Варяг IV

Глава 17

Улица чавкала и смердела, как брюхо издохшей лошади в жару. Городская пыль намокла от крови и превратилась в месиво. Каждый шаг давался с неимоверным трудом…

Эйвинд никогда не думал, что умрёт в городе. Его смерть должна была прийти на море — солёной ветреной подругой под крики чаек и треск рвущегося паруса. Или в лесу — под лапами медведя, которого он не успел бы добить. Или в таверне — с кубком в руке, с именем Ингунн на губах. Но не здесь. Не в этой тесной щели между горящими домами, не в этой вони палёной шерсти и рваных кишок, не в этом чавканье сапог по грязи, в которой уже нельзя было отличить кровь врага от крови друга.

— Держите строй, братья! — заорал он, рубанув топором по щиту какого-то мятежного бонда. Щит треснул, развалился на две половины, и парень уставился на обломки так, будто Эйвинд отрубил ему руку. Потом он отскочил за шеренгу своих людей. Но копье Ингунн молнией пробило ему глотку.

Её рыжие волосы, выбившиеся из-под шлема, горели факелом в этой ночи. Кровь врага заливала её лицо, капала с подбородка, но она только щурилась и била снова. Она убивала так же легко, как и дышала — истинная воительница… Истинная жрица воинской смерти…

— Ингунн! — крикнул Эйвинд, отбив чей-то топор щитом. — Прикрой мне спину! Слева заходят!

— Вижу, — процедила красавица и со всего маха обрушила свой меч. Кто-то заорал, кто-то упал. Эйвинд даже не посчитал нужным обернуться. Он знал, что она не подведёт. С того самого дня, как он понял, что эта женщина его буря, его берег, его начало и конец…

— Эйвинд! — заорал Асгейр, снеся кому-то голову секирой. — Их слишком много! Где подкрепление?

— Не будет подкрепления! — рявкнул Эйвинд. — Все, кто был, уже здесь!

Он окинул взглядом улицу и понял, что они проигрывают.

Часть дружины, те, кто ещё вчера клялся в верности, билась теперь на другой стороне — с мечами, направленными против своих же. Эйвинд видел их лица. Андрусс, которого он учил держать меч. Братья Ларссоны, которых он сам поил мёдом в «Весёлом Берсерке». Они отводили глаза, но мечи их не дрожали…

— Ублюдки! — выплюнул Эйвинд, едва увернувшись от копья, метнувшегося к его лицу. Наконечник просвистел в волосах, срезав несколько прядей, и вонзилось в стену дома за его спиной. — Я вас всех…

Он метнулся вперёд, его меч вспорол воздух и рассек чей-то живот. Кишки вывалились наружу — враг заорал от ужаса. А Эйвинд для пущего устрашения наступил на внутренности. Поскользнулся, устоял, но сапог его завяз в чём-то липком и тёплом.

Ингунн подхватила его под локоть:

— Не горячись! Они нас окружают!

Люди сыновей Колля затекали с флангов, отрезая их от терема и недостроенных причалов… Город горел. Крики умирающих, плач матерей, звон стали — всё смешалось в одну сплошную дикую какофонию, от которой у Эйвинда закладывало уши.

Многие прятались по домам, но не все… Старики выходили на улицы с горящими глазами.

Эйвинд заметил это краем глаза — сначала одного, потом второго, третьего. Дряхлые, седые, согбенные. В чём попало — в одних исподних рубахах, в рваных плащах, в обмотках на босу ногу. Они выходили на улицу и поднимали оружие. Кто-то — заржавевший меч, хранившийся на чердаке со времён деда. Кто-то — охотничий нож или колун для дров. Один древний старец вышел с кухонным ножом и встал у порога своей избы.

— Отправляйтесь в Хелльхейм, предатели! — прокаркал он, размахивая своим жалким лезвием. — Только подойдите! Только суньтесь! Я вас всех порешу!

Враги смеялись, рубя их, как солому. Старики падали в грязь, истекая кровью, но на их лицах застывало священное удовлетворение. Они не хотели умирать в постели, глядя в потолок и слушая, как плачут внуки. Они хотели умереть как воины — с оружием в руке и с именем Одина на устах.

— Держитесь! — заорал Эйвинд, вкладывая в удар всю свою ярость. — Ради них! Ради стариков!

Щиты сомкнулись в нерушимую стену, и они отбили эту чёртову атаку. Затем ещё одну. Враги начали отступать к главным воротам, оставляя за собой кровавое месиво из тел. Эйвинд выпрямился и огляделся. Казалось, они побеждают.

— Гоните этих псов! — заорал Асгейр. — Не давайте им отдыха!

Эйвинд открыл рот. И тут же захлопнул. Горло словно забили грязью… Вместо приказа наружу полез только хрип, какой издаёт перерезанный поросёнок перед тем, как сдохнуть.

Главные ворота Новгорода с грохотом распахнулись, и сквозь них хлынули всадники. Они влетели в город, как шторм в тихую гавань, как огонь в сухую траву, как смерть в дом, где только что родился ребёнок…

Над ними колыхались чёрные знамёна Берра.

— ПРЕДАТЕЛЬ ЗДЕСЬ!!! — заорал Эйвинд.

Всадники врубились в их строй, как нож в гнилое яблоко. Кони топтали, копья пронзали, мечи рубили. Их маленькая, только что победоносная армия рассыпалась в пыль, как песочный замок от набежавшей волны.

Эйвинд рванулся вперёд, рубанул, и конь под первым всадником рухнул, как мешок с дерьмом. Грязь и кровь брызнули во все стороны. Всадник вылетел из седла, нога застряла в стремени — Эйвинд добил его, не глядя, просто всадил топор в затылок, пока тот дрыгался. Потом рубанул второго. Третьего. Их было слишком много. Как грязи в этом городе. Как крыс в его собственной таверне. Как причин, по которым он уже должен был сдохнуть…

— ОТСТУПАЕМ К ТЕРЕМУ! — закричал кто-то из его людей.

— СТОЯТЬ! — заорал Эйвинд. — СТОЯТЬ ДО КОНЦА!

Но его люди пятились. Шаг за шагом, будто кто-то невидимый тянул их назад за воротники. В основном молодые. Те, кто ещё ни разу не видел, как из человека вытекает жизнь вместе с кишками. Те, у кого дома ждали бабы да мелкие. Те, чьи сердца ещё не успели покрыться такой же толстой коркой, как у Эйвинда. Он хотел заорать на них, но понял, что это бессмысленно.

Асгейр взревел, как старый кабан, которому надоело, что его поросята разбегаются. Он размахнулся и огрел одного из беглецов секирой плашмя. Парень, детина под два метра ростом, рухнул как подкошенный и остался лежать, глядя в небо пустыми глазами.

— Стоять, молокососы! — гаркнул Асгейр. — Викинги не бегают. Викинги дохнут на месте! Чтобы потом в Вальхалле не было стыдно смотреть друг другу в глаза!

Но всё было тщетно…

Эйвинд выругался и бросил взгляд на Ингунн.

Она стояла в десяти шагах, прижимаясь к горящей стене. Её рыжие волосы дымились от жара. Щит разбит, умбон похож на старую монету. Но она дралась, как бестия… Убила одного, ранила второго, третьего заставила обоссаться и побежать. При этом воительница улыбалась. Криво, насмешливо, с той самой ямочкой, которую Эйвинд когда-то лизнул, будучи пьяным в стельку…

— Эйвинд! — крикнула она. — Я их задержу! Уходи!

— Размечталась! — заорал он. — Я иду!

Как будто это было так просто… Путь ему перегородили четверо воинов. Причем, среди них была одна воительница. Эйвинд встретил её коленом — зубы брызнули, как монеты из лопнувшего кошеля. Следующий замахнулся топором — Эйвинд пригнулся, пропустил лезвие и всадил своё в подмышку. Рука повисла, враг завизжал испуганным поросёнком, но тут же получил саксом в шею и заткнулся. Один из здоровяков выкрикнул проклятье, занося меч. Но Эйвинд сам бросился на него, повалил на землю и несколько раз всадил свой нож в глотку несчастного… Четвертый попятился, уступая дорогу… Но их было слишком много. И каждый новый труп под ногами делал Эйвинда всё медленнее.

Вскочив на ноги, он тут же напоролся взглядом на несущегося всадника. Тот вылетел из дыма, нацелив здоровенное копьё в спину его подруге.

— ИНГУНН! — заорал Эйвинд. — СЗАДИ!

Девушка обернулась и даже успела поднять обломки своего щита, но противник оказался быстрее.

Копьё вошло в бок. Рёбра хрустнули — одно, два, три, кто их считал… Древко прошло насквозь, вышло из спины вместе с куском синего плаща и рыжими волосами, которые навсегда прилипли к наконечнику.

На губах Ингунн выступила кровь… Она посмотрела на древко, торчащее из её тела, и кровожадно улыбнулась своему убийце.

— Эй, — прошептала она. — А ты гребаный мудак…

Всадник выдернул копьё. Кровь хлынула сплошным потоком. Ингунн осела на колени и завалилась на спину. Грязь приняла её тело… Рыжие волосы рассыпались по кроваво-серой массе, как огонь по мокрым дровам. В её глазах ещё теплилась жизнь, но ветра Вальхаллы стремительно задували её…

— НЕТ! — заорал Эйвинд.

Последние шаги выпали из его жизни, будто он находился в пьяном угаре… Он не помнил, сколько раз занёс топор, не помнил, как чья-то кровь брызнула ему в рот, как чьи-то кишки намотались на сапог… Он видел перед собой только её лицо, только её насмешливые глаза — она смотрела на него с прежней игривой нежностью…

Он упал на колени рядом с ней, подхватил её голову и прижал к груди.

— Ингунн! Ты не умрёшь здесь! Я не дам тебе умереть!

— Дурачок, — прошептала воительница. — Мой милый, славный Эйвинд…

— Молчи! — заорал он. — Молчи, не трать силы! Я дотащу тебя до Вёльвы! Она…

— Ты… не пей за меня в одиночестве…

Девушка уткнулась лицом в его грудь, словно в последний раз желала почувствовать себя в безопасности, во власти любимого мужчины… Её тело обмякло, будто драккар, давно лёгший на дно фьорда. Руки соскользнули в грязь. Дыхание оборвалось, как тонкая струна на лире…

— НЕТ! — взорвался Эйвинд.

Его крик пролетел над городом воем волка, потерявшего стаю… Стоном сосны, которую подрубили под корень. Враги на миг замерли, и даже вороны в небе сбились с курса. А в чертогах, говорят, сам Один отставил кубок в сторону и прислушался.

— Жалобно, — сказал бог. — Значит, хорошую забрали. И велел валькириям налить мёда погуще — для новой гостьи…

— НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Эйвинд тряс её, звал по имени. Он обещал ей золото, землю, славу, любовь — всё, что мог дать мужчина. Он клялся, что построит для неё дом, что вырастит ей сад, что никогда больше не будет пить без неё.

Но всё было впустую… Остекленевшие глаза Ингунн продолжали безучастно смотреть в небо.

Эйвинд поднял голову. Всадник в чёрном плаще уже развернул коня и готовился к новому заходу. Копьё его было красным от ухвата до наконечника. Красным, как её волосы…

— ТЫ! — медленно поднявшись, выкрикнул Эйвинд и пошел на убийцу, не разбирая дороги. В его голове крутилась только одна мысль: «Этот всадник должен сдохнуть. Медленно и мучительно… В этой грязи.»

Он успел сделать несколько шагов.

А потом что-то тяжёлое тараном врезалось в затылок. Перед глазами взорвалась звезда, и его стало засасывать в тёмную бездну…

Ворота во двор рухнули, грязь громко чавкнула и проглотила крепкие доски — от этого звука у меня заскрипели зубы. Двор наполнился серыми плащами — человек двадцать, не меньше. Они рассыпались по двору, как горох из прохудившегося мешка.

— Мы их не пропустим, конунг. — сказал Гор.

— Они дорого заплатят за каждый шаг. — поддакнул Алрик, нахлобучивая шлем на голову.

Я же поудобнее перехватил щит и копье. Взгляд мой был тяжёл, как наковальня Торгрима… Один из незваных гостей даже не выдержал и вдруг заинтересовался своими сапогами.

— Конунг! — обратился ко мне какой-то старый викинг. — Берр передаёт: сдавайся! И тогда твои жена и дети останутся живы!

Ага, как же! Я хорошо знал историю и понимал, что никто никогда не щадил отпрысков правителя просто так… Как правило, вырезали всю семью под корень, чтобы в дальнейшем не было лишних претендентов на трон…

— Передайте Берру, — ответил я. — Пусть приходит. И я с огромным удовольствием распахну кровавого орла над его шеей!

Мои слова сработали, будто сигнал горна к атаке. Враги обнажили мечи, похватали топоры и бросились вперед. Гор и Алрик медленно пошли навстречу, а затем вонзились в их строй. Спустя секунду в воздухе замерцала кровавая капель — алый туман лег на мой двор тяжелым одеялом.

Здоровенный детина с татуировкой на пол-лица выскочил из этой пелены и побежал прямо на меня. Сапоги зачавкали по грязи, меч взлетел для удара, глаза бешеные, с красными прожилками. Я бросил копьё — и оно вонзилось ему в грудь, пригвоздив к земле. Ублюдок забился в агонии, как таракан, пришибленный тапком.

— УБЕЙТЕ КОНУНГА! — заорал старый викинг. — ОН — НАША ЦЕЛЬ!

За спиной раздался приглушенный крик Астрид:

— РЮРИК!

— Я здесь! — заорал я в ответ. — Всё хорошо, дорогая!

Её отчаяние подстегнуло меня на крайние меры… Я выхватил пузырёк с зельем Вёльвы. Оно выглядело как гудрон да пахло грибами вперемешку со старой кровью. Откупорил зубами — пробка скользнула, оставив на эмали царапину. Выпил залпом. Жидкость обожгла горло, как раскалённое масло, провалилась в желудок, вызвав на дне пожар. Пламя внутри разгорелось, охватило грудь, наполнило тело звериной мощью…

Мир взорвался новыми акцентами… Краски стали ярче, звуки — осязаемыми, а запахи — живыми. Я слышал, как бьются сердца врагов. Чувствовал их страх — кислый, как испорченный эль, с примесью пота и железа. Видел каждую крупицу пепла, повисшую на их капюшонах, каждую царапинку на их щитах, каждую зазубрину на их мечах. Все якорные чувства отошли на второй план, оставив только ярость и гнев… А еще желание — УБИВАТЬ.

Я шагнул вниз с крыльца.

Гор и Алрик рубились, не щадя себя. Но врагов было слишком много. Кто-то зашёл со спины, рубанул Гора по ногам — воин упал на колени, но успел всадить меч в брюхо нападавшему.

— АЛРИК! — заорал Гор. — ПОДЖИГАЙ!

Алрик метнул глиняный горшок в самую гущу противников. Фитиль тлел — я видел, как красная точка летит по дуге, описывая пологую кривую, как дымок тянется за ней. Горшок разбился о чей-то шлем. Ночь порвалась яркой вспышкой… Пламя взметнулось вверх и облепило ненавистные лица. Враги заорали от боли и ужаса. Один побежал, объятый огнём, споткнулся, упал, забился, как рыба на льду. Алрик метнул второй снаряд. Пламя охватило левый фланг, отрезая половину врагов от остальных. Дым ухватился за глаза, плюнул в ноздри горелым волосом и смолой.

Но Гору пришел конец… Я видел, какэти долбаные псы навалились на него. Как его лицо исчезло под градом ударов. Его просто нарезали и отбили, как какой-то кусок мяса перед отправкой в духовку…А я ничего не успел сделать…

— ГОР!

Алрик метнулся к другу, но его быстро оттеснили назад. Теперь он дрался рядом со мной. Его шлем слетел, волосы слиплись от крови, левый глаз заплыл, но он рубил и рубил — пока копьё не вошло ему в грудь. Наконечник пробил кольчугу, порвал рубаху, а вместе с тем и лёгкие… Алрик успел забрать с собой двоих прежде чем рухнул на спину и уставился в ночное небо.

— Держись… конунг… — сказал он напоследок, и одним воином в Вальхалле стало больше.

Ну вот и всё… Я остался один против целой своры… Но этот факт почему-то ни капельки меня не волновал. В башке пульсировала безумная жажда убийства и твердое убеждение, что никто не должен вступить на крыльцо.

Я рыкнул разъяренным туром и бросился вперёд.

Кто-то сунулся под руку — меч вошёл ему в горло по самую рукоять. Липкая кровь ударила в лицо. Я вытер губы о рукав — и тут же срубил следующего. Лезвие проехалось по кости и застряло в плечевом суставе. Враг заорал, я пнул его в пах, выдернул меч и сломал щитом челюсть ублюдку. Что-то громко хлюпнуло, когда он рухнул затылком на камень.

Кто-то попытался схватить меня за горло — я крутанул клинком, и сталь отсекла руку мерзавца. Он захрипел, упал на колени, я снёс его морду сапогом, а потом наступил ему на лицо. Каблук продавил нос и зубы, съехал на кадык — хрустнуло… Ещё один был готов…

Следующий замахнулся мечом — я принял его удар на щит, сталь застряла в дереве… Я дёрнул на себя и вцепился зубами в горло. Кровь солёным морем брызнула в рот. Глотнул, и меня чуть не вырвало.

Копьё просвистело над левым ухом, оцарапало висок — я отбил древко мечом и молнией метнулся к нападавшему — плечом врезался в его грудь, сбил гада с ног. А затем обрушил щит на его голову. Внизу хрустнуло, будто кто-то переломил старый сухарь…

Дальше последовала дикая мешанина. Я сбился… Чья-то секира врубилась в мой щит — и он разлетелся в щепки. Чей-то меч полоснул меня по боку, разорвал кольчугу, но я даже ничего не почувствовал. В один момент мой клинок от удара лопнул и развалился напополам, обломок отлетел и воткнулся в чью-то ногу. Я метнул рукоять — она вонзилась кому-то в скулу, распорола щёку, оставив рваную рану. Сакс застрял в чьём-то позвоночнике — я попытался вытащить его, но на меня вновь налетели…Пришлось отступить на мгновенье… Я споткнулся, перекатом ушел в сторону. Вскочил на ноги.

Руки сами потянулись к поясу. Там, за спиной, висели два бродекса.

Я вытащил их, и лезвия хищно блеснули в свете пожарища.

Я кровожадно ощерился, и следующий, кто сунулся, остался без башки. Лезвие вошло наискось, перерубило шею — голова повисла на лоскуте кожи. Враг упал, даже не вскрикнув. Второй топор ушёл кому-то в живот — глубоко, по самый обух. Я выдернул, и вместе с лезвием вывалились кишки. Тёплые, скользкие, они шлёпнулись в грязь, запахло тем, что он жевал на завтрак.

Всё смешалось в чудовищный коктейль из пота, железа, крови и внутренностей. Я работал как заправский мясник — оставалось только захохотать, как Бьёрн Веселый — под Гранборгом… Под ногами хлюпало, скользило, чавкало. Топоры становились тяжелее с каждым ударом. Но я продолжал — потому что остановиться означало умереть. А умирать было нельзя. За спиной были Астрид и мои дети…

Кто-то заорал:

— ОН — БЕРСЕРК! БЕЗУМЕЦ!

— Нет, — мрачно прорычал я. — Я — ваш конунг.

Пятеро — те, кто ещё не сдох, — окружили меня полукольцом. В их глазах горел страх. Но они всё ещё крепко сжимали мечи.

— Ну? — сказал я. — Кто следующий?

Никто не рыпнулся.

Я уже собрался порвать ублюдков в клочья, как во двор въехал Берр. Он сидел на вороном жеребце… Лысина сверкала в свете пожарищ, а редкая седина в косматой бороде искрилась серебром. Подонок ехидно улыбался. За ним выстроилась кавалькада викингов — два десятка отборных рубак и пара лучников. Последние явно целились мне в грудь.

— Живой… — искренне удивился старик. — А я думал, тебя уже зарезали.

— Ты мне клялся в верности на браслете… — мрачно напомнил я ему. — Ты клялся перед богами…

— Да… Было дело… — спокойно согласился Берр. — Но помнится, ты мне обещал власть, земли и уважение. Помнишь? Мол сиди тихо, Берр, помогай, и получишь Ларсгард. Только вот Ларсгард далеко, а ты налогами ободрал мои хутора до нитки. Новгород построил на моих торговых путях. Мои корабли теперь третьего сорта, потому что твои верфи штампуют драккары быстрее, чем я успеваю смолить днища своих.

Он громко сплюнул в грязь.

— А тинг помнишь? Когда я выставил против тебя Альмода? Ты тогда был в синяках, с больной ногой, почти труп. И что? Ты убил моего лучшего берсерка! И заставил меня встать на колени… На колени, Рюрик! Я, Берр, чьи предки торговали с самими южанами, кланялся трэллу, которого несколько месяцев назад отмывали от навоза!

Он ударил себя кулаком в грудь.

— Пусть я и торгаш, да. Но я люблю серебро, ибо деньги — это власть. А власть — это когда тебя боятся. А меня после того тинга бояться перестали. Твои налоги платят все, и мои люди — тоже. Но они платят тебе. Смотрят на тебя. Кланяются тебе. А меня считают твоей дворнягой…

Он со скукой взглянул на горящий город и трупы вокруг…

— И потом этот твой хваленный Новгород. Невероятная ошибка… Ты сам вложил мне в руки оружие этой глупой стройкой…

Конь под предателем громко всхрапнул, а сам купец лишь горько усмехнулся.

— Ты знаешь, кто мой любимый бог, Рюрик? Нет? Так я отвечу… — Берр посмотрел на пепельное небо. — Его зовут Видар. Это молчаливый бог. Он не кричит на тингах, не хвастается подвигами и не совершает ошибок. Он умеет ждать… А когда приходит час — наступает на глотку Фенриру и рвёт пасть волку, который убил его отца.

Старик вперил в меня суровый взгляд.

— А мой отец — это весь Буян… И я тоже ждал. С того самого тинга, когда ты заставил меня встать на колени. Я смотрел, как ты правишь и молчал. Но в голове — я считал каждый день. Каждую обиду. Каждую монету, которую ты вытащил из моего кошелька.

В глазах Берра загорелась стальная решимость.

— Видар не промахивается. И я тоже не промахнулся… Поэтому, Рюрик, я не жалею. Я просто делаю то, что должен был сделать ещё тогда, на тинге. Только в этот раз наёмников в сотни раз больше. И все твои сокровища пойдут в мою казну.

Он поднял руку. Лучники натянули тетиву.

— Вызываю тебя на хольмганг! — заорал я. — Именем всех богов! Выходи против меня, трус!

Берр спокойно покачал головой, будто отказывал ребёнку в сладости.

— Нет. Я не дурак. Ты убил Харальда, ты убил Альмода, ты бился с Торгниром… Ты прошёл через столько драк, что тебя уже, наверное, и смерть боится. Нет, Рюрик. Я не дам тебе второго шанса. Видар не вызывает на дуэль. Он просто бьёт, когда настаёт тот самый час… И этот час настал.

Купец кивнул лучникам.

— Стреляйте.

Лучники выстрелили. Я молнией прыгнул в сторону и поднял с земли чужой щит. Первая стрела ударила в умбон, вторая застряла с краю.

Я почувствовал жжение на веках, меня замутило, но вместе с резким недомоганием по жилам заструилась новая волна силы… Она хлынула в мозг, расплавила сознание, и мне показалось, что я сошёл с ума… Зелье Вёльвы только набирало обороты…

Краем глаза я заметил странное мутное движение… Взглянув в ту сторону, я понял, что точно слетел с катушек…

Из пожара выплыл огромный викинг в тёмном плаще. Широкополая шляпа была надвинута на один глаз. На плече воина сидел чёрный, как ночь, ворон.

Один…

Бог встал рядом со мной, а время растянулось в тугую массу…

— Дважды-рождённый, — в его голосе зазвенела стужа, обещающая скорую разлуку с жизнью. — Посмотри-ка сюда…

Гигант поднял руку — и справа от него вспыхнул ослепительный свет, а за ним открылась Вальхалла. Огромный зал, крытый щитами тех, кто пал, но не сдался… Вдоль стен горели очаги — каждое полено в них было чьей-то костью, а пламя — чьей-то сгоревшей надеждой. Длинные столы из корней Мирового Древа ломились от многочисленных яств, а за ними сидели и пировали тысячи храбрецов…

Они вставали, когда я бросал на них взгляд, — вставали медленно, как лес перед бурей, как море перед штормом. Они поднимали кубки — золотые, серебряные, из моржовой кости, из черепов поверженных врагов, и в их глазах пламенела чистая доблесть…

Павшие качали головами и хмурились, как бы говоря:

— НЕ СЕЙЧАС, БРАТ… СЛИШКОМ МАЛО ПОДВИГОВ. ВЕРНИСЬ.

За их спинами я разглядел знакомые лица… Бьёрн Весельчак сидел во главе стола. Его обнимала Ингвильд, что пала в Буянборге, прикрывая сыновей своим телом. Их мальчики — Аксель и Олаф — сидели по бокам, болтая ногами, и на их мордашках застыла счастливая, детская беззаботность, какую могут дать только чертоги павших, где нет ни завтра, ни вчера, а только вечное «сейчас».

Бьёрн поднял кубок, его губы шевельнулись, и я услышал отголосок его старого, безумного смеха:

— Смейся, Рюрик! Смейся, как я под Гранборгом!

Ингвильд молча улыбнулась, а Аксель закричал:

— Рюрик! У тебя скоро родятся дети? Как думаешь, они будут красивые?

Олаф вытер рот рукавом и толкнул брата локтем.

— Ты ничего не видишь отсюда, дурак!

Я нехотя отвел взгляд и наткнулся на Торгрима. Старый кузнец стоял у стены, прислонившись к резному столбу. Его обнимала какая-то женщина, а рядом с ними стоял славный темноволосый воин с короткой бородкой. Глаза последнего были удивительно похожи на глаза Торгрима… Кузнец держал молот в руке и время от времени постукивал им по ладони — мерно, спокойно, как отбивал ритм в своей кузнице, когда ковал мечи для всей дружины.

— БЕЙ СИЛЬНЕЕ, РЮРИК! — рыкнул он. — ТЫ МОЖЕШЬ! Я КОВАЛ ТЕБЕ ОРУЖИЕ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ТЫ СДАВАЛСЯ!

Я поклонился своему другу, а потом услышал звуки боя. Метнув взгляд в сторону, я увидел, как в глубине зала расступился круг воинов, образовав живое кольцо из щитов и тел. В центре круга бился Ульрик Старый. Седой, сгорбленный — но меч его пел, как в молодости. Он сражался с Торгниром, который предал его и заточил в темнице, который сжёг Гранборг и пал от руки брата в эпической битве…

Но здесь, в этом зале, не было ни предательства, ни боли. Их мечи скрещивались в радости, как голоса в песне. Они наступали, отступали, кружили — и улыбались друг другу… Особенно меня порадовала улыбка Торгнира — добрая и лучащаяся под взглядом любимого отца…

Вокруг них бились и другие — пары, тройки, целые стены щитов. Но этот круг был особенным. Здесь не было ни победителей, ни побеждённых. Каждый удар был началом нового танца, а каждая рана — поводом для шутки.

И когда я бросил на них взгляд — сквозь само пространство между мирами, — Торгнир поймал его. Он улыбнулся мне, а затем — одновременно с отцом — поднял меч.

Их клинки скрестились над головами в салюте.

— ЖИВИ, РЮРИК! — крикнул Ульрик Старый. — ЖИВИ ЗА НАС! ЗА ТЕХ, КТО НЕ ВЕРНУЛСЯ!

— Он справится… — тихо сказал Торгнир. — Ведь его детям нужен отец…

И они снова сошлись. Но в этом последнем поединке уже не было ни злобы, ни спешки. Только любовь. Та, которую они не умели выражать при жизни. Та, что нашла свой язык здесь, в Вальхалле…

Тем временем в глубине зала открылась каменная дверь. И в проем хлынул невероятный свет. Он был золотым, как растопленный мёд, как солнечный луч сквозь облако, как первый рассвет после бесконечной ночи. В этом свете кружились белые и огромные крылья, мягкие, как пух одуванчика или ткань облаков…

То были Валькирии.

Их крылья поднимали волосы на головах воинов, и от этого прикосновения лица смельчаков становились спокойнее, а улыбки — шире. Иногда одна из них опускалась к столу, касалась плеча какого-нибудь парня, и тот улыбался так, будто вспоминал самое счастливое мгновение в своей жизни.

Одна из валькирий — самая высокая, самая светлая — отделилась от круга и шагнула ко мне. Её лицо было скрыто под шлемом, но я знал — она улыбается. Она протянула руку — и в её ладони лежало что-то маленькое, золотое и пульсирующее.

Две нити, сплетённые в одну — тонкую, но прочную, как канат, которым крепят драккар к причалу в самый сильный шторм. Одна — золотая и горячая, как кровь в жилах. Другая — серебряная и холодная, как лунный свет на снегу.

— НЕ ВРЕМЯ! — заорали воины хором. Их голоса слились в один — гулкий, как камнепад, как прибой, как битва тысячей мечей. — НЕ ВРЕМЯ УМИРАТЬ, КОНУНГ! ВСТАВАЙ! ТВОИ ДЕТИ ЖДУТ! ТВОЯ ЖЕНА ЖДЁТ! ТВОЙ НАРОД ЖДЁТ!

Этот рёв отбросил меня тараном обратно, и я открыл глаза. Берр по прежнему сверлил меня взглядом, но от былой решимости там не осталось и следа — теперь там сочился страх…

— СТРЕЛЯЙТЕ ЕЩЁ! — заорал он.

Лучники щёлкнули тетивой. Одна из стрел вошла мне в левое плечо, а другие нашпиговали щит.

— Я убью тебя. — зарычал я, направив топор в сторону предателя.

Затем выхватил глиняный горшок с «Пламенем Суртра», поджёг фитиль и метнул снаряд в группу всадников. Горшок упал в двух шагах — и погас. Смесь так и не загорелась.

— Даже боги против тебя! — громко заржал Берр.

Он рывком выхватил лук у одного из лучников, натянул тетиву. Но я опередил его.

Мой топор соколом взлетел в воздух и по прямой траектории понесся в сторону предателя. Берр попытался уйти из-под удара, но конь, испуганный запахом крови и криками, шарахнулся в другую сторону.

Бродекс вонзился купцу в ногу. Выше колена. Рассекая мышцы и сухожилия. Берр заорал, упал с коня и забился в грязи.

— УБЕЙТЕ ЕГО! — завопил он. — СЕЙЧАС ЖЕ!

— КТО ХОЧЕТ УМЕРЕТЬ ПЕРВЫМ⁈ — взревел я и вспомнил смех Бьёрна… Так я и поступил — захохотал, как сам дьявол…

Самые слабонервные отступили на шаг. Двое подхватили Берра и потащили к воротам.

— СТОЙТЕ, ТРУСЫ!

Я было бросился за ними.

Но меня быстро урезонили… Шаг за шагом. Удар за ударом. Самые верные псы Берра встали стеной и двинулись на меня, как лавина. Их щиты сомкнулись, копья уставились мне в лицо. Ублюдки знали, что я ранен, и что если они всё сделают правильно, я быстро сдохну.

Я поднял бродекс, сжал рукоять и шагнул навстречу.

Первый удар разбил мой щит в щепки. Копьё скользнуло по лезвию бродекса, высекло искры и вонзилось мне в левое бедро. Я упал на одно колено. Кровь хлынула из раны, заливая штанину.

Я невольно подумал: а сколько ещё во мне этой крови? Хватит ли, чтобы доползти до двери?

Тряхнув головой, я встал на ноги. За спиной, в тереме была Астрид и мои нерождённые дети, которых я даже не видел, но уже любил. Любил так, что сердце разрывалось от каждого удара. Любил так, что готов был умереть — но сначала убить всех, кто встанет между нами.

— БЕЙТЕ ЕГО! — заорал какой-то рыжий верзила.

Мир превратился в кровавую мешанину.

Они лезли со всех сторон, как черви из гниющей падали. Я перестал считать. Я перестал быть человеком. Я превратился в бурю. Я был той самой темной силой, что стоит между ними и дверью, за которой кричала моя жена, рожая моих детей.

Топор вошел в чье-то лицо — размозжил нос, выбил зубы, проломил скулу. Я выдернул его, и вместе с лезвием вылетел окровавленный осколок кости, прилипший к стали. Враг упал на колени, завыл, схватился за лицо, но я уже добил его — рубанул сверху, раскроив череп до подбородка. Глазное яблоко выскочило из орбиты и повисло на тонком нервном волокне, качаясь из стороны в сторону.

Другой сунулся под руку с длинным узким кинжалом. Я перехватил его запястье, сжал с такой силой, что кости хрустнули, и, не отпуская, всадил его же нож ему в бедро, прямо в артерию. Кровь хлынула рекой… Он закричал, попытался вырваться, но я полоснул еще раз — по горлу, распарывая трахею.

Кто-то с разбегу ткнул меня копьем в ногу. Я зарычал, схватился за древко, вырвал его из рук нападавшего и с силой всадил дротик ему в живот. Наконечник прошел сквозь кольчугу, пробил кожу и мышцы. Он упал, нанизанный на собственное оружие, забился в агонии, выпуская в грязь остатки своей жизни.

Мои руки двигались сами — быстрее, чем я успевал думать. Мое тело уклонялось от ударов, которые я даже не видел. Моя ярость питала меня, как огонь питает сухие дрова, сжигая все — усталость, боль, сомнения. Но их было слишком много. Шаг за шагом они теснили меня к двери. Я отступал, оставляя за собой кровавый след. Моя кровь и их кровь смешались в грязи в единое липкое, чавкающее месиво…

Крыльцо было уже близко. В двадцати шагах. В десяти. В пяти. Я видел дверь. Я слышал за ней крики Астрид. Я знал, что там, внутри, рождается мое будущее. Кто-то с разбегу ударил меня тяжелым щитом в грудь. Я отлетел на два шага, ударился спиной о дверной косяк и с грохотом рухнул на ступени. Голова мотнулась назад, затылок врезался в дерево, шлем слетел и покатился куда-то в темноту, звеня железом. Я остался беззащитным, с открытой головой.

— НЕ ПУЩУ! — заорал я диким вепрем. — НИКОГО НЕ ПУЩУ!

Я уперся спиной в дверь. Дерево было холодным и шершавым. Я чувствовал его сквозь рваную рубаху, сквозь пробитую кольчугу, сквозь кожу. Я чувствовал, как за этой дверью бьется сердце моей жены. Я слышал её крики от родовой боли. Самой страшной и самой святой боли на свете… И я вторил ей своим рёвом берсерка…

В этот миг краски мира поблекли, звуки стали глухими, как под толщей ледяной воды. Я закрыл глаза — и открыл их уже не в Новгороде.

Я сидел на краю пропасти — между жизнью и смертью. Внизу горели звёзды. А рядом со мной возник Один. Он бросал маленькие камушки в бездну и задумчиво следил за их полётом. Затем он усмехнулся и протянул мне руку. В его ладони лежала та самая нить. Две жизни в одной нити. Золотая и серебряная. Сплетенные в одну тугую, пульсирующую живым светом спираль.

— Пора… — его голос сложился в шелест страниц древней саги. — Ты дал им тело. Ты дал им кровь. Теперь дай им имя.

— Харальд, — выдохнул я, и слово вышло вместе с кровью, хлынувшей из прокушенной губы. — И Сигрид.

— Хорошие имена, тяжёлые… — кивнул Один, и в уголках его губ промелькнула улыбка. — Такие нужно носить с достоинством.

Затем бог положил руку на мою голову — и боль ушла. Как будто её никогда и не было. Исчезла жгучая, раздирающая боль в плече, исчезла ноющая, пульсирующая боль в боку, исчезла тупая, грызущая боль в ноге. Осталась только сила. Холодная, чистая и бесконечная. Сила льда и ветра. Сила, которая поднимает драккары на гребни волн и сокрушает скалы.

— А теперь вставай. — сказал Один. — Убей их всех…

Сознание вновь вернулось ко мне кровавым туманом…

Я по-прежнему сидел на крыльце, прислонившись спиной к двери. Вокруг стояли враги. Их лица были белыми, как полотно, и в свете пожарищ они казались призраками. Они видели, как я умирал. Они видели, как моя голова безвольно упала на грудь. Они видели, как кровь текла из десятка ран, заливая ступени, и они ждали. Ждали, когда я наконец испущу дух и оставлю их в покое…

— Он мертв. — сказал кто-то с робкой надеждой в голосе.

— Нет. — ответил другой. — Смотри. Он ещё дышит.

Я выплюнул сгусток крови на чьи-то сапоги и медленно встал, опираясь на дверной косяк.

— Вы… Не… Пройдёте. — хрипя, но чеканя каждое слово, отрезал я.

Самые слабонервные попятились, а остальные замерли, не зная, что делать дальше. Их копья дрожали в ослабевших руках, а мечи казались мне игрушечными.

Но всё же нашелся один смельчак — он выскочил сбоку, целя мне копьем в грудь. Я кровожадно оскалился и шагнул навстречу. Наконечник вошел мне под левую ключицу, пробил плечо насквозь и вышел с другой стороны. Боль была яркой, как первый крик младенца… Я сделал шаг вперед, копье вошло глубже. Затем еще… И еще… Я размахнулся и со всей дури впечатал свой кулак в испуганное лицо нападавшего. Он бревном отлетел на остальных ублюдков — а я словно в боулинг сыграл и выбил страйк… Клубок человеческих тел рухнул с крыльца, а я медленно вытащил копье из раны…

— Я же сказал… Никого не пущу… — бросил я исподлобья.

И в этот миг во двор хлынула новая волна воинов. Но в этот раз — со штандартами Альфборга. С мечами, ещё не остывшими после боя. Впереди, на взмыленном коне, с лицом, перекошенным от ярости и усталости, скакал Лейф.

— РЮРИК! — заорал он. — Я ПРИШЁЛ! Я НЕ БРОСИЛ ТЕБЯ!

— ЛЕЙФ! — заорал я в ответ. — БЕРРА НЕ УБИВАЙ! СЛЫШИШЬ⁈ ОН НУЖЕН МНЕ ЖИВЫМ!

Лейф кивнул, спрыгнул с коня, рубанул одного из нападавших. Его люди рассыпались по двору и завязалась короткая схватка, исход которой уже был предрешен… Тех, кто рухнул с крыльца быстро смели к огню да там и затоптали…

А я медленно развернулся и направился к Астрид.

Дверь распахнулась от моего плеча — последнего, что ещё могло двигаться.

Сени встретили меня запахом дыма и сырости. Запахом дома, который я построил своими руками, и который почти сгорел сегодня. Запахом смерти, которая не переступила этот порог. Только я её переступил. Весь был в ней, весь в крови…

В углу сеней стояла бадья с мутной водой. Я упал в неё лицом. Холод обжёг — как первый утренний мороз. Он впился в щёки, в лоб, в закрытые веки, в треснувшие губы. Он зашипел в ранах, и я зашипел в ответ…

Я плескал воду на лицо. На шею. На грудь. На эти проклятые руки, которые сегодня разрывали глотки и крушили черепа. Руки, которые убили столько, что я перестал считать. Руки, которые недостойны касаться того, что ждало за следующей дверью.

Вода в бадье стала красной. Сначала розовой — как заря над морем. Потом алой — как кровь на снегу. Потом чёрной — как та бездна, в которую я смотрел сегодня десятки раз, и каждый раз она отступала. Я смотрел в эту воду и не узнавал своего отражения. Бледное, провалившееся, чужое лицо. Глаза — два тлеющих уголька на пепелище.

Я вытер руки о чистую тряпку и пошел дальше… На одной воле… Шаг. Ещё шаг. Из глотки хрипело рваным парусом в шторм, а кровь не переставала оставлять следы на досках:

— Кап. Кап. Кап.

Дверь в покои была приоткрыта. Из щели пробивался свет очага, который горел весь вечер…

Я толкнул дверь.

И в ноздри ударил странный запах молока, которое только что покинуло вымя, аромат мёда, который ещё не успел застыть в сотах. Запах рождения. Запах начала. Запах, от которого у меня подкосились колени раньше, чем я успел увидеть хоть что-то.

Астрид с закрытыми глазами лежала на кровати и была белой, как луна, когда она только встаёт над фьордом. Её пламенные волосы прилипли ко лбу, мокрые от пота и слёз, от той тихой битвы, которую она выиграла без меча. Её грудь медленно вздымалась, будто парус после штиля.

Ау сосков, прижавшись друг к другу, как два котёнка в одной корзине, лежали два маленьких, сморщенных существа. Их кожа напоминала оттенок утреннего неба. Их кулачки были сжаты так крепко, будто они уже держали рукоять меча. Будто уже знали, что этот мир далеко не игрушка.

Они тихо плакали, прямо как скрипка, на которой только начинают учиться играть. Как ветер в снастях, когда корабль стоит в гавани и ждёт отплытия. Как первая нота песни, которую ты ещё не слышал, но уже знаешь, что она разобьёт тебе сердце…

Я упал на колени и смотрел только на них. На два маленьких, синих, орущих чуда. На две жизни, которые только что ворвались в этот жестокий холодный мир и потребовали права на него.

Их пальчики шевелились, искали тепло, искали свет. Искали отца.

А я не мог коснуться их.

Мои проклятые руки ещё были красными от крови убийства. Я только смотрел. Смотрел — и не мог насмотреться. И в этом взгляде было всё. Всё, что я никому не мог сказать за обе жизни. Так любить было невозможно…

В какой-то момент комната подёрнулась рябью и растаяла туманной взвесью под солнцем… Потолок поднялся так высоко, что потерялся в вышине и превратился в свод из тёмного дерева…

Это опять была Вальхалла…

Бьёрн находился там, где и всегда, — во главе стола, под тяжёлым дубовым балконом, с которого свисали пучки сушёных трав и чьи-то старые шлемы. Ингвильд прижималась к его плечу и улыбалась, как святая с иконы…

По бокам от них, втиснувшись между отцом и матерью, сидели мальчишки. Те самые. Из второго тома… Аксель и Олаф. Они также болтали ногами и смотрели на меня. С таким восторгом, будто я принёс им солнце в мешке. Будто я был тем самым героем из саг, которые они слушали перед сном, засыпая под треск очага. И в их взглядах не было ни капли той тихой, всезнающей грусти, что бывает у взрослых, которые уже всё поняли, но ничего не могут изменить. Только радость. Чистая, как первый снег. Беспамятная, как детство. И от этого у меня сжалось горло.

Ингвильд медленно встала и подошла к краю зала — туда, где кончался камень и начиналась золотая дымка. Она протянула руки к моим детям. К тем двум маленьким, синим комочкам, которые кричали в моём сердце…

Протянула, но не коснулась… Между ними была граница. Тонкая, почти невидимая, но незыблемая, как закон, который не нарушить даже любовью. Граница между живыми и мёртвыми. Граница, которую не переступить даже материнским сердцем, бьющимся теперь только в памяти, только в сагах, только в этом жесте…

Но от её пальцев полился теплый и домашний свет очага, у которого собирается вся семья. Свет утра, когда просыпаешься и слышишь, как на кухне кто-то гремит кастрюлями. Свет, который не видишь глазами, но чувствуешь каждой клеточкой. Он коснулся моих детей — и они затихли.

— Живите, — шепнула Ингвильд. — Живите долго. Любите сильно. И ничего не бойтесь. Мы с вами. Навсегда.

Она улыбнулась сквозь слёзы, которые текли по её щекам, но не падали на камень — исчезали, не долетая. И в этой улыбке было всё, что она не успела дать своим сыновьям. И всё, что она отдала бы моим, если бы могла.

Видение растаяло. Как дым над костром, когда ветер меняется. Как сон, который помнишь сердцем, но не можешь пересказать словами.

Я снова стоял на коленях у кровати. Сын кричал, дочь всхлипывала, а вёльва держала пуповину — одну на двоих. Свитую в тугой, пульсирующий жгут. Говорят, так бывает, когда души уже выбрали друг друга до рождения и не хотят расставаться даже в утробе.

Я наклонился. Всё тело застонало — мышцы, кости, сухожилия, каждая клетка, каждая зарубка на каждом ребре. Я наклонился — и взял эту пуповину в зубы. Не касаясь детей. Не прикасаясь к ним своими грязными, красными, проклятыми руками.

Она была тёплой и упругой… Скользкой…

Вкус начала… Вкус жизни… Вкус того, что было до всякого вкуса. До хлеба и соли. До мёда и пива. До крови…

Я сжал челюсти.

Звук выдался мокрым и звонким. Будто лопнула струна на лире, утонувшей в море…

И вместе с этим звуком что-то разорвалось и во мне. Что-то, что держало меня в прошлом. Что-то, что не давало стать тем, кем я должен был стать.

Я выплюнул пуповину, и она упала на простыню…

— Харальд, — прошептал я, глядя на сына.

Потом перевёл взгляд на дочь.

— И Сигрид…

Вёльва не проронила ни слова. Только серебряный нож блеснул в свете очага — раз, другой — и пуповина, одна на двоих, перестала быть связью. Осталась только память… И новое начало.

Она осторожно, как подносят жертву богам, подтолкнула детей к груди Астрид.

А я смотрел, не мигая… Боясь упустить этот невероятный миг…

Смотрел, как они прижались к ней — два маленьких, синих, орущих чуда. Как их сморщенные лица нашли то, что искали, будто всегда знали дорогу. Как их рты — беззубые, требовательные, живые — взяли то, что принадлежало им по праву. Как они зачмокали — сначала жадно, торопливо, будто боялись, что это сон. Потом тише. Потом спокойно. Потом заснули.

И в этой тишине, под этот тихий, влажный звук кормления, под это ровное дыхание, под этот свет, который, кажется, шёл не от очага, а от них самих — что-то щёлкнуло у меня в груди.

Я заплакал.

Не смог сдержаться… Не смог отвернуться… Я заплакал так, как никогда раньше не плакал… Как отец… Как тот, кто только что узрел нечто сакральное и самое важное в жизни… Это был катарсис… Я просто стоял на коленях и медленно таял… Впервые за всё время в этом мире… С того самого дня, как ледяная вода обожгла лёгкие, а чужая рука вцепилась в мои волосы и вытащила из моря в этот прекрасный и кровавый мир.

Слёзы текли по щекам, и я не смел их вытирать… Пусть видят. Пусть знают. Даже конунг может плакать…

Астрид протянула руку и вытерла одну слезу под моим глазом.

Она улыбалась мне, как человеку, который теперь никогда не уйдёт, потому что его держат два маленьких, тёплых, живых якоря…

Я молча положил голову ей на колени.

Рядом с детьми. Рядом с их тёплыми телами. Рядом с Астрид, чьи пальцы легли на мои волосы и замерли в них, как птицы, которые наконец-таки нашли гнездо.

И закрыл глаза…

В сагах всегда рассказывают о битвах. О том, как зве нят мечи и пада ют короли. О том, как кровь залива ет землю и как пламя пожира ет дома.

Но мало кто поёт о том, что наступает после…

О тишине, когда крики умирающих стихают и слышен только плач новорождённых.

О запахе молока, который сильнее запаха крови.

О том, как раненый отец стоит на коленях перед колыбелью и не смеет дышать.

Вот это — сага! И четвертый том был именно об этом… Он не прогремит в пиршественных залах. Его не напечатают в издательствах. Но я надеюсь, он поселится в вашей груди и будет еще долго… очень долго… жить там…

Кому понравилась книга, пожалуйста, поставьте лайк, напишите комментарий — достаточно будет даже простенького смайлика… Подписывайтесь на цикл и на автора… Всё перечисленное даёт мне сил грести дальше по волнам этой истории. Спасибо!