это Тор, — говорит Один. — Он вечно голодный».

Эйвинд изобразил, как Тор сел на лавку, — всем телом навалился на стол, так что доски застонали.

— Лавка под ним хрустнула, будто сухая ветка. Налил себе кружку, выпил, крякнул — и потолок задрожал. «Хороший мёд, — говорит. — А закуска есть?» Я ему несу окорок — он его в два счёта умял, даже кости не выплюнул. «Эйвинд, — говорит Один, — а не боишься, что мы тебя разорим?» Я: «Боги не разоряют, а благословляют. С вас — удача, с меня — мёд».

— И что они? — выкрикнул молодой викинг из угла, подавшись вперёд.

— А то, — ухмыльнулся Эйвинд. — Тор засмеялся так, что стены пошли трещинами. Я думал, крыша сейчас сложится. «Ладно, — сказал Один, — будем заходить. А ты скальдам расскажи, чтобы про нас в сагах не забывали».

Ингунн, сидевшая рядом, утирала слезы — то ли от смеха, то ли от восторга, а может, и от того, и от другого.

— И что дальше было? — спросила она, придвинувшись ближе.

— А дальше — каждый пятый день в седьмице у меня в углу сидят два старика. Один — в шляпе, другой — с молотом. Пьют, едят, спорят, кто больше великанов убил. Гости к ним подсаживаются, а они никого не прогоняют. Даже советы дают — кому в поход идти, кому жену слушаться, кому не пить больше трёх кружек.

— А ты с них деньги берёшь? — крикнул кто-то из задних рядов.

— А ты бы стал? — Эйвинд развёл руками, изображая святое недоумение. — Если уж сами боги выбрали мою таверну, то какой дурак будет с них требовать плату? Я им наливаю бесплатно. А они мне за это — удачу. Вон, посмотрите, сколько у меня гостей! И все живы, здоровы и даже трезвые иногда бывают.

Зал грохнул. Кто-то стучал кубками, кто-то хлопал по столу, а старый воин в углу выкрикнул, перекрывая шум:

— Эйвинд, а ты, правда, самого Одина видел? Живым?

— Видел, — кивнул Эйвинд, подмигнув. — И Тора видел. И даже совет у него спросил: как мне таверну расширить, чтобы всем места хватило? А он говорит: «Сначала стены укрепи, а то от моего смеха развалятся». В общем, если когда зайдёте в «Весёлого Берсерка» и увидите в углу двух бородатых мужиков — не стесняйтесь, подсаживайтесь. Только не спорьте с тем, у кого молот. У него доводы тяжёлые.

Зал захохотал так, что факелы затрещали, а с потолка посыпалась пыль. Эйвинд поднял кубок, отсалютовал невидимым богам и одним глотком осушил его до дна.

Затем он повернулся к Ингунн. Его взгляд стал серьезным.

— А ты знаешь, — сказал он, ни капли не смущаясь. — я ведь тебя давно приметил. Еще когда ты на плацу троих уложила. Думаю: вот это женщина! С такой и в бой не страшно, и домой возвращаться — в радость.

Ингунн подняла бровь.

— Ты невесту себе ищешь или просто языком треплешь?

— А что, если и то, и другое? — он подмигнул.

Она покачала головой, но щеки ее порозовели.

— Ты неисправим, Эйвинд.

— Надеюсь, — сказал он.

Я смотрел на них и думал: «Они хороши вместе. Простые, настоящие, без этой проклятой политики, которая отравляет все вокруг».

Асгейр, сидевший неподалеку, поднял кружку и гаркнул:

— Эйвинд, хватит там бабиться! Давай лучше споем! Я знаю одну хорошую песню про Тора и великанов!

— Давай! — заорали из толпы.

Асгейр затянул низким, раскатистым голосом, и зал подхватил. Песня была старой, грубой, с неприличными куплетами, но пели все — от мала до велика. Даже Астрид тихо подпевала, и я слышал, как ее голос вплетается в общий хор.

Берг был одним из тех немногих дружинников конунга, кого впустили в главный зал. Он сидел, вжавшись в стену и много пил — кубок за кубком, мёд за мёдом. Не закусывал, не разбавлял водой, не разговаривал с соседями. Просто пил, надеясь, что хмель притупит то, что жгло его изнутри.

Но всё было тщетно…

Глаза не отрывались от Ингунн и Эйвинда. Она смеялась его шуткам. Он брал ее за руку. Он касался ее плеча. И похоже, ей это нравилось…

Каждый раз, когда это происходило, Берг вздрагивал.

Внутри поднималось что-то черное, горячее, липкое.

— Тяжело смотреть, да?

Берг вздрогнул.

Рядом, на скамью, тяжело опустился Колль. Старик сел так, будто ноги не держали его, будто каждый шаг давался ему с трудом. Но глаза старого хёвдинга были острыми и цепкими, они видели всё. И то, что происходило в зале, и то, что происходило в душе Берга.

— Не твое дело, — огрызнулся молодой дружинник.

Колль налил себе мёда. Отпил и поморщился…

— Слишком сладкий, — сказал он. — Не люблю сладкое. А вот горечь… горечь я понимаю. Горечь — она настоящая. Она не обманывает.

Он кивнул в сторону Ингунн.

— Она хороша, — сказал он. — Сильная, красивая. Такая женщина достойна лучшего мужа. А не того, кто развлекается с каждой юбкой, кто пьет с утра до ночи, кто не знает, что такое верность.

Берг сжал кубок так, что костяшки побелели.

— Он ярл.

— А ты — воин, — сказал Колль. — Ты прошел с Рюриком все битвы? Сражался с Торгниром? Стоял на стенах, когда они шли на приступ?

Берг выпрямился.

— Я еще с Харальдом сражался… Да и на стенах был, когда Торгнир пытался нас штурмом взять. Я видел, как падают мои товарищи. Я видел, как кровь течет по бревнам. Я убил пятерых. Вот этими руками.

— И что ты получил за это? — Колль наклонился ближе, его голос стал тише, вкрадчивее, как у змеи, которая готовится к броску. — Землю? Имя? Серебро? Нет. Ты получил право таскать бревна на стройке, пока твоя женщина смотрит на другого.

Он налил Бергу еще.

Парень выпил не глядя.

Колль наклонился к самому его уху.

— Из-за любви и убить не жалко, парень, — прошептал он. — Запомни это. Любовь — она сильнее долга. Сильнее чести. Сильнее страха. Ради любви люди убивали ярлов и разрушали королевства. Ради любви можно всё! Фрейр тому свидетель!

Он поднялся, тяжело опираясь на стол, и ушел, оставив Берга одного.

Дружинник остался сидеть, сжимая пустой кубок.

Внутри него что-то сжалось, потом разжалось, и чёрное, горячее, липкое хлынуло наружу — неудержимо, как лава из треснувшей скалы. Он больше не владел собой. Или впервые владел по-настоящему.

Эйвинд тем временем отлучился — то ли за новой бочкой мёда, то ли по нужде, то ли просто чтобы размять ноги и глотнуть свежего воздуха.

Ингунн осталась одна. И это был идеальный момент…

Она поправляла платье, одергивала рукава, отпивала из кубка маленькими глотками. Смотрела на огонь и на гостей, которые веселились, не замечая ничего вокруг. Не смотрела она лишь на него…

Берг встал из-за стола.

Ноги были ватными, но он приказал им идти! Через весь зал. Мимо столов, мимо скамей, мимо пьяных лиц и пустых кубков. К ней. Лишь только к ней…

— Ингунн…

Она обернулась, нахмурившись.

— Берг? Ты пьян?

— Немного, — сказал он. — Я хотел сказать…

— Что?

Он мялся. Слова застревали в горле, путались, не хотели выходить. Он смотрел на нее — на ее глаза, на губы, на волосы, которые горели в свете факелов, и не мог вымолвить ни слова.

— Я всё для тебя сделал бы, — выпалил он наконец. — Всё. А ты… ты даже не смотришь на меня.

Она устало вздохнула.

— Берг, ты хороший парень. Но ты перебрал. Иди проспись. А завтра мы поговорим.

— Завтра? — переспросил он. — А сегодня ты будешь с ним? С ярлом Эйвиндом?

Ингун поджала губы.

— Это потому что он ярл? — повысил он голос. — Потому что у него есть имя? Земля? Серебро? А я — никто? Да⁈

— Берг, прекрати.

— Я НЕДОСТАТОЧНО ХОРОШ ДЛЯ ТЕБЯ⁈ — заорал он и схватил ее за руку.

Девушка дернулась.

В этот момент между ними возникла Зельда.

— Отойди. — ее голосом можно было тушить вулканы. — И не делай глупостей.

Берг оскалился.

— А ты кто такая? Не лезь не в свое дело!

— Ингунн — моя подруга, — сказала Зельда. — А ты — пьяный дурак. Уйди, пока можешь.

— Это ты уйди, шлюха! — выкрикнул Берг.

Слово сорвалось раньше, чем он успел подумать.

Он увидел, как изменилось лицо Зельды. Как побелело. Как сжались губы. Как глаза потемнели.

Он хотел сказать что-то еще, извиниться, объяснить, что это не со зла, что он просто…

Но не успел.

Лейф возник будто из воздуха.

Огромный, плечистый, лицо перекошено яростью. Он стоял между Бергом и Зельдой, заслоняя ее собой, и его тень падала на пьяного парня, накрывая его с головой.

— Что ты только что сказал? — пророкотал ярл Альфборга.

Берг попятился, уперся спиной в стол, за которым только что пил. Кубки зазвенели, опрокинулись, мёд потек по столу, капая на пол.

— Я… не хотел… — пробормотал он.

— Ты назвал мою женщину шлюхой, — сказал Лейф. — При всех.

Ингунн бросилась между ними.

— Лейф, стой! Он пьян! Он не соображает, что говорит!

Лейф осторожно отстранил ее.

— Уйди, — сказал он. — Это не твоя драка.

— Я не хочу драться! — закричал Берг. — Я…

Ингунн размахнулась и ударила его по щеке.

— ПРОСНИСЬ, ДУРАК! — закричала она. — Ты позоришь себя!

Берг не помнил, как его рука схватилась за нож. Лезвие блеснуло в свете факелов, и кто-то крикнул: «Стой!»

Но он не слышал.

Перед ним вырос проклятый Эйвинд.

— Опусти нож, парень, — сказал он спокойно. — Не делай глупостей.

— Это всё из-за тебя! — заорал Берг. — Ты во всём виноват! Ты…

Но договорить он не успел. Лейф отодвинул Эйвинда плечом и метнулся к Бергу — быстро, как удар молнии. Рука взметнулась вперёд, пальцы сомкнулись на лезвии.

Кровь хлынула из ладони Лейфа — густая, горячая, залила запястье, закапала на пол. Но ярл Альфборга даже бровью не повёл. Лицо оставалось спокойным, будто боль была не про него. Берг смотрел на эти пальцы, сжимающие его нож, и в его глазах рос ужас.

— Ты хотел крови? — спросил Лейф. — Так получай.

Свободной рукой он ударил Берга в лицо.

Хрустнул нос. Звук был сочным, мокрым — таким, какой бывает, когда спелый арбуз бросают на камень. Кровь хлынула из ноздрей Берга, заливая подбородок, рубаху, смешиваясь с потом. Он замычал, попытался вырваться, но Лейф держал крепко — и за нож, и за глотку.

— Этого достаточно? — спросил Лейф.

Берг зарычал от унижения.

— Хм… — Лейф задумался на мгновение. — Наверное, всё же недостаточно. Ты назвал мою женщину шлюхой! Ты угрожал моему другу!

Он вырвал нож из рук Берга. Лезвие вышло из его ладони с тем же влажным, чавкающим звуком, с каким входит в тело. Кровь брызнула сильнее, но Лейф даже не посмотрел на рану — только перехватил клинок поудобнее. В глазах его вспыхнуло что-то холодное, безжалостное.

Лезвие вспороло Бергу грудь и вошло прямо в сердце — легко, почти без сопротивления, будто тот уже давно был пустым внутри. Кровь потекла — не фонтаном, как в сагах, а просто вылезла тёплой и липкой жижей, затекла под рукав, закапала с подбородка, смешалась с потом на груди. Берг открыл рот, чтобы заорать, но издал только влажный хлюпающий звук — как сапог, вытаскиваемый из грязи, как последний вздох утопленника. А потом, сквозь красную пелену, он увидел Колля.

Старик сидел в тени за дальним столом, не шевелясь. Его седая борода с серебряными кольцами тяжело лежала на груди, и одно из колец тускло блеснуло в свете факела. Колль медленно поднял кубок — не спеша, с достоинством, как поднимают тост на поминках. Его губы шевельнулись, но Берг не услышал слов — только увидел, как старик кивнул. Мол, молодец, парень, славно поработал. Теперь ты своё отслужил.

Берг хотел выдохнуть что-то злое — проклятие, имя, укор, — но вместо этого из горла вырвался только булькающий хрип, и кровь потекла из уголка губ тонкой горячей струйкой, заливая подбородок. Лейф выдернул нож с коротким влажным звуком — как пробка из бочки. Кровь хлынула с новой силой, толчками, заливая пол. Берг сложился сам в себя — сначала на колени, с глухим ударом костей о доски, потом завалился на бок, как мешок с сырой картошкой. Глаза остались открытыми, пустыми, смотрели в потолок, будто считали балки — одну, вторую, третью. Рот приоткрыт, язык синий, из уголка губ всё ещё сочится тонкая красная нитка. Тело дёргалось ещё несколько секунд — ногами, пальцами, животом, — потому что не знало, что уже всё кончено. Потом затихло.

В зале, казалось, даже факелы перестали трещать. Только капли с ножа падали на пол, каждая — как удар маленького молоточка. Кап. Кап. Кап.

Я степенно разговаривал с Асгейром о запасах провианта…

Хоть лето и стояло в самом соку, забывать о зиме не стоило… Мы сидели за столом у дальней стены, пили мёд из тяжёлых рогов и водили пальцами по берестяным грамотам. Пахло от старика лошадиным потом и странной смесью крови и оружейного масла, которая бывает только у воинов, переживших десятки зим.

— Рюрик, — ворчал он, щурясь на мои каракули. — Что это за загогулина? Я такой отродясь не видел. Ты что, руны придумываешь на ходу?

— Это «три», Асгейр. Три воза ячменя. А это «восемь» — бочек с вяленой рыбой.

— Ничего не понимаю. Ты бы лучше на пальцах или камнях считал, как все нормальные люди. Камень не врёт.

Он был хорошим воином и верным другом, но с моими цифрами он не ладил. Викинги считали дюжинами, зарубками на палках, сжимали кулак и загибали суставы. Мои «ноль» и «восемь» казались им колдовством.

Я отхлебнул мёда и уже открыл было рот, чтобы прояснить ситуацию, когда к нам подвалил молодой викинг.

Парень был пьян — не в стельку, но на грани, когда язык ещё слушается, а тормоза уже нет. Он ткнул пальцем в бересту и заорал:

— Асгейр, ты что, грамоту изучаешь? Скоро жену свою учить будешь?

— Вали отсюда, Халльгрим. Пока цел.

— А что я такого сказал? — парень развёл руками, изображая обиду. — Я ж по-доброму.

— Вали, — повторил Асгейр, и в его голосе зазвенел меч, от чего Халльгрим мгновенно протрезвел и исчез в толпе.

— Вот и поговорили, — усмехнулся я, поднимая рог. Асгейр усмехнулся в ответ, и мы чокнулись. Мёд плеснулся через край, упал на бересту, смешался с цифрами. Асгейр выругался, вытер пальцы о штаны и снова уставился в грамоту.

— Так что там с рыбой? — спросил он. — Восемь бочек, говоришь? А девятую куда дел?

— Я…

Меня перебил крик — он врезался в гул пира, как топор в сухую доску. Я поднял голову и посмотрел в сторону шума.

Один из моих зеленых дружинников лежал в луже крови. Лейф застыл над ним, сжимая нож — лезвие красное, пальцы красные, даже рукава в крапинку. Всё носило следы бури, но лицо моего друга было тихо, как фьорд перед снегом.

Кровь растекалась быстро, заливая щели между досками. Пара женщин у дальнего стола побледнели и отвернулись. Один из молодых викингов смотрел на лужу с восторженным любопытством — первый раз, что ли, кровь видит? Другой, постарше, сплюнул на пол и потянулся за новым кубком. Кровь на пиру не была редкостью. Но лучше было держаться подальше от того, кто эту кровь пролил.

Ко мне подошла побледневшая Астрид. Её рука сжала мою. Она смотрела на нож в руке Лейфа. И на свой живот. Я чувствовал, как под её ладонью замерли дети — будто тоже поняли.

— Всё будет хорошо, — шепнул я ей на ухо.

Мои люди, притворяющиеся пьяными гостями на пиру, в миг протрезвели и повытягивали мечи из ножен. Они направились прямиком к Лейфу, желая разобраться, почему он только что прикончил их брата по оружию…

— ВСЕМ СТОЯТЬ!

Мой голос прокатился по толпе, заставив факелы дрогнуть.

Кто-то замер с кубком у рта, кто-то — с ножом над куском мяса. Женщина, сидевшая рядом с телом Берга, прижала руку ко рту, чтобы не закричать, но из горла все равно вырвался сдавленный, булькающий звук. Мужчина напротив нее, здоровенный детина с рыжей бородой, медленно опустил руку к топору на поясе. Я заметил это движение и покачал головой. Он замер, но его пальцы так и остались на рукояти.

Я отпустил руку Астрид и пошел к Лейфу.

Каждый шаг давался с невероятным трудом из-за чертовой участи конунга — разгребать подобное дерьмо… Я печенкой чувствовал, что произошло что-то нехорошее… Один неверный шаг — и начнется война. Лейф — ярл Альфборга. Его люди сидят за этим столом, пьют мое пиво, едят мое мясо. Если я объявлю его вне закона, они поднимут мятеж. Если я его прощу, старые хёвдинги скажут, что я слаб. Нужно было найти ту грань, ту золотую середку, по которой можно было пройти, не сорвавшись в пропасть.

Лейф стоял, не двигаясь. Его грудь тяжело вздымалась.

Я взял его за руку — ту, что хваталась за лезвие. Поднял. Рана была глубокой — я видел, как из ладони сочится алая струя, как пульсирует жила на запястье. Лейф держал нож так крепко, что, когда я разжал его пальцы, лезвие осталось в ране еще на мгновение, прежде чем выпасть на пол.

— Лейф, сын Ульрика, — сказал я. — Ты убил человека на моем пиру. Перед богами и людьми! Говори! Зачем ты это сделал⁈

Лейф кольнул меня свирепым взглядом. В его глазах мелькнуло что-то затаенное и злое…

— Он оскорбил мою женщину, Рюрик. — взяв себя в руки, отчеканил друг. — Этот выродок при всех назвал мою Зельду шлюхой… Ингун и Эйвинд могут подтвердить это.

В его голосе подрагивала ярость, которая могла убить еще раз, если я не остановлю ее.

Я повернулся к Ингунн.

Она стояла чуть поодаль, вцепившись в руку Зельды. Ее лицо было белым, как мел. На платье застыли брызги крови.

— Это правда? — спросил я.

Она заторможено подняла голову.

— Правда. Я ударила его, чтобы он опомнился. Но он выхватил нож…

— Всё так и было. — встрял Эйвинд, выступая вперед. — На миг, мне даже показалось, что он хочет меня прикончить… Из ревности…

Зельда добавила:

— И Берг действительно оскорбил меня… Он замахнулся на Эйвинда, а Лейф остановил его. Это было справедливо. Я клянусь своей честью и честью своего рода. Клянусь мечом моего отца и могилой моей матери.

Факелы в зале затрещали громче обычного. Я слышал, как лихо бьется мое сердце…

Торгрим, стоявший у стены, подал голос.

— По закону, конунг, обнаживший нож на пиру — становится скогармадором. Лейф имел право на такой поступок. Наш закон говорит: кто обнажил оружие на священном пиру, тот теряет покровительство богов и людей. Его может убить любой, и никто не заплатит вергельд. Это закон. Это обычай. Это наши предки установили. Так было всегда, и так будет.

Асгейр добавил, выступая вперед и становясь рядом с Торгримом:

— И оскорбление женщины — это вызов. Лейф не виноват. Он защищал честь своей будущей жены. По нашим обычаям, это не преступление, а долг. Мужчина должен защищать свою женщину. Иначе он не мужчина. Иначе он — ничтожество.

Я поднял руку, призывая к тишине, а затем положил руку на плечо Лейфа.

— Брат, ты действовал правильно. Ты защищал свою честь и честь своей женщины. Перед богами ты чист. Перед людьми — тоже.

Он поднял голову. Кивнул. Ни слова благодарности — её и не требовалось. Но осадок остался. Не обида, а, скорей, понимание. Понимание того, что власть меняет всё. Даже дружбу.

— Встань в полный рост, ярл Альфборга! — сказал я. — Ты — воин! А воин имеет право защищать то, что ему дорого. Иди к своей женщине. Успокой ее. И пусть сегодняшняя ночь не омрачит наш союз!

Лейф отошел к Зельде, а тело Берга убрали. Кровь вытерли тряпками. Пол стал чистым, но тяжелый запах остался. Он смешивался с ароматом жареного мяса и хмеля, делая пир горьким, как отцовский упрёк…

Но так больше не могло продолжаться. Пора было переходить к дипломатии… Пора было скрепить наше хрупкое единство на этом острове.

Выждав достаточно, пока буря окончательно не утихла, я вновь направился к другу…

Я крепко обнял его, чтобы все видели. Я чувствовал, как были напряжены его плечи, как билось сердце в недоверии ко мне…

— Ты мой брат, Лейф! — громко сказал я. — И я всегда буду за тебя. Кровь не смывает дружбу. Смерть не отменяет клятв. Мы прошли через огонь и воду. Мы прошли через смерть. Неужели какая-то капля крови сможет нас разлучить?

Здоровяк только кивнул, но мне и этого хватило. Я верил, что у нас всё наладится.

Я подозвал Эйвинда и также обнял его.

— Ты — моя правая рука, Эйвинд. Без тебя этот пир был бы просто сборищем хмурых мужиков. Ты — моя радость в этом суровом мире. Не меняйся. Оставайся таким же веселым, пьяным и бесшабашным. Нам нужен тот, кто смеется, когда другие плачут!

Эйвинд ощерился во весь рот.

— А без тебя, Рюрик, нас бы уже здесь не было. Ты — наш киль. Если ты сломаешься, все рассыплется в труху. Держись, брат. Держись за нас, как мы держимся за тебя!

Я взъерошил волосы на голове друга и повернулся к Торгриму.

Он стоял у стены, сжимая кубок.

— А ты — наша сталь, Торгрим, — улыбнулся я. — Без тебя наши мечи были бы хрупкими, как лед. Без тебя наши стены были бы кривыми. Без тебя у нас не было бы этого города. Ты — наш мастер. Ты — наша память. Ты — тот, кто кует будущее.

Он засмущался.

— Ну, что вы, конунг… Я просто кузнец. Я железо грею, молотом бью. Не больше.

— Ты больше, чем кузнец. Ты — творец. Ты — тот, кто превращает железо в оружие, а оружие — в победу. Без тебя мы были бы никем.

Я отошел на середину зала и поднял кубок.

— Сегодня под моей крышей пролилась кровь, — сказал я. — Кровь буянца. Кровь Берга. Я не знал его хорошо, но он был одним из нас. Он был воином. Он был нашим братом. И это — плохо. Очень плохо…

Я обвел взглядом зал.

— Мы не должны резать друг друга. Мы не должны сражаться друг с другом, когда у Буяна столько врагов… Голод, холод и болезни — всё это всегда ходит рядом. А сыновья Харальда за морем скоро решат свои вопросы и вновь отправятся к нашим берегам… А мы… мы готовы вцепиться друг другу в глотки из-за ревности и зависти, из-за конфликтов нового и старого… из-за того, что кто-то кому-то не так поклонился. Дошло уже до того, что моим друзьям наносят смертельное оскорбление на пиру!

— Рюрик прав! — воскликнул Торгрим. — Нам нечего делить, кроме своей гордости. А гордость — плохой советчик. Она ведет к войне, а война — к смерти. Я видел это много раз. Гордость убивает больше людей, чем мечи.

Асгейр добавил:

— Верно. Лучше бы мы эту ярость на врагов направили да на южан! Пусть они дрожат при одном упоминании нашего имени!

Я поднял руку.

— Поэтому я хочу, чтобы сегодня, когда собрались все ярлы и хёвдинги Буяна, мы вспомнили, кто мы есть. И кто наш враг.

Я сделал паузу.

— Мы — викинги. Мы — дети Севера. Мы — те, кто не боится ни холода, ни смерти, ни дальних дорог. Мы строим города, мы куем мечи, мы растим детей. Мы не должны быть рабами своей гордости. Мы должны быть хозяевами своей судьбы.

Люди в зале притихли, ловя каждое моё слово…

Кто-то из них хмурился. Кто-то одобрительно мотал головой. А кто-то продолжал целеустремленно пить… Всем не угодишь — и я понимал это… Но сейчас я шёл ва-банк… Мне хотелось решить всё цивилизованно — без кровопролития. После того, что я сейчас сделаю, меня либо сочтут идиотом, либо пойдут за мной… Но я не мог не рискнуть…

— Берр!

Лысый купец тут же вышел из тени… А-ля серый кардинал…

В руках у него была стопка берестяных свитков, перевязанных кожаными ремешками. За его спиной выросло два десятка людей с арбалетами. Они встали полукругом, оружие на изготовку. Их лица были бесстрастны, как у статуй богов.

По залу прошелестел недовольный шепот.

Кто-то потянулся к оружию. Люди Берра в миг вскинули арбалеты.

— Не бойтесь. — сказал я. — Это всё ради вашей же безопасности! Вдруг у кого-то нервы не выдержат…

Берр вручил мне свитки, а я демонстративно ткнул в них пальцем:

— Здесь — имена всех, кто замышлял против меня. Кто посылал убийц. Кто платил серебром за мою голову. Кто подсылал наемников, кто отравлял мое питье, кто стрелял в меня из темноты. У меня есть неоспоримые доказательства их виновности…

Я вонзил свой суровый взгляд в Колля.

Он побледнел, как зимняя луна. Хёвдинги за его спиной заметно напряглись. Только один из них, молодой, с горящими глазами, сделал шаг вперед, но Колль схватил его за рукав и дернул назад.

— Но я не стану их называть, — договорил я.

Я подошел к открытому очагу.

Пламя лизало лицо, жар обжигал щеки. Я развязал ремни, выдернул бересту и бросил свитки в огонь.

Имена, заговоры, доказательства — всё в пепел. Я смотрел, как огонь пожирает бересту, как чернеют края, как сворачиваются буквы, как исчезают имена. Каждое имя было чьей-то жизнью, чьим-то страхом, чьей-то надеждой. И вот они исчезли, растворились в дыму и улетели в небо.

— Я их всех прощаю, — сказал я. — Надеюсь, и они меня простят и будут работать со мной на благо всего нашего народа! Нам сейчас это нужно, как никогда ранее!

По залу пронесся шёпот сомнений, а потом кто-то выкрикнул:

— Как это — прощаешь?

Я закатил глаза…

— А вот так. Наша внутренняя грызня на руку только сыновьям Харальда. Она не приведет ни к чему хорошему… И я как ваш конунг должен поступать мудро, отринув свои собственные желания.

Новая волна шепота накрыла зал… Я немного подождал и продолжил:

— Я понимаю недовольство некоторых хёвдингов по поводу Новгорода, выросшего на костях Гранборга. Это была тяжелая необходимость. И я не прошу вас любить этот город. Но я прошу — принять его. — тут я позволил себе злорадную усмешку. — Впрочем, вы уже это сделали, придя ко мне на пир…

Затем я повысил голос.

— Но чтобы окончательно развеять ваши опасения на счет моей столицы, я приказал установить на главной площади памятник старикам Гранборга! Тем, кто героически погиб, сражаясь с Торгниром. Завтра мы его установим. А площадь назовем Гранборгской. Мы чтим предков. И будем делать это всегда!

Гости заметно оживились.

— Памятник? — спросил кто-то. — Что это? Типа менгира?

Я улыбнулся.

— Увидите.

В этот момент, следуя моему плану, ко мне вышли Вёльва и Ставр. Мы успели заранее с ними всё обсудить, и они поддержали мои начинания. Не за бесплатно, конечно же… Но политика — дело тонкое… Иногда для достижения больших целей приходится обращаться за поддержкой к различным культам. А стоят они дорого…

Но я не прогадал… Их появление сработало мгновенно. Все чуть ли по струнке не вытянулись. Многие даже протрезвели…

Старуха шла медленно, опираясь на посох. Ставр плелся следом, окидывая всех тяжелым и недобрым взглядом.

Они остановились перед очагом.

— Рюрик прав! И так угодно богам. — сказали они хором. — Мы бросали руны. Мы это видели!

По залу пробежали последние неуверенные шепотки.

Я поклонился старикам, и они исчезли так же внезапно, как и появились. Шум вернулся, но он был уже более почтительным.

Я поднял кубок.

— Будем дружны, братья и сестры! Будем вместе! Скол!

— СКОЛ! — заорала толпа.

Люди обнимались, хлопали друг друга по плечам. Напряжение таяло, как льдинка на летнем солнце.

Сделав несколько больших глотков, я остановился и подождал, пока не стихли все голоса.

— Также, помнится, я обещал вам походы… — сказал я. — Но судьба неумолима! Этой весной мы были слишком слабы для этого шага… Как и летом…

Молодые викинги смотрели с жадным вниманием. Старые — с недоверием. Но слушали все.

— Обещаю вам, что этой зимой мы не будем сидеть у очагов. Мы будем готовиться. Мы создадим флот, какого не видел весь Север! И только тогда мы пойдем на Ларсгард! Мы возьмем его отвагой и хитростью! И те, кто выживет, станут не просто богаче — они станут легендами. Их имена будут петь скальды, пока стоят эти стены.

Я покачал кубок в руке. Мед заискрился ярким золотом…

— Я не обещаю вам легкой победы. Я не обещаю вам, что все вернутся. Война есть война. Но я обещаю вам славу. Я обещаю вам добычу. Я обещаю вам, что ваши дети будут гордиться вами!

Я поднял кубок.

— Я пью за будущую победу единого Буяна! Скол!

— СКОЛ! — заорал Эйвинд.

— РЮРИК! — подхватили остальные.

Молодёжь вскочила, будто прилив подхватил их скамьи, — застучали кулаками по столам, зазвенели кубки, закричали глотки. Что до старых хёвдингов, то они пили молча, однако в их глазах разгорался алчный блеск…

Но больше всего меня удивил Колль. Старик улыбнулся мне, будто вспомнил что-то давно забытое. Он прижал руку к сердцу, словно проверял, бьётся ли оно ещё, и медленно поклонился. Обычно, так кланялись уходящему дню, когда знали, что завтра взойдёт новое солнце…

И это обнадёживало меня…