Варяг IV

Глава 2

Дорога в Буянборг дышала под нами, как тесто под тёплой ладонью. Мы делали её шире с каждым шагом, с каждым скрипучим поворотом полозьев. Пятьсот ног, двести пар лыж, бесчисленные сани — всё это вдавливало снег в плотный, зернистый наст, проминало его до самой мёрзлой земли, до твёрдой памяти летней тропы.

С остальными отрядами мы сошлись на перекрестье лесных троп, где старые камни указывали путь к разным концам острова. Они вышли из чащи беззвучно, как серые тени, обросшие инеем и усталостью. Но когда тени смешались с нами, они стали людьми — заговорили хриплыми голосами, засмеялись, показали свою добычу. Общая тяжесть на санях и запах крови еще крепче сплотили нас.

Мы прошли через главные ворота города, люди притихли в изумлении: они видели, как неделями уходили на промысел маленькие группы, а вернулась целая лавина, гремя полозьями, гружённая тушками лосей и кабанов, связанными в тюки шкурами, мешками с кореньями и сушёными ягодами, собранными вейцлой с дальних, занесённых снегом хуторов.

Сани скрипели и проваливались под тяжестью. Воздух над нашим шествием гудел от голосов, смеха, окриков, пах дымом походных костров, потом, кровью и хвойной смолой, которой смазывали полозья.

Но первым делом всегда мертвые…

Родители покойного Нансэна ждали у входа в свой двор, будто знали час нашего прихода. Старый бонд, Халльгрим и его жена, Гудрид, уже всё знали… Весть в таких делах летит быстрее лыж и ветра.

Мы подкатили сани с их сыном прямо перед ними. Синий плащ, в который был завёрнут молодой парень, уже покрылся тончайшим кружевом инея. Я сам снялтопор с его груди и протянул отцу.

— Он встретил медведя лоб в лоб, — сказал я. — И я точно знаю, что он вошёл в Вальхаллу с оружием в руках и без единого пятна трусости на своей чести. Вы родили героя!

Халльгрим взял топор и резко кивнул, будто рубил этим кивком пустоту перед собой. Гудрид сделала шаг вперёд, опустилась на колени в снег и провела ладонью по синей шерсти плаща, медленно, будто гладила спящего сына по волосам.

— Спасибо, конунг, что привёз его домой, — прошептала она и тихо разрыдалась…

Их горе не требовало зрителей и не нуждалось в утешениях. Мы оставили их вдвоём с их сыном и с их тишиной и пошли дальше, вливаясь обратно в шумный грубый поток жизни.

Когда мы вышли на площадь, я тут же принялся отдавать распоряжения:

— Всё мясо несите в общие амбары! Пусть мясники делают своё дело! Кости — на бульон, жир — на свечи, шкуры — на выделку! Каждый знает своё ремесло! Пусть никто потом не скажет, что добыча пропала зря или сгнила!

Люди засуетились, сани потянулись к складам, к широким воротам амбаров, к просторным навесам, где уже разводили огни для копчения. Началась разгрузка, зазвенели топоры, разделывающие туши на удобные куски. Послышалось шуршание крупной соли, высыпаемой в бочки для засола. Потянулись первые сизые, ароматные струйки дыма из коптилен, придающего мясу тот самый вкус, что напоминает о доме долгими вечерами.

Убедившись, что все при деле, я махнул рукой в сторону ярловского дома, и мои хирдманы потянулись за мной. Эйвинд тоже решил не отставать — он крепко поцеловал какую-то девицу в переулке, лучисто улыбнулся ей на прощание и быстро догнал меня…

Я хмыкнул, взглянув на него.

А он лишь довольно оскалился… Бабник…

Когда мы поднялись на городской холм, все на миг обомлели… Мой дом…выразил себя, окреп и расправил плечи, как человек, набравшийся силы. Торгрим не просто расширил постройку — он пересоздал её, вдохнул в брёвна и камни новое понимание.

Стены из массивных брёвен казались мне теперь неприступными. Общая площадь и квадратура увеличилась. Добавилось множество комнат. Крыша стала выше. Появились окна, закрытые на зиму двойными ставнями с тонкой витиеватой резьбой. Дым из широкой каменной трубы струился ровно и густо, прямым столбом уходя в бледное небо…

Я остановился, глядя на этот кремль в миниатюре. Город вокруг сразу же показался каким-то маленьким и невзрачным: низкие, приземистые дома под белыми снежными шапками, кривые утоптанные улочки, бегущие между плетнями и изгородями, вездесущий запах дыма, навоза, снега и северного быта. Но этот дом… смотрелся иначе. Твёрже. Надёжнее. Он был зримым знаком того, что здесь, на этом месте, будет жить не просто человек, а править конунг.

— Ну что, брат, — хрипло сказал Эйвинд, подходя сбоку и хлопая меня по плечу. — Узнаёшь свою берлогу? Или Торгрим так постарался, что даже хозяин заплутает?

— С трудом, — честно признался я, чувствуя странную смесь гордости и отчуждения. — Похоже, он понял мои каракули на дощечках лучше меня самого…

Мы подошли к широким дубовым дверям, в которых уже стояла Астрид со всей своей свитой.

Она была завернута в пушистый плащ из лисьего меха, но капюшон слетел, и рыжие волны её волос горели на фоне белого снега, как живое пламя. Она смотрела на меня без улыбки, взвешивая расстояние, усталость и правду. Она была прекрасна и неотразима в своей суровой нежности. И явно злилась…

Лейф опирался на крепкую палку из ясеня. Асгейр и Торгрим — два медведя поменьше, — явно приняли на грудь: их глаза блестели от особенного веселья, что приходит, когда долго ждёшь. За ними теснились дружинники из моего личного хирда, слуги, рабы…

Взгляд последних был опущен в землю… Эта невидимая стена между «нами» и «ими» бесила. Ведь и я был трэллом…

Но как бы я не хотел, а отменить рабство одним махом не мог… Многие бы подняли бунт. Соседи сочли бы слабоумным, нарушившим естественный порядок вещей. Но что-то делать надо было… Медленно. Плавно. Осторожно. Как учит хнефатафл — не лобовой атакой на короля, а постепенным окружением, перехватом путей, созданием такой позиции, где у противника не остаётся выбора. Нужно сделать свободу выгоднее рабства. Нужно время…

Я отбросил эти мысли, как ненужную ношу на пороге дома, и раскинул руки в стороны, широким, вмещающим жестом, в котором была и усталость, и радость возвращения, и приветствие всем сразу.

— А вот и я! Живой, целый, немного помятый лесом и очень голодный!

Улыбки поползли по румяным лицам. Кто-то фыркнул. Кто-то засмеялся коротким, хриплым смехом. Кто-то из ближних хлопнул меня по плечу… Астрид же даже не шелохнулась. Её взгляд, всё ещё прикованный ко мне, говорил яснее слов: «Тебе крышка, дорогой.»

Я подошёл к Лейфу, и мы пожали друг другу предплечья.

— Вижу, ты уже без костылей, — сказал я. — Кости слушаются? Не ноют по ночам?

— Слушаются, — коротко бросил он. — Ещё побаливают, когда погода меняется. Но, как видишь, уже бегаю. И рубить — думаю, скоро тоже смогу.

— Этого-то мы и ждём, — ухмыльнулся я, чувствуя, как что-то тяжёлое отступает у меня в груди. — Без твоего топора в первых рядах наш хирд покажется пустым, а песни скальдов — недостаточно громкими…

Потом я повернулся к Астрид. Она всё так же смотрела на меня, теперь уже скрестив руки на груди. Я просто шагнул вперёд и подхватил её, и она стала в моих руках внезапным пламенем в зимнем мире — шелестом меха и жаром дыхания. Я закружил эту стихию, поставил на землю и тут же утолил жажду — поцеловал её. Остался лишь резкий контраст: морозный воздух, сочное пламя мягких губ и дикий след её души, по которому я уверенно шёл все эти недели…

Когда мы наконец разъединились, она была вся розовая, дыхание сбилось, грудь высоко вздымалась под мехом. Но в глазах тлел огонёк негодования, теперь уже прикрытый густым слоем смущения и растерянности…

Я отступил на шаг, всё ещё держа её за руку.

Астрид откашлялась, поправила сбившиеся волосы и наконец позволила игривой улыбке тронуть свои губы.

— Ну, и много женщин у тебя было? — спросила она. — Пока мы тут по тебе скучали?

Эйвинд не выдержал. Он выступил вперёд, размахивая руками с такой энергией, будто отбивался от невидимых врагов.

— Боюсь, я у него их всех украл и спугнул! — весело провозгласил он на весь двор. — Наш бедный конунг только и делал, что охотился да ворчал себе под нос! Вечно одно и то же: «Эх, сейчас бы к Астрид… Интересно, как там моя Астрид?.. Астрид бы мне сейчас нос утёрла за эту глупость…» Он даже когда того медведя на рогатину насаживал, в самый последний миг выдохнул твоё имя! Сумасшедший, я тебе говорю! Совсем рехнулся!

Смех толпы дотронулся до неё, и она вспыхнула еще ярче. Но в следующее мгновение это пламя погасло, оставив лишь тёплое, золотистое свечение улыбки, от которого веснушки на её носу казались теперь не крапом, а созвездием.

Лейф нахмурился, переведя свой тяжёлый, оценивающий взгляд с разболтавшегося Эйвинда на меня.

— Ты медведя взял?

— Взял… — кивнул я. — Не в одиночку, конечно… Но рогатину он принял от меня.

Лейф на миг задумался, будто представил себе эту картину.

— Один благоволит тебе, Рюрик, — произнёс он с улыбкой.

— Ну, раз сам Всеотец за него вступился, — воскликнула Астрид, быстро перехватывая инициативу и сглаживая момент. — То чего мы тут на пороге мёрзнем? Пойдёмте пировать! Мёд в кубках застывает, а хозяин и вовсе весь обледенел!

Он схватила меня за ворот плаща и потащила к высоким дубовым дверям.

Внутри пахло деревом и пиром. Это был уже не тот тесный дымный чертог, что помнился мне с первых дней. Потолок, поддерживаемый резными столбами с изображениями змеев и волков, уходил высоко вверх, в сумрак, где висели пучки сушёных трав. Стены, обитые тёсаными досками, украшали не только щиты и шкуры, но и плетёные ковры с разноцветными узорами. Длинные столы, сколоченные из толстых досок, стояли буквой «П», огибая центральное пространство. Места стало гораздо больше… Но и нас прибавилось…

Мы с Астрид заняли наши места на высоком месте — на резных стульях с высокими спинками, на которых были разостланы мягкие подушки и сверху накинуты шкуры — медвежья у меня, рысья у неё. Остальные расселись согласно чину, заслугам и давности знакомства. Ближе всего — Лейф, Эйвинд, Торгрим, Асгейр, другие хёвдинги и старейшины. Дальше — простые дружинники моего хирда, уважаемые мастера, зажиточные бонды. Слуги и рабы двигались вдоль стен, бесшумными тенями разнося огромные глиняные кувшины с мёдом, деревянные миски с едой, рога для питья.

Еды было ровно столько, чтобы все были сыты, но не было и намёка на расточительность. Тут и там стояли большие глубокие миски с дымящимся мясным бульоном, где плавали солидные куски оленины, лосятины и бледные, разварившиеся коренья. Были тут и свежий хлеб, и солёная рыба, и кружки с мягким солоноватым сыром, а также чашки с орехами и сушёными ягодами.

На всём лежала печать бережливости, кроме одного — золотой реки, что хлынула из глиняных чревов. Это было вторжение иного сезона. Густая, пьянящая эссенция лугов, насильно выплеснутая в каменный мешок зимы. Мы пили не столько мёд, сколько украденное у холода лето, и его хмельная сила была сладким бунтом против серой расчетливости.

Эйвинд уже вовсю разгонялся, рассказывая, судя по жестам, историю про медведя. Он вскакивал, приседал, изображал то зверя, то меня, и кубок в его руке описывал в воздухе опасные круги.

— … а он как зарычит! Я тебе говорю, сосны закачались! Иней с веток посыпался! А наш-то конунг — ни бровью! Стоит, рогатину в руках держит, будто не медведь на него несётся, а тёща недовольная за самовольную отлучку пришла выяснять отношения!

Громкий одобрительный смех прокатился по залу. Даже вечно хмурый Лейф позволил себе короткую улыбку.

За другим столом Торгрим и Асгейр склонились над расчерченной доской для хнефатафла. Костяные фигурки стояли тесным и задумчивым строем.

— Не может твой конь туда ходить! — ворчал Асгейр, тыча в поле толстым пальцем. — Ты правила забыл, кузнец? Конь ходит только как конь!

— Это ты забыл, что у меня тут два воина рядом стояли! — огрызался Торгрим, отпивая из своего кубка. — Смотри внимательнее, старый рыжий засранец! Твой король уже в мышеловке, а ты про коней говоришь!

— Мой король тебе ещё покажет, где раки зимуют! Дай-ка сюда кости, и решим, кто прав!

Они спорили, горячились, как малые дети, и от этого в моем теплом зале становилось только уютнее.

Я наблюдал за танцем службы в зале. Женщины, сгибаясь и выпрямляясь, несли яства и уносили пустошь. Среди них я разглядел вдову Торгильса — Ингигерд. Я вылечил ее, когда был обычным бондом. Она пронеслась мимо, как тихий корабль в бурном море пира. Наше молчаливое признание друг друга было красноречивее слов: кивок, поклон и мимолётная улыбка. В её взгляде я прочёл целую сагу: кровавый рассвет у ворот, погребальный костёр её мужа, великого воина, и ту странную, прочную тишину, что воцарилась между нами после.

Я был должен Торгильсу. И отдавал долг по крупицам: безопасностью под моей крышей, хлебом за моим столом для его вдовы. Но долг — он как река, меняет русло. Теперь он течёт к маленькому ребенку, которого я ещё не видел. К наследнику.

Мысль о том, чтобы стать ему крёстным, дать имя… это была не просто честь. Это был способ сплести концы и превратить долг в колыбельную для нового начала…

Астрид наклонилась ко мне: её губы почти коснулись моего уха.

— Я считала дни и… ночи без тебя. — прошептала она. — Они были очень-очень длинными. И пустыми. В доме гулял ветер, и мне казалось, что это ты ходишь по комнатам и не можешь найти себе покоя.

Её слова проникли в меня, как сильный хмельной мёд, и запустили тихую реакцию: кости стали мягче воска, дыхание — короче, а в груди зажглось маленькое неуклонное солнце. Весь мир превратился в ненужный фон для её лица. Я еле удержался, чтобы не схватить её за руку, не подняться и не унести ее в постель, подальше от этих глаз, от обязанностей, от необходимости быть конунгом.

— Астрид… — начал я, но провалился в неуклюжий хрип.

— Позже, — она отодвинулась на несколько дюймов. Её глаза блестели тёмным сапфиром, в котором была заключена наша будущая ночь. — Сначала ты должен накормить и потешить своих воинов. А потом… потом я позабочусь о тебе…

Я глотнул мёда большим, обжигающим глотком, пытаясь сбить этот пожар в горле. Не помогло. Стало лишь жарче…

Именно в этот момент один из молодых викингов, сидевших чуть дальше за столом, поднял свой деревянный кубок. Парень лет двадцати, со светлой, ещё не окрепшей бородкой и глазами, горевшими отвагой и той особой глупостью, что присуща юности, не видавшей ещё настоящей цены крови.

— Конунг! — крикнул он, и его звонкий голос перекрыл на миг общий гул. — Планы на весну есть? Куда направим весла? Пойдём на богатых и мягкотелых южан? Или, может, двинем к северному соседу? Ларсгардские ярлы точно ослабеют после смуты! Можно будет жирный кусок земли оттяпать!

Жадный шум одобрения прокатился по залу. Заблестели глаза. Застучали кубки и ножи о дерево столов. Все ждали привычного слова о добыче, о славе, о новых землях, которые можно взять просто потому, что они есть и они слабы.

Я медленно отставил свой кубок в сторону. Мёд внезапно показался мне слишком приторным и тяжёлым. Я посмотрел на эти лица — загорелые, обветренные, бородатые, оживлённые хмелем и перспективой. Они думали о набегах. О грабеже. О том, чтобы взять то, что плохо лежит. Как думали их отцы. И отцы их отцов…

А я думал о дорогах, которые нужно проложить так, чтобы по ним могли проехать телеги даже в распутицу. О погостах — центрах сбора и справедливости. О том, как поднять мельницы на каждом более-менее сильном ручье. Как очистить поля от валунов и пней. Как завести породистый скот, который даст больше мяса и шерсти. Как научить этих людей не только брать, но и строить…

Но сказать это вслух сейчас, в этом дымном зале, подвыпившим воинам, мечтающим о весенней добыче… это всё равно что плюнуть в очаг. Шипение и брызги будут, а толку — ноль.

Я плавно поднялся с места… Шум постепенно стих, как волны после брошенного камня. Сотни глаз воткнулись в мою фигуру.

— Думаю… — Я медленно обвёл взглядом зал, встречаясь глазами то с одним, то с другим. — Я думаю, что нанести ответный удар по тем землям, что когда-то принадлежали Харальду Прекрасноволосому, будет справедливо. По чести. Для острастки. Чтобы все помнили: Буян не согнулся. Буян не сломлен. Буян силён, и горе тому, кто тронет его.

Оглушительный рёв согласия потряс стены. Кулаки и ладони бахнули по столам, кубки коснулись губ, мед прыснул на бороды…

Я поднял руку, прося тишины.

— Но! Прежде чем идти и брать то, что лежит за морем… нам нужно кое-что построить здесь. На этой земле. Этой зимой. Пока лёд держит и волки воют у окраин. Многое нужно сделать. Очень многое…

— Что, конунг? — спросил тот же молодой викинг. Но в его голосе теперь сквозило не только юношеское любопытство, но и пробудившееся доверие. Он действительно хотел знать.

Я позволил себе улыбнуться. Уверен, улыбка вышла загадочной. Улыбкой скальда, который знает конец саги ещё до того, как начал её рассказывать.

— Они шепчут мне, — сказал я, и голос мой стал ниже, интимнее, будто я делился великой, опасной тайной только с этим залом, с этими людьми. — Боги. Духи этой земли. И мой собственный разум, что помнит иные страны. Они говорят на ухо: чтобы Буян стал не просто клочком суши в холодном море, а царством… чтобы он цвёл, как яблоня в защищённом саду, чтобы он был крепок, как сталь в руках хорошего кузнеца… и для этого нужно не только грабить.

Я дал тишине растянуться, стать полной и тяжёлой, как спелый плод.

— Верьте мне, — сказал я, и слова легли на тишину, как отпечатки на снегу. — Даже когда я попрошу вас обменять меч на плотницкий топор. Даже когда мои речи покажутся безумием северного ветра. Обещаете ли вы слышать не слова, а смысл, что стоит за ними?

— Обещаем! — грохнули в ответ десятки глоток.

— Для этого, — продолжал я, и взгляд сам собой скользнул по знакомым, дорогим лицам, сидящим на высоком месте. — Нужно, чтобы у корней нашего древа были сильные и здоровые ветви. Надёжные. Чтобы они держали тяжесть будущей кроны. Верные!

Я повернулся к Лейфу. Он смотрел на меня, нахмурив свои светлые брови, не понимая, куда я клоню. В его огромной, простой натуре не было места для подобных аллегорий.

— Нужно, чтобы Лейф сидел в Альфборге. В своей колыбели… Как законный правитель, верный союзник и наш брат. Чтобы восток, земли за лесом, были нашими не силой страха и меча, а силой братства, чести и общего дела!

Ошеломление накатило на Лейфа, как внезапный штиль на бурное море. Вся его богатырская мощь, вся его готовность к действию замерли, обратившись в неподвижную глыбу. Только безмолвное изумление раздвинуло границы его синих глаз, сделав взгляд прозрачным и беззащитным, как у ребёнка, впервые увидевшего чудо.

А я тем временем уже повернулся к своему развеселому другу…

— Нужно, чтобы Эйвинд сидел здесь, в Буянборге. Хранил сердце нашей земли, когда мои ноги будут в другом месте. Чтобы здесь, в этой крепости, всегда был мой меч, моя честь и моё доверие, даже если самого меня не будет рядом.

Эйвинд побледнел, потушив свой румянец на щеках… Кубок в его руке дрогнул, и золотистый мёд расплескался, упав каплями на его колени. Он даже не заметил.

Все замерли, пытаясь осмыслить и переварить услышанное… Но я не дал им опомниться…

— А я сяду в Новгороде.

— В чём⁈ — рявкнул Асгейр, не выдержав и вскакивая со скамьи так, что она заскрипела. — В каком городе?

— В Новгороде, — спокойно повторил я, как будто это слово было таким же привычным, как «дом» или «корабль». — В новом городе. Который мы построим на месте сожженного Гранборга — там, где сходятся речные пути, там, где будут сходиться все дороги острова. Там, откуда будет идти наш закон, наша торговля, наша слава и наша воля.

Я обвёл взглядом это море поражённых лиц. Уловил в нём искры непонимания, страха перед новым, сомнения. Но уловил и другое — зачарованное любопытство. Огромную, пугающую, но манящую возможность. Мечту, которую ещё даже не успели облечь в слова.

— Так сказали мне боги, — добавил я в конце, слегка пожимая плечами, как будто речь шла о самом простом и естественном деле в мире. — И кто я такой, чтобы спорить с богами и снами?

Я поднял свой кубок, до самых краёв наполненный золотым мёдом.

— За Новгород! — крикнул я. — И за год, который перевернёт все щиты!

На миг по залу прошелестело одеяло тишины. А потом — его сорвало. Лавина. Рёв, взметнувший кубки и голоса в едином порыве, где сила давно обогнала смысл, а слепая, медовая вера взяла верх над разумом:

— ЗА НОВГОРОД!