Варяг IV

Глава 15

Лето в Новгороде стояло в самом соку. По моим меркам, дело близилось к августу…Воздух за стенами плавился от жары, хватал воду и превращался в тяжёлое марево… Раскалённые бревна частокола источали смолистый дух, а в моём зале негде было яблоку упасть. Благо, внутри терема царила спасительная прохлада. Хоть это радовало.

Толстые бревенчатые стены держали тепло зимой и берегли холод летом. Ставни на окнах были закрыты, и лишь узкие щели пропускали яркий, полуденный свет. В углах зала стояли большие деревянные чаны, наполненные льдом, который мы заготовили ещё зимой в глубоких ледниках. Лед таял медленно, и воздух в горнице был влажным и свежим — настоящая роскошь в это время года…

Но лопатки всё равно прилипали к спинке трона. Помнится, Торгрим хотел украсить его резьбой, но я запретил. Всё никак руки не доходили да и слишком много срочных дел навалилось после пира… А вот Эйвинду кресло досталось получше — всё-таки Бьёрн разбирался в мебели… А мой был грубее, тяжелее и неудобнее — как и моя новая жизнь.

Справа от меня сидела Астрид. Я то и дело поглядывал на нее краем глаза…

Сейчас её животик казался холмом, под которым пряталось весеннее солнце — тёплое, живое, обещающее скорый рассвет. Она откинулась на спинку лавки, поправила тяжёлые складки платья из тёмной шерсти. Огненная коса, туго уложенная вокруг головы, отливала медью. Она была бледна, под глазами залегли глубокие тени, а на скулах проступил лихорадочный румянец…

Накануне, пытаясь уберечь ее от ненужной нервотрёпки, я предложил ей остаться в своих покоях, но она настояла быть здесь, мол люди должны видеть, что их конунг не один.

Слева недовольно хмурился Асгейр — он ненавидел такие мероприятия… Но несмотря на мрачность, его присутствие успокаивало.

Передо мной двое мужчин стояли так близко друг к другу, что ещё миг — и схватились бы за глотки.

— Он врёт, конунг! — рявкнул Халльгрим и ткнул корявой рукой в сторону соседа. Лицо старика побагровело от гнева. Левая рука висела на перевязи — неудачно упал с лошади, но винил он в этом Торда. — Я просто спросил, чего это всю дорогу занял и несется как угорелый! А он — хвать меня кнутом по лицу! Слез с коня, повалил в грязь, ногу мне подвернул!

Торд шагнул вперёд, сжимая кулаки. Молодой, горячий, с выбитым зубом и рассечённой бровью, он дышал так тяжело, будто только что пробежал марафон.

— Неправда! — выкрикнул он: слюна брызнула изо рта. — Это он сам напал! Перегородил дорогу, а когда я его оттолкнул, он упал и сломал руку! Я же не виноват, что он хрупкий, как его яйца!

Обычная история для этих мест. Вековая неприязнь между семействами… Сосед на соседа. Месть, которая переходила из поколения в поколение, пока кто-то не останавливал её.

— Халльгрим. — сурово начал я. — Это правда?

— Нет! Он врёт, как пёс шелудивый! — взбеленился Халльгрим и ткнул здоровой рукой в сторону парня. — Пусть боги нас рассудят! Я его и одной рукой смогу в Хелль спровадить!

Торд дёрнулся вперёд, но двое моих дружинников, стоявших у трона, перехватили его за плечи.

— Не смей порочить конунга! — рявкнул один из них.

— Я не порочу! — закричал Торд, вырываясь. — Хочет драки — пусть получит! Я правду говорю!

По толпе зрителей, столпившихся вдоль стен, прокатился смешок. Кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу. Я поднял руку, и шум стих.

— Свидетели есть?

— Никого не было, — буркнул Халльгрим.

— А ты, Торд?

— Тоже никого.

Я вздохнул. Вот так всегда. Одно слово против другого, и никто не знает, где правда. По закону, я мог назначить виру — штраф — и поделить его между ними. Или отправить их к годи, чтобы тот бросил жребий. Или предложить хольмганг, если оба согласны.

Но этот спор был слишком мелким, чтобы тратить на него время или чтобы позволить им убить друг друга…

— Вот что, — сказал я. — Вы оба виноваты. Халльгрим — за то, что не уступил дорогу. Торд — за то, что ударил старика. Вира — три гривны серебра с каждого. Половина — в казну, половина — пострадавшему. Халльгрим, ты получишь свои полторы марки от Торда. Торд — от Халльгрима. Если кто-то откажется платить — пойдёт в рабство на рудники, пока не отработает долг. Всё понятно?

Оба закивали, хотя глаза у Торда горели обидой, а у Халльгрима — злостью. Я махнул рукой, и их увели.

Следующими были двое братьев, которые не могли поделить отцовский хутор. Потом — женщина, обвинявшая соседа в краже овцы. Потом — кузнец, который продал бракованный меч и не захотел возвращать деньги.

Спор за спором. Слово за словом. Я выносил приговоры, назначал виры, иногда — наказания плетьми для особо ретивых, но не сильно — так… для острастки… Асгейр подсказывал обычаи, которые я мог подзабыть. Астрид сидела молча, но взглядом выказывала свою поддержку…

А сам я думал о другом…

Берра нигде не было уже третий день. Он просто исчез. Не пришёл на совет. Не ответил на зов гонца. Его новенький дом в Новгороде стоял пустым, слуги разбежались, не зная, где хозяин. Люди, которых я послал на его хутор, вернулись ни с чем — только собаки лаяли на пороге, да ветер хлопал ставнями.

Как сквозь землю провалился…

И это пугало меня больше всего. Враг, которого ты видишь, — понятный враг. Ты знаешь, куда он ударит, и можешь приготовить щит. А враг, который исчез, который стал тенью, — он может быть где угодно. Я почему-то ни капельки не сомневался в его злых намерениях. Меня банально предали…

Я перебирал в уме имена. Кто из хёвдингов мог переметнуться к Берру? Кто из старых бондов точил на меня зуб? Слишком много. Слишком…

— Конунг?

Я поднял голову.

Передо мной стоял молодой парень в рваной рубахе, с окровавленной повязкой на голове. Его поддерживал под руку старик с посохом.

— Это мой сын, конунг, — начал старик дрожащим голосом. — Его избили люди Грима Волчьей Пасти, когда он отказался платить им дань за проезд через их земли. Они сказали, что теперь все дороги — их, и кто не заплатит — того побьют. Мы пришли искать правды.

Я стиснул зубы. Грим был одним из старых хёвдингов, что сидел на пиру и смотрел на меня волком. Я знал, что он недоволен. Знал, что он на стороне Колля… Но чтобы грабить людей на дорогах, которые я приказал строить для общего блага⁈ Неслыханный саботаж!

— Грим здесь? — спросил я.

— Нет, конунг. Он сказал, что не признаёт твоей власти. Что ты — выскочка и самозванец.

По залу пронёсся ропот. Кто-то зашикал, кто-то, наоборот, закивал. Я видел, как лица разделились — на тех, кто верил мне, и тех, кто ждал, чем всё кончится.

— Асгейр, — сказал я тихо.

— Слушаю.

— Пошли людей к Гриму. Пусть приведут его сюда. Живого. Если будет сопротивляться — свяжите.

— А если он начнет убивать?

Я помолчал. Взвесил. Потом сказал:

— Если до такого дойдет — убейте. Но сначала попробуйте договориться. Мне нужен не труп, я хочу разобраться…

Асгейр кивнул и отошёл в сторону, отдавая приказы своим людям.

Я перевёл взгляд на парня с окровавленной головой.

— Ты получишь справедливость, — сказал я. — Клянусь Одином. Сходи к вёльве и перевяжи рану. Я лично рассмотрю твоё дело.

Старик поклонился, сын — тоже. Они отошли, и их место заняли другие.

А я снова подумал о Берре.

Вот где он прячется? Что замышляет? И почему именно сейчас, когда всё начало налаживаться, когда Новгород поднялся из пепла, когда люди поверили в новую жизнь — почему именно сейчас он решил ударить?

Астрид положила руку на мою ладонь.

— Ты сегодня сам не свой, — прошептала она. — Что случилось?

— Берр пропал, — прошептал я. — Уже третий день ни слуху ни духу.

Она нахмурилась.

— Думаешь, он что-то замышляет?

— Я уверен в этом…

— Следующий! — крикнул Асгейр.

Пришлось оторваться от Астрид. Передо мной вывели вора.

Он был молод — лет шестнадцати, не больше. Рыжие, нечёсаные волосы, веснушки на лице, испуганные глаза. Его держали за плечи двое стражников, а третья, пожилая женщина, стояла в стороне и трясла узелком с пожитками.

— Он украл у меня хлеб! — закричала она, едва я открыл рот. — Прямо из печи, когда я отвернулась! Горячий ещё был, из-под огня!

— Это правда? — спросил я парня.

Он опустил голову.

— Правда, конунг.

— Зачем?

— Я был голоден, конунг. У меня нет ни дома, ни родных. Я скитаюсь по хуторам, прошу милостыню. Но люди не дают — говорят, что молодой, заработаю… А работы нет — на стройке уже все при деле… Вот я и украл.

Я вздохнул. Вор — это всегда сложно. По закону, за кражу хлеба полагалась вира в три марки серебра. Если нечем платить — рабство на год. Но этот парень был не вором, а голодным щенком, который не знал, куда себя деть.

— Ты трудолюбивый? — спросил я.

— Да, конунг. Могу дрова колоть, воду носить, скотину пасти.

— В кузнице работать сможешь?

Он поднял на меня глаза. В них мелькнула надежда.

— Нет, конунг. Но научусь.

Я повернулся к старшему кузнецу, который стоял у стены, опираясь на свой молот. Его звали Халльвар — он был родом из Гранборга, пришёл в Новгород на стройку и остался. Хмурый, молчаливый… Конечно, не чета Торгриму, но тоже неплох.

— Халльвар, возьмёшь его в подмастерья? Парню нужна крыша над головой и кусок хлеба. А нам — лишние руки.

Кузнец посмотрел на парня долгим взглядом, потом кивнул.

— Возьму. Но если украдёт что — убью паршивца…

— Не украдёт, — сказал я. — Правда ведь?

Парень закивал так часто, что веснушки на его лице слились в одно рыжее пятно.

— Не украду, конунг! Клянусь перед богами!

Я махнул рукой. Стража отпустила его, и он, шатаясь, побрёл к Халльвару. Женщина с узелком ещё что-то кричала, требуя возмещения, но я велел выдать ей муки из казны — и она успокоилась.

Солнце за окнами уже клонилось к закату, когда я объявил перерыв.

Голова гудела, в висках стучало. Слишком много имён, слишком много споров, слишком много боли. Я устал — не столько телом, сколько душой.

Астрид взяла меня за руку.

— Пойдём, — сказала она. — Тебе нужно отдохнуть. Ты бледный, как покойник. Когда ты ел в последний раз?

Я не помнил.

Она вздохнула, подозвала Асгейра.

— Мы уходим. Если кто-то придёт с жалобами — пусть ждут до завтра. Или пусть идут к годи.

Асгейр кивнул.

— Ступайте. Я тут сам разберусь.

Мы пошли в нашу горницу.

Внутри было прохладно. Ставни закрыты, на столе горят две свечи — восковые, дорогие, привезённые с юга. Пахло можжевельником и сушёными травами, которые развесила Ингигерд. На стенах висели новенькие щиты и мечи, на полу стелились медвежьи шкуры, ав углу стояла кровать, застеленная льняными простынями и пуховым одеялом. Всё просто…

Астрид опустилась на лавку, вытянув ноги, и устало откинулась на спинку.

— Я больше не могу, — сказала она. — Эти люди… они как пиявки. Каждому что-то нужно. Каждый чего-то хочет. И никто не думает о том, что у тебя тоже есть свои заботы.

— Такова участь конунга, — я сел рядом, взял её заруку. — И его жены.

— Я не жалуюсь. Просто… устала.

Я поцеловал её пальцы.

— Как думаешь, может, сегодня? — спросил я.

— В смысле?

— Ты знаешь.

Она улыбнулась…

— Вёльва сказала — на этой неделе. Может, завтра. Может, через день. Дети уже готовы — толкаются, места мало. Скоро выйдут на свет.

Я положил ладонь на её живот. Кожа была горячей, натянутой. Под ней бились два сердца — часто, сильно, как два барабана перед боем.

— Ты по-прежнему боишься? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Я уже жду-не-дождусь, когда это всё закончится… Поясница отваливается…

Я провел рукой по ее волосам, поцеловал в висок, желая хоть как-то утешить…

— Рюрик, — сказала она вдруг.

— М?

— Что будет, если Берр не найдётся?

— Не знаю, — честно ответил я. — Он много знает. Многое видел. Если он переметнётся к врагам…

— Я думаю, он не переметнётся. Он и есть враг.

— Тогда тем более. Если он объединится с недовольными, если поднимет их против меня…

— Ты справишься.

— Откуда такая уверенность?

Она посмотрела мне в глаза. В её взгляде была такая сила, что я невольно выпрямился.

— Потому что ты — Рюрик. Потому что ты прошёл через рабство, через битвы, через предательство. Потому что ты построил этот город и объединил этот остров. Потому что ты — мой муж. И я верю в тебя.

Я захотел поцеловать ее в губы, но не успел.

Дверьс грохотом распахнулась, на пороге возник Эйвинд — запыхавшийся, взмокший, с красным лицом и бешеными глазами. Он влетел в комнату, как ураган, захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной, будто боялся, что кто-то войдёт следом.

— Рюрик! — выдохнул он. — Беда!

Я вскочил.

— Что случилось?

Он перевёл дух. Сглотнул. Посмотрел на Астрид, потом на меня.

— Колля убили. Три дня назад. В Буянборге, у старых складов.

Мир на миг остановился. Я услышал своё сердце — оно молотом вдарило по ребрам.

— Кто? — спросил я.

— Не знаю. Но… — Эйвинд полез за пазуху, вытащил что-то, завёрнутое в тряпицу, и протянул мне. — Нашли это рядом с телом.

Я развернул тряпицу.

Внутри лежал нож.

Длинный, узкий, с рукоятью из моржовой кости и навершием в виде вороньей головы. На лезвии — зазубрины, потёки крови. У рукояти моё клеймо.

— Это нож из твоей кузницы, — сказал Эйвинд. — Такие делали только для твоих дружинников и для тебя самого.

Я смотрел на нож и не верил своим глазам.

— Я не убивал Колля, — сказал я. — Мои люди — тоже.

— Я знаю. Но люди в Буянборге — нет. Они уже требуют тинга. Требуют, чтобы ты ответил. Говорят, что ты избавился от врага подлым способом, потому что побоялся честного боя.

— Это Берр, — прошептал я. — Это его работа.

— Конечно, его. Но попробуй это доказать. Берр исчез, а нож — вот он. И все знают, что ты враждовал с Коллем. Что он покушался на тебя. Что ты мог захотеть мести.

Я сел на лавку. В голове гудело, в висках стучало. Я потёр лоб, закрыл глаза.

— Сколько людей уже знают? — спросил я.

— В Буянборге — все. Весть разносится быстрее, чем чума. В тавернах поговаривают, что хёвдинги, которые были с ним в заговоре, тоже уже в курсе. Они хотят, чтобы ты предстал перед тингом. Если откажешься, тебе объявят войну.

— Войну? — я открыл глаза.

— Они хотят твоей крови. А война — это просто способ её получить.

Я встал. Медленно прошёлся по комнате. Руки задрожали от ярости.

— Какой же я дурак, — сказал я. — Какой же я дурак!

— Ты не дурак, — возразил Эйвинд. — Ты просто слишком добр. Слишком веришь в людей. Я же тебе говорил: надо было их всех кончать, пока они не очухались! А ты — «простим, будем жить дружно, нам нужен мир». Вот тебе мир! Нож в спине и война на пороге!

— Ты-то не начинай, брат… — попросил я.

Эйвинд замолчал.

Астрид подошла ко мне, положила руку на плечо.

— Рюрик…

— Не сейчас, — сказал я. — Пожалуйста.

Я смотрел на нож и думал о том, как всё складно рассчитал старый ублюдок. Как он исчез в нужный момент, чтобы на него не пало подозрение. Как он убил Колля моим ножом, чтобы ополчить против меня старую знать. Как он посеял семена войны, а сам ушёл в тень, чтобы пожинать плоды.

И ведь у него получилось… Моя мягкость, моё желание мира, моя вера в то, что люди могут измениться — всё это стало оружием против меня. Я сам дал им этот нож. Сам вложил его в руку убийцы.

— Что теперь? — спросил Эйвинд.

— Теперь… — я вздохнул. — Нужно готовиться к худшему.

— К войне?

— К сожалению…

Я повернулся к столу, взял берестяную грамоту, но тут же отложил. Стило выпало из пальцев. Какая к чёрту грамота? Я хоть и пытался обучить Лейфа письменности, но освоил он ее плохо… Да и гонец мог потерять послание… Слишком важные вести нельзя доверять письменам.

— Слушай, — сказал я, глядя Эйвинду в глаза. — Пошли гонца к Лейфу. Самого быстрого, самого верного. Пусть передаст на словах: «Рюрик просит тебя, брат, привести войско в Новгород. Кровь уже пролита, и она не остановится. Я не хочу войны, но она идёт на меня. Мне нужна твоя помощь».

Эйвинд кивнул, но не двинулся с места.

— Ты уверен? — спросил он. — Лейф — ярл Альфборга. Если он приведёт войско, это будет означать, что мы готовимся к войне не на жизнь, а на смерть. Люди скажут, что ты боишься, что зовёшь чужаков решать свои распри.

— Я и боюсь, — честно ответил я. — За Астрид. За детей. За этот город, который мы построили. Если Лейф не придёт, нас сомнут. А если придёт… тогда, может быть, у нас будет шанс.

— И то верно… — согласился Эйвинд. — Я отправлю гонца сейчас же… Дам ему самого быстрого коня. Есть у меня один верный человек на примете.

— Спасибо, брат! А я пока подумаю, как решить это дело на тинге…

— Сомневаюсь, что у тебя получится… — кисло улыбнулся Эйвинд.

В Альфборге…

Лейф сидел во главе длинного стола и с удовольствием тянул мёд из тяжёлого рога. Рядом к нему прижалась Зельда.Сегодня она щеголяла в зелёном платье, ав чёрном шёлке её волос серебрился неизменный обруч. Девушка ярко улыбалась… А сын Ульрика откровенно млел от этой сказочной неги…

— Ты сегодня нежен, как весенний ветер, — сказала она, касаясь его руки. — Что случилось? Или этомёдна тебя так действует?

— Мёд здесь ни при чём, — усмехнулся Лейф. — Это ты так действуешь.

Она звонко рассмеялась — будто игривый ручеек пробежал по камням.

Всё вокруг шумело и плясало… Хирдманы пили, ели и спорили о том, кто больше убил врагов в прошлом походе. Женщины разносили яства — жареного кабана, копчёного лосося, свежий хлеб с мёдом. Дети дружинников бегали между скамьями, визжали, путались под ногами.

Дым очага, смешиваясь с хмелем, щипал глаза, но не мешал видеть главное. В груди Лейфа разливалось что-то большое и тёплое, похожее на крепкий мёд… Это и было то чувство, ради которого и нужны битвы.

Но счастье — как это обычно и бывает — длилось недолго.

Двери зала распахнулись, и на пороге появился гонец — весь в пыли, с пересохшими губами и бешеными глазами. Он огляделся, увидел Лейфа и бросился к нему, расталкивая пирующих.

— Ярл! — выкрикнул он, падая на колени. — Вести от конунга Рюрика!

Лейф отставил рог в сторону. Веселье стихло. Все взгляды устремились на гонца.

— Говори, — велел Лейф.

— Рюрик просит тебя привести войско в Новгород. Кровь уже пролита, и она не остановится. Конунг не хочет войны, но она идёт на него.Ему нужна твоя помощь.

Тишина накрыла зал тяжелым одеялом. Даже дети перестали носиться туда-сюда.

Лейф медленно встал с трона, протянул руку гонцу и помог ему встать.

— Будет ему войско! — сказал он громко. — Скачи обратно и передай ему, что я выступил на рассвете.

Гонец поклонился и выбежал вон.

Зельда поднялась следом. Её лицо было бледным, глаза — встревоженными.

— Ты уверен? — спросила она тихо. — Это ведь не наша война. Зачем тебе влезать в это?

— Он мой друг, — ответил Лейф. — Он спас мне жизнь. Он спас жизнь моему отцу. И я должен ему.

— Ты ничего ему не должен. Ты заплатил сполна — своей верностью, своей землёй, своими людьми.

— Это не так.

— Так! — её голос повысился. — Посмотри вокруг, Лейф. Ты — ярл Альфборга. А ведешь себя, как малоземельный хёвдинг на поводке! Где твоя гордость? Где твоя честь?

— Не смей! — рявкнул Лейф и ударил кулаком по столу. — Не смей говорить о моей чести! Ты не знаешь, что такое честь. Ты — женщина. Твоё дело — рожать детей и хранить очаг.

Зельда побледнела ещё сильнее. Её губы сжались в тонкую линию.

— Я — дочь хёвдинга, — сказала она холодно. — Я выросла среди воинов. Я знаю, что такое честь. И я знаю, что настоящий воин не позволяет собой командовать. А ты позволяешь. Ты — его тень, его меч, его щит. Но ты — не он. И никогда им не станешь.

Лейф шагнул к ней. В его глазах сверкали молнии Тора.

— Замолчи, — сказал он тихо. — Замолчи, пока я не сказал что-то такое, о чём мы потом оба пожалеем.

Зельда демонстративно вздёрнула носик, развернулась и вышла из зала, громко хлопнув дверью.

Лейф остался один посреди тишины.

Хирдманы переглядывались, не зная, что делать. Кто-то кашлянул, кто-то отвёл взгляд. Пир был безнадежно испорчен.

— Вы слышали меня! Собирайте войско, — сказал Лейф. — Всех, кто может держать оружие. Выступаем завтра на рассвете!

— Ярл, — прокашлялся один из старых воинов, — люди не хотят воевать за Рюрика. Они говорят, что он плохой конунг.

— Я сказал — собирайте войско! — цедя каждое слово, повторил Лейф. — Кто откажется — тот пойдёт в рабство. Кто ослушается — того я убью сам. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Лейф вышел из зала, прошёл через двор к конюшне. Там, в темноте, он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза.

Он думал о Рюрике. О том, как тот спас его на холме, когда он истекал кровью. О том, как тот не спал три ночи, зашивая его раны. О том, как тот вернул ему Альфборг, хотя мог забрать себе.

Он думал о Зельде. О её словах, которые жгли, как калёное железо. О том, что она, может быть, права. О том, что он — тень. Всегда был тенью. Сначала — отца. Потом — Рюрика.

Он думал о своём народе. О том, что они не хотят воевать за чужака. О том, что они правы — каждый по-своему.

Но долг есть долг.

Лейф открыл глаза, отлепился от стены и пошёл к казармам. Там, при свете факелов, уже собирались его воины — хмурые, недовольные, но готовые подчиниться.

— Слушайте, — сказал он, вставая перед ними. — Мы идём в Новгород. Не потому, что я хочу воевать. Не потому, что я люблю налоги и дороги Рюрика. А потому, что он — мой друг! У каждого из вас есть друзья! И я думаю, вы на моем месте поступили бы так же! Он спас мне жизнь. И я должен ему. Если кто-то не хочет идти — пусть уходит. Но знайте: тот, кто уйдёт, больше не вернётся в Альфборг. Имя его будет забыто. Род его будет проклят. Выбирайте.

Воины угрюмо молчали. Но потом один из них шагнул вперёд.

— Мы с тобой, ярл, — сказал он. — Куда ты — туда и мы.

За ним шагнул второй. Третий. Десятый. Весь хирд.

Лейф кивнул. В горле встал комок, но он не позволил себе слабости.

— Спасибо, — сказал он. — Начинайте готовиться!

Он вышел из казармы, поднял голову к небу. Звёзды горели ярко, холодно, равнодушно.

— Прости, Зельда, — прошептал он. — Но я не могу иначе.

Три дня я метался по Новгороду, как зверь в клетке. Посылал гонцов, допрашивал свидетелей, рыскал по хуторам в поисках Берра. Мои люди прочесывали весь остров — от Буянборга до Альфборга, от Новгородадо Сумрачного леса. Не хаживали только в Горные Копи Торгрима — слишком далеко было: до тинга не управились бы. Но нигде — ни следа, ни слуха. Ничего!

Доказательств у меня не было. Только догадки и уверенность в своей невиновности. Но попробуй докажи это толпе, которая жаждет крови!

Так и настал этот день…Без подготовки и уверенности в будущем… Я чувствовал себя полным кретином, который ошибочно возомнил из себя великого политика… Дурак, а не конунг! Вот кто ты такой, Рюрик!

Тинг собрался на Гранборгской площади, у памятника старикам, павшим в битве с Торгниром. Солнце клонилось к закату, окрашивая камень в багрянец и золото. Людей было много — сотни, если не тысячи. Они стояли плотно, плечом к плечу, и воздух гудел от споров и проклятий.

Я стоял на возвышении у камня. Рядом — Эйвинд, Асгейр, мои хускарлы.

Астрид тоже должна была быть здесь. Но за несколько минут до начала ко мне подбежал запыхавшийся Алрик…

— Конунг, — прошептал он, — у Астрид отошли воды. Началось!

Я скрипнул зубами, до боли сжал кулаки…

— И почему именно сейчас? — прошипел я.

— Не знаю, конунг. Вёльва сказала, что роды будут тяжёлыми. Что нужно, чтобы ты был рядом.

Я посмотрел на площадь. На толпу. На сыновей Колля, которые стояли в первых рядах с оскаленными лицами. На хёвдингов, которые перешёптывались, бросая на меня злые взгляды.

— Не могу, — сказал я. — Тинг уже начался. Если я уйду, они решат, что я струсил.

— Но Астрид…

— Астрид сильная. Она справится. А я должен быть здесь…

Эйвинд, стоявший рядом, услышал наш разговор. Он наклонился ко мне, его лицо было встревоженным.

— Рюрик, может, перенесём? Скажем правду про Астрид и что тинг откладывается. Люди поймут.

— Нет, — отрезал я. — Если я сейчас уйду, то точно подпишу себе смертный приговор…И тогда всё пропало.

— Но Астрид…

— Я сказал — нет!

Эйвинд хотел возразить, но я остановил его взглядом. Он вздохнул, отошёл в сторону, и больше не поднимал эту тему.

Я вглядывался в толпу. Ненависть по ней текла неоднородно — где-то сверкали всполохи сочувствия и веры в меня… Где-то — ярая поддержка… Но всё равно — Буян разделился…Я с грустью представил, как жена в одиночестве рожает моих детей. А я стою здесь — на этом проклятом тинге, где многие хотят меня растерзать в клочья…

Какой же я муж? Какой же я отец после этого?

Годи поднялся на огромный валун.

Он был стар — лет семидесяти, не меньше. Его седые волосы падали на плечи, борода свисала до пояса, а мутные и выцветшие глаза всё ещё видели то, что другие не замечали. В руках он держал резной посох, увенчанный молотом Тора.

— Люди Буяна! — надтреснутый голос разнёсся над площадью. — Мы собрались здесь, чтобы вершить суд. Суд по закону наших отцов. Суд по обычаю предков. Да будут боги свидетелями наших слов и дел!

Толпа загудела, зашевелилась. Кто-то выкрикнул моё имя, кто-то — имя Колля. Годи поднял руку, и шум стих.

— У нас есть обвинение, — продолжал он. — Обвинение в убийстве. Конунг Рюрик обвиняется в том, что приказал убить ярла Колля. Обвинители — сыновья Колля, Гуннар, Сигвальд и Эйнар. Есть ли у них доказательства?

Гуннар шагнул вперёд. Он был похож на отца — такой же коренастый, с широкими плечами и тяжёлым взглядом. В руках он держал тот самый нож — с вороньей головой и клеймом моей кузницы. Годи накануне выдал ему этот клинок.

— Вот доказательство! — крикнул он, поднимая нож над головой. — Этот нож был найден рядом с телом моего отца. Он сделан в кузнице Рюрика. Такие ножи куют только для его дружинников и для него самого. Спрашивается: как этот нож оказался у тела моего отца, если не по приказу конунга?

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Правда!», кто-то: «Смерть убийце!»

Я поднял руку…

— Можно мне сказать? — спросил я.

Годи кивнул.

— Я не убивал Колля, — начал я. — И не приказывал его убивать. Да, мы враждовали. Да, он покушался на меня. Но я простил его. Я сжёг списки заговорщиков на пиру. Вы все это видели. Зачем мне убивать его после того, как я его простил?

— Чтобы избавиться от врага! — крикнул Сигвальд. — Чтобы никто не смел тебе перечить!

— Если бы я хотел избавиться от него, я сделал бы это раньше. У меня было много возможностей. Но я не делал этого. Потому что я — конунг. И моя задача — объединять, а не убивать.

— Красивые слова! — усмехнулся Эйнар. — Но где твои доказательства? Где тот, кто убил моего отца? Где этот проклятый Берр, на которого ты всё сваливаешь?

— Берр исчез, — сказал я. — Это правда. Но его исчезновение — лучшее доказательство его вины. Если бы он был невиновен, зачем ему прятаться?

— А может, ты его убил? — спросил Гуннар. — Чтобы избавиться от свидетеля? Повесил на него вину да и прикончил в море, а тело за борт? А?

— Я бы не совершил такой глупости… Сами подумайте!

Толпа зашумела. Кто-то кивал, кто-то качал головой. Годи громко стукнул посохом о камень

— Есть ли у кого-то ещё доказательства? — спросил он.

Я сделал шаг вперёд.

— Нож, которым убили Колля, принадлежал не мне и не моим людям. Мои кузнецы выковали точно такой же клинок и для Берра. Вы все знаете это! И у меня есть список. Есть люди, которые видели, как Берр получал этот нож.

— Где они? — спросил Сигвальд. — Где эти люди?

— Они здесь, — я кивнул Эйвинду.

Он вывел вперёд двух мастеров — тех, кто ковал ножи для Берра.

Они всё подтвердили.

— Это ничего не доказывает! — крикнул Гуннар. — Всё равно все ниточки ведут к тебе, Рюрик!

— Ты врёшь! — заорал Эйнар, вторя брату. — Ты — убийца и трус! Ты — ничтожество!

Он выхватил меч.

В тот же миг мои хускарлы вскинули арбалеты. Люди в толпе занервничали, бросились врассыпную, но быстро замерли, поняв, что стрелять пока не будут. Над площадью повисла гнетущая тишина.

— Убери меч, — сказал я тихо. — Или умрёшь.

— Ты не посмеешь! — прошипел Эйнар. — Здесь стоят мои люди. Здесь стоят те, кто поддержит меня. Они разорвут тебя на части!

— Пусть попробуют, — сказал я. — Но сначала умрёшь ты.

Мы сверлили друг друга взглядами. Я видел его ненависть, страх и отчаяние. Он знал, что я не шучу. Знал, что если сделает ещё один шаг, то умрёт. Но гордость не позволяла ему отступить.

— Я объявляю тебе войну, — сказал он. — От имени моего отца! От имени всех, кто пострадал от твоей жестокости!

Он уже развернулся, чтобы уйти, но я выкрикнул, перекрывая гул толпы:

— Постойте!

Эйнар замер, не оборачиваясь. Гуннар и Сигвальд повернули головы. Толпа затихла, почуяв неожиданный поворот.

Я сделал шаг вперёд, к самому краю возвышения. Руки дрожали от отчаяния.

— Я вызываю вас на хольмганг, — сказал я, глядя прямо на Гуннара. — Пусть боги рассудят, кто прав. Один поединок. Одна смерть. Без войны, без крови невинных. Я — против любого из вас. Или против всех троих — как хотите!

По толпе пронёсся изумлённый шёпот. Кто-то выкрикнул: «Слава конунгу!» Кто-то: «Совсем спятил!»

Эйнар медленно повернулся. Его лицо исказила кривая усмешка.

— Ты предлагаешь нам поединок? — переспросил он. — Ты, который убил Альмода Наковальню? Ты, который прошёл через десятки схваток и остался жив? Ты, кого сам Один, говорят, благословил?

— Я предлагаю честный бой, — ответил я. — Без резни, без осиротевших семей. Только ты и я. Или вы и я. Выбирайте.

Гуннар покачал головой.

— Нет… — сказал он. — Ты всё ещё конунг, и нам не по статусу с тобой биться… К тому же мы знаем твоё искусство. Видели, как ты дерёшься. Нам не нужен бой, в котором ты можешь победить. У нас — сила. У нас — мечи. И нас больше. Зачем нам рисковать всем, когда победа и так в наших руках?

— Трус! — крикнул кто-то из моих людей.

— Не трус, — ответил Гуннар, не повышая голоса. — Но и не глупец… Ты, Рюрик, слишком долго полагался на свою удачу и свою хитрость. Но удача переменчива, а хитрость не спасёт, когда против тебя встанут сотни мечей.

Он сделал шаг вперёд, и его тень чёрным пятном легла на камни площади.

— Правда, есть и другой путь, конунг.

Я скрестил руки на груди.

— Это какой же?

— Ты можешь принести себя в жертву богам, — голос Гуннара был мягким, но в глазах плясал огонь. — Взойди на курган. Пронзи себя мечом. И тогда кровь больше не прольётся. Твоя смерть заменит смерти многих. Ты сам сказал: твоя задача — объединять, а не убивать. Так исполни свой долг…

По толпе пронёсся шёпот. Кто-то одобрительно закивал. Кто-то, наоборот, закричал: «Нет! Не смей!» Но большинство молчало, затаив дыхание.

— Ты предлагаешь мне убить себя? — переспросил я, делая вид, будто оглох…

— Я предлагаю тебе искупить свою вину, — ответил Гуннар. — Если ты невиновен — боги примут твою жертву и даруют нам мир. Если виновен — ты всё равно умрёшь. Так или иначе, лишняя кровь не прольётся.

Логика была железной. И подлой. Если я откажусь — значит, я трус и убийца, который боится ответить за свои грехи. Если соглашусь — оставлю Астрид вдовой, детей — сиротами, а Буян — без конунга.

— Ты понимаешь, что просишь меня оставить младенцев без отца? — спросил я. — Моя жена сейчас рожает. Прямо сейчас, пока мы здесь стоим. Ты предлагаешь мне умереть, даже не взглянув на своих детей?

Гуннар и бровью не повёл.

— Ты должен был подумать об этом, прежде чем убивать моего отца.

— Я не убивал твоего отца.

— Не верю…