Варяг IV

Глава 5

Её слова вспыхнули маленьким солнцем посреди зимней степи. Все вокруг замерло и осыпалось золотым инеем неожиданного счастья. Счастья, которое, казалось, я украл или взял взаймы под бешеные проценты.

Мне не верилось, что это происходило со мной… Мне не верилось, что судьба наполнила мою жизнь новым смыслом. В прошлом я был затворником и эгоистом, который предпочитал комфортное одиночество. И только к старости я осознал, насколько пустой была моя жизнь… Только к старости многое стало проясняться… И вот сейчас судьба щедро давала мне новый и незаслуженный шанс.

От этого тяжелого осознания голова моя закружилась, как юла в детских ручонках… Я судорожно вздохнул, ветер выбил слезу из глаз, — и я вдруг почувствовал, как все круто изменилось…

— Что? — мой собственный голос показался мне трусливым зайцем.

Но Астрид молча продолжала смотреть на меня, и в ее синих глазах плавало всё: и озорство, и нежность, и ужас, и гордость, и капелька слезы, не желающей замерзать. Девушка ждала не тупых вопросов, а реакции настоящего мужчины.

Я обхватил ее лицо ладонями. Кожа щек была холодной, но глубоко внутри, под ее сердцем, уже чувствовалось обещанное тепло новой жизни.

— Ты уверена? — прошептал я.

— Вёльва подтвердила… Я хотела сказать раньше. Но ты был всё время занят…

Последние слова вонзились в меня острее копья Гунгнир. Нежность, стыд, восторг и первобытный страх сплелись в тугой жгучий узел под сердцем. Я притянул ее к себе и ткнулся губами в ее огненную макушку. Закрыл глаза, впитывая аромат ее кожи: янтарный мёд, несуществующую ваниль и терпкий дух зимнего кедрового настоя…

— Мы поедем домой. — твердо сказал я. — Сейчас же! Ты не останешься здесь ни на миг!

Девушка отстранилась, и в ее взгляде вспыхнул дерзкий огонёк валькирии, которой не приказывают.

— Рюрик, вот только не надо этих глупостей! Я не хрупкий цветок или южанка! Моя мать до последнего дня таскала воду ведрами и пряла шерсть. Я сильна. Я…

— Нет. — перебил я. — Ты сильнее любой валькирии, какую только могли выдумать скальды. Я это знаю. Но я не буду рисковать ни тобой, ни… — Я запнулся, не находя слов, а затем положил руку на её плоский живот, скрытый под шубой. — Ни им… Пойми. Пусть миры сойдутся в битве, пусть реки потекут вспять. Но ты и он — вы теперь моя единственная крепость. И я буду беречь ее каменные стены как безумец. Пока во мне теплится дыхание.

Она хотела возразить и продолжить спор. Это было видно по упрямому изгибу её губ, по броне в глазах. Но потом её взгляд смягчился и растаял. Астрид увидела на моем лице нечто такое, что заставило ее подчиниться.

— Ладно. — вздохнула она, словно сдала крепость без боя. — Ладно, мой драгоценный конунг. Мы поедем.

Эйвинд, привлеченный нашей заминкой, подошел, пошатываясь от усталости и остатков хмеля. Его взгляд метнулся от моего окаменевшего лица к улыбающейся Астрид.

— Что тут у вас происходит? — спросил он настороженно, будто почуял недоброе. — Не ссоритесь, надеюсь? Астрид, если он опять завел свою песню про мытье рук и распорядок дня — не слушай. Это у него от избытка ума. Голова трещит, вот и несет всякую околесицу…

— Мы едем… — сказал я, не отпуская руку Астрид. — Прямо сейчас. Собирай свои нехитрые пожитки и помчали.

— Едем? — Эйвинд заморгал, будто его оглушили. — Куда, в чертоги твоего тестя? Уха же! Смотри! — Он ткнул пальцем в сторону шатра, откуда валил густой, соблазнительный пар. — Говорят, кто-то туда южных специй бахнул! Я уже даже ложку нашел!

— В Буянборге есть и то и другое. Так что не обеднеешь, брат. — ухмыльнулся я.

Эйвинд на манер меча выставил перед собой найденную ложку. Похмельное выражение его лица сменилось гневным недоумением. Он смотрел на меня, будто я объявил ему кровную войну.

— Ты окончательно рехнулся? Мы только приехали! Работа кипит! Торгрим без нас с Асгейром друг друга сожрут за три дня!

— Торгрим и Асгейр остаются здесь за главных, — отрезал я, уже отводя Астрид к нашим лошадям, терпеливо ждавшим у опушки. — Они справятся. Торгрим считает бревна, Асгейр считает головы. Идеальный баланс.

Я помог Астрид взобраться в седло, окутал ее мехами так плотно, что остались видны только глаза, сверкающие смехом. Проверил все застежки, поправил плащ, чтобы не дуло. Она терпела мою суету, а уголки ее губ дрожали от сдерживаемого веселья.

Эйвинд стоял посреди сугроба, будто его вморозили в лед.

— Объясни мне… — потребовал он. — Объясни, как последнему дураку, потому что я ничего не понимаю. Мы тут, понимаешь ли, город строим. Дело, которое будут помнить внуки наших внуков. А ты вдруг — хлоп! — и собрался. Как будто у тебя в штанах угли горячие рассыпали!

Я вскочил на своего коня и взял поводья соседней лошади в руку.

— Объясню по пути. Или Астрид расскажет. А сейчас давай уже собирайся. Я хочу, чтобы моя жена сегодня ночевала под надежной крышей, у теплого очага.

Эйвинд исподлобья взглянул на нас, а затем в его голове сложилась цельная картинка. Он заметил, как я ревниво прикрываю Астрид от ветра плечом, как моя рука не отпускает ее повод, будто боится, что ее унесет.

— О-о-о… — протянул он с пониманием. — Так вот оно что. Ну, конечно. Точно… Как я сразу не сообразил?

С этим лепетом мой друг побежал к своей лошади, а мы тронулись в путь, оставляя за спиной дымную и звонкую суету стройки. Я лишь на ходу крикнул Торгриму, чтобы тот держал всех в ежовых рукавицах и слушал Асгейра в вопросах порядка. Кузнец, не отрываясь от чертежа, начертанного углем на плоской доске, кивнул своей черной, седеющей бородой. Он уже был в ином мире линий, расчетов и будущих стен. Наш уход был для него лишь легким ветерком, не способным поколебать фундамент его мысли.

Дорога домой пролетела как одно яркое мгновение. Я не спускал глаз с Астрид и прислушивался к каждому ее вздоху… Она смеялась надо мной, но ее рука то и дело тянулась погладить невидимую пока округлость, и в этом жесте было столько изумленной нежности, что у меня невольно сжимался комок в горле.

По приказу Эйвинда нас быстро взяли в кольцо. Суровые и верные хускарлы скакали на могучих конях чуть поодаль. Их было не меньше дюжины. И это успокаивало.

Мой друг держался позади и изредка бормотал себе что-то под нос. То ли поздравления богам, то ли проклятия судьбе…

— Эйвинд! — окликнул я друга. — Кончай причитать! Как прибудем в город, мы устроим пирушку! Зуб даю!

Белокурый воин тут же улыбнулся и пришпорил коня — такая мотивация пришлась ему по сердцу.

Мы достигли Буянборга на третий день, под вечер. Свет приветливо струился из щелей нашего ярловского дома. Дым из трубы стелился жирной струей. А запах свежеиспеченного хлеба и тушеной оленины сопровождал нас от самых ворот.

Едва я дал Астрид слезть с лошади, как тут же подхватил ее на руки.

— Рюрик! — засмеялась она, но смех был сдавленным, потому что я сжал ее слишком сильно. — Да я сама! Я же не раненная!

— Молчи. — буркнул я, неся ее через двор. Викинги замерли, ухмыльнувшись в бороды. — С сегодняшнего дня и до самого часа, когда на свет явятся мои дети, у тебя начинается новая жизнь. Без тяжестей в руках. Без сквозняков на шее. Без лишних тревог в сердце.

— Ты безумен! — жена с улыбкой обвила мою шею руками и больше не спорила.

Эйвинд спрыгнул с седла и побрел за нами, волоча свои пожитки.

— Это верно. — сообщил он всем вокруг. — Он окончательно и бесповоротно сошел с ума. Но, кажется, это тот редкий случай, когда безумие пахнет не дымом и кровью, а медом и детскими пеленками. Эй, Ингигерд! — крикнул он служанке, высунувшейся из дверей. — Гони меду, женщина! Самого старого, самого густого! Наш конунг, обещал мне устроить пир!

В большом зале пахло душистым можжевельником и нагретой древесиной. Очаг пылал, рассыпая на бревенчатые стены гроздья танцующих теней. Я усадил Астрид на почетное место у огня, накинул ей на плечи еще один меховой плащ, хотя она уже пылала от жары и смущения.

— Эйвинд не врет, Ингигерд. — сказал я женщине. — Прикажи накрыть на стол. Все, что есть лучшего в погребах и кладовых: сыр, орехи, яблоки прошлого урожая, жареную дичь и мёду… — я на миг задумался, взглянув на Астрид. — А для моей жены сделайте горячий морс из брусники и малины.

Ингигерд, познавшая горе и нашедшая приют под нашей крышей, с пониманием кивнула.

— Сейчас всё сделаю, Рюрик. Только подождите немного.

Эйвинд рухнул на лавку рядом с нашим местом и с наслаждением растянул затекшие ноги.

— Ну, вот и дом… Крыша над головой, еда, которую не нужно добывать с боем, и напиток, который не приходится выцеживать из грязного снега. Вечно наш конунг куда-то рвется. То в бой, то на стройку, то лечить какого-нибудь старого ярла. А жить-то когда? Саги слушать? Шутки рассказывать? Просто сидеть в обнимку с душой?

— Вот сейчас и займемся этим. — сказал я, садясь рядом с Астрид. Я принялся согревать ее пальцы в своих ладонях.

Супруга взглянула на меня с благодарной нежностью.

— Ты сегодня совсем иной, — прошептала она мне на ухо. — Будто скинул кожу воина и надел кожу… заботливой няньки.

— Я просто узнал, что стану отцом… — ответил я так же тихо. — Там, откуда я родом, женщин в положении очень берегут. Поэтому потерпи мою заботу еще какое-то время. Это пойдет на пользу и тебе, и мне, и нашему будущему.

Стол накрыли быстро, с той особой торжественностью, которая бывает только в доме, где ждут хороших вестей. Пахло дымком, специями, свежим хлебом и наваристым мясным бульоном. Ингигерд принесла большой глиняный кувшин меда, украшенный резьбой, и отдельно, для Астрид, красивую деревянную чашу с парящим, рубиновым морсом. Я налил Эйвинду полный рог, щедро плеснул себе, а Астрид пододвинул ее напиток.

— От меда тебе придется отказаться. — сказал я, стараясь говорить твердо. — И от пива. И от всего, что крепче родниковой воды.

Она подняла брови.

— Это еще по какому праву? Моя мать пила медовуху ведрами и родила меня здоровой и крикливой. У нас такое воздержание не принято, Рюрик.

— А зря… Я знаю, о чем говорю, Астрид. Просто доверься мне. Так будет лучше для ребенка.

Астрид тяжело вздохнула, но в уголках ее глаз заиграла та улыбка, что бывает у мудрецов, слушающих бредни ребенка.

— Ох, ну и странный же ты! Иногда говоришь и делаешь такие вещи… будто ты не из нашего мира…

Я невольно вздрогнул. Сердце тяжело стукнуло в ребра. Я уже стал забывать, кем был раньше…

— Может, и из другого… — хрипло согласился я. — Но я знаю, о чем говорю.

— Как скажешь, родной. — Астрид демонстративно выпила свой морс и чмокнула меня в макушку. Я налил ей еще.

— Мои родные! — Эйвинд опустил рог на стол и стукнул по нему ладонью. — Раз уж мед льется рекой, а языки развязались, я требую ясности! Вы уже придумали имена для ваших будущих наследников?

Он откинулся на лавку, сложив руки на груди. Борода его поблескивала в свете очага, а в глазах плясали чертики.

Астрид улыбнулась в свой морс. Я видел краем глаза, как дрогнули уголки ее губ, а веснушки собрались у переносицы.

— Мы думали, — сказала она, — назвать мальчика Харальдом.

Эйвинд поперхнулся. Закашлялся, замахал руками, и мед, который он успел плеснуть себе в новый рог, выплеснулся на стол.

— Харальдом? — выдохнул он. — Ты хочешь назвать своего первенца именем того, кто жег наш берег и убил Бьёрна? Ты что, решила умереть со смеху на моих похоронах?

— А что? — Астрид приподняла бровь. — Харальдом звали моего прадеда. Дед пахал землю и ловил рыбу, и никого не жег. Не виноват он, что конунг-объединитель выбрал себе то же имя.

— Конунг-объединитель мертв, — вставил я. — А дед твой, я слышал, жил до ста лет и умер во сне. Неплохая судьба.

Эйвинд все еще смотрел на нас с ужасом.

— А если девочка? — спросил он осторожно.

— Девочку, — сказала Астрид. — мы назовем Сигрид.

Эйвинд замолчал. Он внимательно смотрел в свою чашу, будто там всплывали портреты еще не рожденных детей.

— Сигрид, — повторил он тихо. — Хорошее имя. Тяжелое. Его надо носить с достоинством.

— Мы надеемся, — сказал я, — что наша дочь будет его достойна.

— А если боги пошлют и третьего? — Эйвинд поднял взгляд, и чертики в его глазах зажглись снова. — Если у вас будет тройня? Четверня? Пятерня? У вас же и имен не хватит, придется у соседей одалживать.

— Тогда назовем одного Эйвиндом, — отрезал я. — И пусть он с детства привыкает к тому, что его тост всегда самый длинный.

Эйвинд фыркнул, но щеки его порозовели от удовольствия.

— Смотри, — сказал он, поднимая рог. — Я запомнил. Эйвинд Медовый Язык — неплохое прозвище для твоего будущего сына.

— Меда ему, — велел я Ингигерд. — А то язык высохнет.

Она наполнила рог до краев, и Эйвинд поднял его так высоко, что мед чуть не расплескался на его грубую руку.

— Тогда слушайте мой тост! — голос его набрал силу, стал громким и чистым. — Я, Эйвинд, сын Торвальда, пью за вас, Рюрик и Астрид! За ваш союз, который крепче любого клятвенного кольца и любой цепи! За огонь в очаге, который вы разожгли не из трута и щепок, а из двух сердец! И за дитя, что придет в этот мир под вашей крышей! Пусть он будет сильным, как дуб в буран, мудрым, как ворон Одина, и удачливым, как сам Локи в его лучшие дни! Пусть его первым криком будет клич победы, а первым шагом — путь к славе предков! А если родится девочка… — он на миг запнулся, и лицо его смягчилось, — пусть будет краше утренней Фрейи, мудрее старшей вёльвы и найдет себе мужа, который будет достоин ее! Пью за будущее Буяна, что будет строиться руками вашего сына или дочери! Пью за ваше счастье, которое сегодня поселилось в этом доме! За вас!

Мы выпили. Мед обжег горло, согрел желудок, разлился теплой волной по телу. Эйвинд шумно выдохнул, вытер рот тыльной стороной ладони и тяжело опустился на лавку, будто этот тост забрал у него все силы.

— Ну вот, — сказал он, вдруг смутившись и отвернувшись к очагу. — Облагородил наше застолье. Теперь можно и поесть.

— Спасибо, Эйвинд, — тихо сказала Астрид. Глаза ее блестели ярче любой слезы. — Это был самый прекрасный тост, что я слышала.

— Да брось, — он отмахнулся, но по его шее пробежал румянец, видимый даже в тусклом свете. — Я еще лучше могу. Когда мед правильный, да настроение. А сегодня… настроение особенное.

Постепенно напряжение и торжественность первых мгновений растворились в тепле очага. Мы ели жирную, прожаренную оленину с душистым хлебом, пили мед и разговаривали обо всем и ни о чем.

Эйвинд рассказал похабную, но до безобразия смешную сагу о том, как Тор, переодевшись невестой, чуть не женился на великане Трюме, и как Локи выкрутился из той передряги. Астрид вспомнила старинную колыбельную своей матери и тихо ее напела.

Я смотрел на них и чувствовал, как по сердцу разливается доброе тепло. И это было прекрасное ощущение.

— Знаешь, Эйвинд, — сказал я, отламывая кусок твердого, соленого сыра. — Глядя на то, как ты сегодня тост держал, я подумал — неплохо бы тебе и самому семью завести да остепениться. Ты можешь осесть на своей земле. У тебя же есть тот надел у фьорда, что я тебе выделил после битвы с Торгниром. Место хорошее. Рыбное. Дом бы поставить да хозяйство наладить…

Эйвинд, только что собиравшийся отпить очередной глоток, фыркнул так, что мед потек у него по бороде.

— Что⁈ Мне? Да ты издеваешься, брат! Или мед уже в башку ударил?

— А что? — вступила Астрид, и ее глаза лукаво блеснули в свете огня. — Ты же мужчина хоть куда. Воин известный, с добычей не скупишься. Девушки на тингах на тебя заглядываются, я видела. У тебя есть и имя, и земля. Чего не хватает? Только хозяйки в доме.

— И сидеть там, как барсук в норе, сторожа свой сыр и капусту? — Эйвинд поморщился, будто откусил лимон. — Нет уж, благодарю покорно. Я человек вольный, как морской ветер. Мне бы костер походный, друзей по бокам да врага на горизонте — чтобы было ради чего клинок точить. А жена… — он махнул рукой, — жена, это же… ответственность. Это ты должен быть дома, а не в дракаре. Детей растить. Споры соседей судить. Кур доить… Я на такое не годен. У меня терпения не хватит.

— Годится любой, у кого сердце не из камня, — мягко, но настойчиво сказала Астрид. — И кому есть что защищать, кроме своей собственной спины.

— У меня сердце не из камня, — парировал Эйвинд, и в его голосе вдруг прозвучала неожиданная серьезность. — Оно в груди бьется. И бьется оно в такт веслам на воде, крику чаек и свисту ветра в снастях. А не скрипу колыбели или ворчанию жены. Нет уж, дорогие мои. Оставьте меня в покое с вашими семейными радостями. Я — одинокий волк. И мне так лучше.

Он отпил большую порцию меда, давая понять, что разговор закрыт. Но в его глазах мелькнула тень сомнения.

Мы не стали дальше настаивать. Время текло медленно и сладко, как сам мед на дне кувшина. Позже, когда чаши опустели, а огонь в очаге прогорел до багровых, мигающих углей, мы разошлись. Эйвинд, немного пошатываясь, отправился в свою каморку у конюшни, которую он облюбовал за тишину и близость к лошадям, мол там теплее и спокойнее.

Я же проводил Астрид в нашу горницу, помог ей снять тяжелое дорожное платье и расчесал ее длинные рыжие волосы гребешком из китовой кости. Она сидела на краю кровати, устало опустив плечи. В свете нескольких лучин ее кожа казалась перламутровой, а россыпь веснушек сверкала золотой пылью.

— В последние дни ты был чересчур заботлив. — прошептала она, когда я наконец лег рядом и притянул ее к себе, укрываясь общим меховым покрывалом.

— Да я просто испуган. — честно признался я, уткнувшись лицом в ее шею, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Как мальчишка перед первым боем. Только хуже.

— Я тоже боюсь. — призналась она. — Это странный страх. Хороший. Как перед большой, неизведанной дорогой. Ты не знаешь, что в конце, но идти — страшно и радостно.

Ветер завывал за толстыми бревенчатыми стенами, поскрипывало дерево, тихо потрескивали угли в очаге — все эти звуки успокаивали и нагоняли сон…

Астрид заснула почти мгновенно, укрытая теплом, усталостью и моим телом.

А я лежал, смотрел в темноту под потолком и не находил себе покоя.

Мысли, сдержанные пиром и разговором, вырвались на волю и закружились в голове бешеным хороводом. Вскоре я стану отцом… В этом мире, где «завтра» не обещано никому. Где смерть — частый гость, а болезнь — темный неумолимый владыка. Что я смогу дать своему ребенку? Трон хрупок, богатство можно отнять, а безопасность не может гарантировать даже самый свирепыйконунг.

Я вдруг вспомнил свой старый, потерянный мир. Стерильные палаты, вакцины в шприцах, полки библиотек, переполненные мудростью веков. Там было свое безумие, но ребенок мог вырасти, даже не видя настоящей крови. Здесь же кровь была частью воздуха.

И мне предстояло строить для своих детей новый мир посреди этого старого, жестокого и прекрасного. Мысли о стройке вернулись тяжелой патокой. Они принесли с собой эхо слов Лейфа: «Недовольные уже сидят по хуторам и ворчат у очага… Многие считают тебя чужеземцем и выскочкой… А чего боятся, то ненавидят. И стараются уничтожить».

Мой ребенок еще не родился, не сделал первого вздоха, а уже был мишенью. Потому что он — мое продолжение. Мое слабое место. Моя любовь, выставленная напоказ перед всем миром.

Я не мог больше простолежать. Беспокойство гнало меня прочь из теплой постели. Осторожно, с привычной ловкостью воина, я высвободился из объятий жены, укрыл ее мехами до самого подбородка. Она вздохнула во сне, повернулась на бок, подтянув колени к груди. Луна, пробиваясь сквозь щели в ставне, упала серебристой полосой на ее щеку, высветив влажную полоску слезы, засохшей во сне.

Я быстро оделся и захватил с собой теплый плащ из волчьей шерсти. Затем вышел в сени.

Там, у дубовой двери, сидели мои верные хускарлы. Гор и Алрик мгновенно вскочили, когда увидели меня. Они всем видом показывали, какие они бравые ребята.

— Конунг! — выдохнул Гор. Его глаза были мутны от сна, но тело уже было готово к бою. — Что-то случилось?

— Ничего такого. — бросил я. — Просто не спится. Пойду пройдусь, освежу голову.

Парни переглянулись. Алрик покачал головой.

— Ночью, конунг? Мороз ведь лютый. Да и… неспокойно нынче. Позволь нам сопроводить тебя для порядка.

— Нет. — мой отказ прозвучал резче, чем я хотел. — Я пойду один.

— Но, конунг, — начал Гор, в его голосе сквозила неподдельная тревога. Они отвечали за мою жизнь. Это был их долг, их честь. А я своим пожеланием рушил все их представления о должном.

— Это приказ… — сказал я мягче. — Останьтесь здесь. Стерегите этот дом и Астрид. Это сейчас важнее. Поняли?

Они вытянулись по струнке, нехотя повинуясь железной дисциплине, которую я же в них и вбил. В их глазах читалась обида. Они чувствовали себя ненужными.

— Поняли, конунг. — глухо сказал Алрик.

Я вышел во двор, захлопнув за собой тяжелую дверь. Ночь впилась в меня морозными шершавыми пальцами. Воздух обжигал легкие, как крепкий хмельной напиток. Полная и безучастная луна висела на черном равнодушном небе, и её свет окутывал Буянборг, превращая бревенчатые дома и пустые заснеженные улицы в декорацию из инея и теней. Все выглядело нереальным и хрупким…

Я прошел через спящие улицы к главным воротам. Стражник, закутанный в меха, удивленно захлопал заиндевевшими ресницами.

— Открывай. Я ненадолго.

Скрипнули тяжелые железные засовы, массивные створки ворот с глухим стоном приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться. Я вышел за частокол, в белое безмолвное и бесконечное поле.

Ветер гудел в ушах низким, тоскливым басом, гнал по земле поземку, вздымая облака алмазной пыли. Я шел, не думая о направлении. Ноги сами несли меня по утоптанной, знакомой тропе, ведущей от ворот к старой роще на окраине поселения.

Я не верил в предсказания. Не верил в руны, говорящие голосом судьбы. Не верил в богов, плетущих нити человеческих жизней за ткацким станком. Я верил в причину и следствие. В силу знания. В упрямство воли.

Но сейчас я был готов ухватиться за любую соломинку. За любой знак, любой намек, который даст хоть крупицу уверенности в завтрашнем дне.

«Человек рационального мышления собирается обратиться к местной ведьме… — с горькой усмешкой подумал я. — Дожили, блин…»

Хижина вёльвы стояла на самой опушке, в стороне от других домов, как будто стыдясь соседства. Она была низкой, приземистой, почти вросшей в землю, крытой дерном и мхом, из-под которого торчали жерди. Из дыры в крыше поднимался тонкий неспешный столб дыма.

Перед крыльцом, под нависающим скатом крыши, горел костер. Он отгонял на два шага непроглядный мрак и лютый холод. И у этого костра, на обрубке старого дуба, сидела хозяйка.

Люди поговаривали, что она прожила уже сто зим. Говорили, она помнила первого конунга на Буяне. Никто не знал, как ее звали. Просто Вёльва. Хранительница древних знаний, что старше железа. Посредница между миром плоти и миром теней.

Она сидела, завернутая в бесчисленное множество лохмотьев, мехов и тканей, так что напоминала странный, мохнатый холм. Ее руки гладили огромного черного кота, растянувшегося у ее ног на куске овчины. Кот был невероятных размеров, с плечистым, как у рыси, телом. Его шерсть лоснилась в отблесках огня, переливаясь синими и багровыми отливами, а глаза — два круглых, немигающих янтарных угля — были неподвижно устремлены на меня еще до того, как я вышел из тьмы.

Я остановился на самом краю света, отбрасываемого костром.

— Наконец-то, Дважды-рожденный! — проворчала старуха. — Вот ты и пришел.

— Ты меня ждала? — спросил я, сделав шаг вперед. — Почему?

Кот лениво потянулся, выгнув спину дугой. Длинные когти цокнули по промерзлой земле, оставив четкие отметины.

— Да, — просто сказала она. Ее лицо было скрыто под глубоким капюшоном, но я знал, что ее глаза были закрыты. — Ты, как и многие вожди до тебя, пришел за предсказанием, надеясь таким образом оседлать судьбу и обмануть ее. Или выторговать у нее кусок покоя за монету трепета.

Ее слова попали в десятку. Я почувствовал жгучий стыд, будто меня поймали на воровстве. Но страх был сильнее стыда и гордости.

— Я не хочу оседлать судьбу. — возразил я. — Лишь хочу знать… что будет с моим первенцем. И с Астрид. Будут ли они… в безопасности. Проживут ли долго. Увижу ли я их седыми.

Вёльва тихо и мрачно засмеялась.

— Безопасность. Смешное слово для этого мира, конунг. Смешное и жалкое. Безопасности нет ни для червя в земле, ни для орла в небе. Но ты пришел не за правдой, а за утешением. Подойди ближе. Дай взглянуть на нити.

Я сделал еще два шага, оказавшись прямо перед ней. Она не открывала глаз, но ее лицо повернулось ко мне.

Затем она протянула руку из-под складок одеяний. Длинные, кривые пальцы с желтыми ногтями развязали маленький, засаленный мешочек из крысиной кожи. Она вытряхнула содержимое на плоский, отполированный камень, лежавший у ее ног рядом с котом.

Костяные руны, вырезанные на пластинах из желтоватой старой кости, были отполированы до матового блеска. Они упали на камень с тихим стуком, разбежавшись в причудливый узор.

Вёльва провела над ними ладонью. Ее губы зашевелились, бормоча что-то на древнем, гортанном наречии.

Потом она резко наклонилась, будто вглядываясь в каждую черточку, в каждый отблеск огня на гладкой поверхности. Ее слепые глаза под веками широко раскрылись. В их глубоких впадинах отражалось пламя костра, мерцая, как два крошечных, дьявольских огонька.

— Да… — прошептала она. — Вижу нить. Хотя… Их целых две! Они сплетены в одну с самого начала. Крепкие. Яркие. Одна — золотая, как солнце. Другая — серебряная, как луна. Но перекручены они вокруг стержня из черного железа. Твоего стержня, Дважды-рожденный.

Мое сердце замерло, будто его сдавила ледяная рука.

— Близнецы, — продолжила она, и в ее голосе прозвучало нечто вроде удивления. — Мальчик и девочка. Два огня в одном очаге. Два паруса на одном корабле. Редкая удача. И редкая беда…

Близнецы. У меня перехватило дыхание. Двойная радость. Двойной ужас. Двойная ответственность.

— А что с Астрид? — спросил я. — Она… выдержит?

— Астрид выдержит эти роды. Ее нить крепка. Она соткана из льна долга и шерсти любви. Она не порвется. Но… — она сделала паузу, и в этой паузе завыл ветер, заскрипели деревья, будто вторя ей. — Но рождение произойдет в пламени и стали, если ты не остановишь стройку своего Новогорода. Если не откажешься от своего пути.

— Что это значит? Говори ясно! — занервничал я.

— Ты пытаешься натянуть покрывало своего мира на наш, — ухмыльнувшись, бросила вёльва. — Ты принес сюда иные знания. Иные законы. Ты хочешь построить город, которого не видел даже Один в своих снах. Если у тебя получится, это принесет много пользы нашему народу. Будут крепкие стены против врагов, полные амбары против голода, новые ремесла против скудости. Но тебя самого ждут страдания. Непрерывные. Ты будешь постоянно сражаться. С врагами внешними, что придут отнимать твое чудо. С врагами внутренними, что боятся твоего света. И с самим собой… О мирной жизни, о тишине у своего очага, о простой радости видеть, как растут дети, можно будет забыть. Ты будешь вечно в пути. Вечно в бою.

— Тогда я отменю стройку! — вырвалось у меня. — Сегодня же! Пусть все останется как есть! Пусть Новгород будет лишь сказкой!

Ведьма медленно покачала головой.

— И ты изменишь себе. Откажешься от своей сути, Дважды-рожденный. От своего предназначения. В таком случае, очень скоро все дорогие тебе люди погибнут. Один за другим. В бою, от внезапной болезни, от молнии с ясного неба, от предательства друга. Но до момента их смерти, ты, действительно, будешь счастлив и спокоен. У тебя будет тихий дом. Любящая жена. Здоровые шумные дети. На несколько лет. Пока норны не подрежут нити.

— Значит, у меня нет выбора? — угрюмо спросил я. — Нужно продолжать?

Вёльва в очередной раз усмехнулась. Ее беззубый рот скривился в гримасе, которую нельзя было назвать улыбкой.

— Я лишь слежу за нитями, что сплели норны у корней Иггдрасиля. Вижу узлы, развилки, места, где нить истончается. Но всех узлов не наблюдаю. Не все дороги открыты моему взору. Все пути, в конце концов, верны. Так или иначе. Каждый человек нужен миру. Каждая жизнь, даже самая короткая, важна для великого полотна. Строительство Новгорода обернется для тебя страданием, но твои близкие поживут подольше. Их нити протянутся дальше во времени. Но всё равно… — Она снова наклонилась к рунам, провела длинным ногтем над одной из них, с резким, угрожающим знаком, похожим на молнию или сломанное копье. — Твой удел — одиночество. На самой вершине. В конце пути, каким бы он ни был. Ты — Дважды-рожденный. Ты принадлежишь двум мирам, и ни в одном не будешь своим до конца. Твоя судьба — быть мостом. А мост всегда одинок.

— Я не верю тебе… Ты говоришь загадками, как все ваше братство!

— Боги так говорят, — спокойно парировала ведьма. — Они не любят ясности. Ясность лишает их власти. Ты принадлежишь им, Дважды-рожденный. Ты их орудие в игре, которую они ведут между собой. Их ставка на доске. А они, — она снова усмехнулась, — они не любят делиться своими игрушками с кем бы то ни было. Даже с твоим собственным, маленьким, человеческим счастьем.

— Все это бред… — я отвернулся и отступил в ночь. — Полный бред сумасшедшей старухи, наевшейся галлюциногенных грибов!

— Готовься к бою, Дважды-рожденный, — ее печальный голос донесся мне вслед. — По твоим глазам я вижу, что ты не отступишь. Ты выберешь путь стали и огня. Это твоя природа.

Я резко обернулся. Она сидела все так же, кот свернулся у ее ног клубком, прикрыв нос хвостом.

— Ты слепая! — крикнул я, и эхо подхватило мой крик, разнеся его по спящему, мерзлому лесу. — Как ты можешь видеть мои глаза и читать эти проклятые кости⁈

Вёльва лишь многозначительно оскалилась…

Я сплюнул от досады, развернулся и зашагал по тропе обратно. Сердце бешено колотилось, а в ушах стоял звон, смешанный с навязчивым шепотом ее слов.

Я шагал быстро, спотыкаясь о сугробы, не разбирая дороги. Гнев и ужас кипели во мне. Я хотел забыть услышанное. Хотел выбросить ее слова из головы. Мне нужно было срочно вернуться к Астрид, к теплу ее тела, к простой осязаемой реальности.

Тропа вилась между голыми, заиндевевшими дубами и ясенями. Лунный свет, пробиваясь сквозь частокол голых ветвей, рисовал на снегу причудливые узоры. Я уже почти вышел из рощи, уже видел впереди, за последними деревьями, теплые огоньки Буянборга, когда тень отделилась от ствола могучего, полузасохшего ясеня.

Потом вторая.

Незнакомцы встали на тропе, перегородив мне путь дальше. Здоровые, как туры. Оба были закутаны в густые неопрятные меховые плащи из волка и медведя. Лысые черепа блестели в лунном свете, как отполированные камни, покрытые синеватыми, извилистыми татуировками. Их лица скрывали густые, свалявшиеся, обледеневшие бороды, перехваченные массивными, тусклыми серебряными кольцами — признак воинов, ходивших в далекие походы. На руках буграми вздувались мышцы, проступавшие даже сквозь толстую кожу курток.

Настоящие викинги. С виду — прямо из героической саги, из времени первых конунгов. Те, для которых закон — сила предков, а бог — собственный занесенный топор. Те, кто не признает новых порядков, новых богов и новых людей.

Инстинкт самосохранения сжал все тело в тугую пружину. Рука сама потянулась к длинному саксу за поясом — единственному оружию, что было при мне. Я был без доспехов, без шлема, без щита. Только нож против двух топоров, каждый из которых мог разрубить сосну пополам.

— Зря ты затеял эту стройку, конунг. — сказал тот, что был чуть левее и, судя по всему, старше. Он сплюнул на снег перед собой. Слюна тут же замерзла желтоватым комком. — Ты плюешь в лицо Гранборгцам. На пепелищах наших отцов, на костях наших дедов ты свой Новгород лепишь. Боги гневаются на тебя. Земля стонет под твоими срубами. Мы слышали ее стоны.

Я оценил расстояние. До них — шагов десять, не больше.

— Кто вас послал? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно, без тени того смятения, что бушевало внутри. — Хёвдинги Гранборга? Недобитки Торгнира? Кто шепнул вам, что моя смерть вернет пепелищам жизнь?

Второй викинг высокомерно ухмыльнулся.

— Никто. — бросил он, вытягивая топор из-за пояса. — Мы — вольные люди, и сами пришли по твою душу. Думаю, наши старики улыбнутся в Вальхалле, если мы тебя прикончим прямо здесь…

— Вы уверены? — попытался я потянуть время.

— Ага… — буркнул другой и метнул в меня нож…