Варяг IV

Глава 3

Шестьдесят зим…

Возраст проплыл в мутном сознании, обретя вес и горечь.

Шестьдесят весен, отмеченных на резном столбе у дома…

Тело, которое когда-то было гибким луком, готовым в любой миг распрямиться и метнуть стрелу, теперь походило на старый, пересушенный щит: кости скрипели, суставы ныли, а кожа стала тонкой пергаментной оболочкой для усталости. И всё это — плата за одну ночь. За один пир.

Колль нехотя приоткрыл глаза. Мрак под пологом кровати смердел его собственной немощью. Он полежал, прислушался… За стенами горницы уже вовсю кипела жизнь: кто-то долбил топором по дереву, кто-то о чем-то оживленно спорил, и всё это обволакивало неустанное мычание скотины из хлева. Утро входило в свои права, невзирая на его личное состояние.

Старый викинг сдавленно крякнул в попытке отогнать назойливые обрывки воспоминаний. Ему до сих пор мерещились яркий свет факелов в высоком чертоге Рюрика, оглушительный рокот мужских голосов и тяжелый запах тушеного мяса с хмельным мёдом. Колль обязан был присутствовать на том пиру. Это был долг, ритуал и справедливая цена за сохранение своего места под этим солнцем. Отсутствовать — значило нарисовать на себе знак затворника, стать невидимым, а затем и ненужным. А он был слишком стар, чтобы исчезать, и слишком горд, чтобы позволить себя стереть.

Но как же он презирал всю эту показуху!

Примерно так же он презирал Рюрика…

С самых первых дней, когда слухи о чужеземце-трэлле, ставшем любимцем Бьёрна, поползли по острову, Колль чувствовал к нему глубокое инстинктивное отторжение. Оно зрело тихо и верно, как ржавчина на старом мече.

Первое, что настораживало — он был чужеземцем. Его кровь не знала песен Буяна, его предки не спали в курганах на их холмах.

Во-вторых, за ним тянулся рабский шлейф. Он поднялся из грязи, перепрыгнув через естественный порядок вещей, через иерархию, выкованную поколениями. Это было против природы, как если бы волк стал пасти овец.

И в-третьих, (пожалуй самое страшное) эти его идеи. Беспокойные и дерзкие, раздражающие до тошноты.

С этим своим «Новгородом» он явно взял лишнего…

Какой нормальный конунг додумался бы до такого? Никто не стал бы возводить новый город на священных костях Гранборга! Никто не стал бы переименовать и стирать прошлое предков! Это был плевок в лицо богам…

Колль видел лица выживших гранборгцев. Их потухшие взгляды, сжатые в бессильной злобе кулаки… Они ненавидели это новое имя. Для них оно было могильной плитой, наглухо закрывающей память о доме. А этот… дваждырожденный стоял на возвышении и вещал о «новых временах», о «единых дорогах», о «великом будущем». Словно их боль и потери были лишь досадным препятствием на пути его новых идей…

Колль скрипнул зубами и заставил себя сесть. Позвоночник отозвался серией сухих недовольных щелчков. Бледный и водянистый свет пробивался сквозь узкие щели в дубовых ставнях, ложась на пол пыльными золотыми лентами.

Старик спустил ноги, ощутив под босыми ступнями прохладную шершавую поверхность плах. Каждое утро теперь было небольшим сражением, которое он давал собственному телу.

Он подошел к массивной деревянной бадье. Вода, налитая с вечера, пахла глиной и смолистым клёном. Колль зачерпнул пригоршню, швырнул себе в лицо. Холод обжег кожу, ворвался в носоглотку, на миг вышибив из головы всю хмельную муть. Он фыркнул, отряхивая седые волосы с лица. Еще одна пригоршня полетела на затылок. Мурашки пробежали по коже, но сознание прояснилось.

Одевался так же — без суеты. Это уже был привычный танец… Грубые шерстяные штаны и просторная рубаха из небеленого жесткого льна сели идеально. Сверху Колль нацепил стеганую безрукавку из овчины. Ни колец, ни гривен, ни браслетов — ничего этого не было… Он не хранил свое богатство на теле. Оно лежало в глубоких закромах, паслось на отдаленных пастбищах, звенело серебром в потаенных тайниках под порогом и в дупле старого ясеня. Богатство должно работать, а не блистать — этому учил его отец.

Выйдя из горницы в главный зал, он на мгновение остановился в дверном проеме, давая глазам привыкнуть к свету и хаосу движения.

Задымленный воздух дышал паром от незатейливого варева. В нем же прятались хлебная кислинка и особенный запах снега, что даже с улицы умудрялся прокрасться в дом. В центре, у открытого очага, где весело потрескивали толстые березовые поленья, царила Сигрид — его буря и вечный упрек. Она была с ним ровесницей, но годы, казалось, не сломили её, а сделали только сильнее…

Колль невольно улыбнулся, заглядевшись на супругу… Она была высокой и властной женщиной, чей взгляд мог спокойно остановить в бою даже берсерка. Её седые густые волосы были туго заплетены в тяжелую косу. Она верховодила домом, как валькирия — полем брани:

— Ты, Йоун, соль собирай не пальцами, а тряпицей! Каждая крупица сейчас на вес серебра! Хлеб, Ингвильд! Ты его в уголь превратить решила или всё-таки планируешь кормить им людей? И дров! Дров несите, огонь чахнет! Хальдор, я вижу, как ты считаешь щепки! Считай быстрее! Иначе я тебе их в зад засуну.

Рабы метались, стараясь угодить хозяйке. Их лица, опущенные вниз, были масками сосредоточенного страха и усталости. Колль знал их истории. Некоторых он купил на тинге, некоторых взял за долги, а некоторых привел сын из удачного набега. Он правил ими твердой рукой, но без излишней жестокости. Жестокий хозяин — глупый хозяин. Испуганный или озлобленный раб работает плохо, а больной или мертвый — не работает вовсе…

Поймав его взгляд, Сигрид резко повернула голову. Её серые и холодные глаза рубанули его по лицу. Она с ног до головы оглядела его, и ее тонкие губы сложились в выражение глубочайшего презрения. Затем она демонстративно отвернулась к рабыне с хлебной лопатой, будто он был здесь пустым местом.

Колль усмехнулся… Такая умная, а такая дура! Как будто он получал удовольствие от этого вчерашнего унижения тела! Но на том пиру вертелись колеса судьбы… Колль, при всей своей седине, еще был узлом в той сети влияний, что опутывала Буян. Его слово, сказанное в нужное ухо, его молчаливое одобрение или порицание ещё что-то да значили среди бондов старой формации, тех, кто помнил Бьёрна, а не этого выскочку. И этот вес нужно было поддерживать: поливать мёдом и смазывать жиром общения. Сигрид же видела лишь опустошенные бочки, его шатающуюся походку и красную от похмелья морду… Она ничего не смыслила в тонкой игре взглядов и намёков. Ничего не понимала…

Он тяжело опустился на своё место во главе длинного дубового стола. Колль какое-то время постучал костяшками пальцев по темному, отполированному дереву, а потом рявкнул в сторону рабов:

— Несите мёд! Да самого холодного, что в погребе есть! И еды! У меня все внутренности в кулак свернулись!

Сигрид даже не обернулась, но один из рабов, тощий, вечно испуганный паренёк по имени Скеви, метнулся к люку, ведущему в подпол. Другая рабыня тут же принялась неторопливо и аккуратно расставлять перед ним посуду.

Пока ему носили еду, из боковой двери, ведущей в женскую половину, выпорхнули две его дочки, Асвейг и Хельга. Двадцать весен каждой. Расцвет, который в их суровом мире уже начинал отдавать легкой горечью переспелой брусники. Они унаследовали от матери рост и стать, но черты их лиц были мягче, а в глазах еще жила нерастраченная и наивная надежда на настоящее счастье. Обе были одеты в хорошие праздничные платья из тонкой шерсти, окрашенные в дорогие цвета — в охру и лесную зелень. Платья были скреплены на плечах изящными бронзовыми фибулами в форме стилизованных птиц. Их белокурые волосы солнечными лучиками сверкали в полумраке зала…

Они подсели к нему с двух сторон, как два ручейка, готовые проложить себе путь в его каменистом молчании.

— Доброго утро, папа! — начала Асвейг. — Как… как самочувствие?

— Жив ещё, — буркнул Колль, поднося к губам поданный кубок. Холодный, разбавленный ключевой водой мёд был подобен нектару богов. Он омыл горло, притупил жажду. — Не испустил дух среди ночи. Так что можете радоваться!

— Расскажи про пир! — молящим тоном попросила Хельга. — Что подавали? И кто там был?

Колль осторожно взглянул на них поверх края кубка. Девчонки явно хотели услышать что-нибудь о молодых и красивых женихах.

— Стол был щедрым… — отозвался он, отставив кубок в сторону, и схватился за ложку. В миске перед ним дымилась густая наваристая похлёбка с крупными кусками вяленой баранины, репой и луком. — Была там и оленина, и кабан, и лосось копчёный. Даже сыр! Мёд рекой тёк, как в сагах про конунгов древности. Мужи… все, у кого есть имя и вес на этом острове, тоже были там.

— А молодые? — спросили они синхронно. — Были ли молодые воины? Хёвдинги?

Он хмыкнул, разминая во рту жестковатое мясо.

— Были. И не очень. А вам-то что до молодых?

— Как «что», отец? — вспыхнула Асвейг, её щеки зарделись. — Нам же пора… мы же хотим…

— Хотите замуж, — холодно закончил за неё Колль. — Знаю. Слышу не первый год. И знаешь что? Я на том пиру о вас думал…

Девушки затаили дыхание, их глаза стали круглыми, как монеты. Даже Фридла, расставлявшая на столе блюдо с дымящимися лепешками, замедлила движения.

— И… и что? — прошептала Хельга.

— И нашёл, — сказал Колль с нарочитой неспешностью. Он отломил кусок лепешки, обмакнул в похлёбку. — Это люди с положением: с достатком, который не сгинет после первой же суровой зимы, и с уважением, которого хватит, чтобы закрыть рты любым сплетникам.

— Кто они? — выдохнула Асвейг.

— Торбьёрн, сын Эйольва. Хёвдинг с северных фьордов. Земли у него каменисты, но народ верный, а сам он в походах не один корабль поводил. И Асмунд Сигтрюггсон. Бонд с западных долин. Его стада — тучи на склонах, его закромам позавидует сам конунг. Оба — столпы общины. Оба ищут молодых и плодовитых жен для укрепления своих родов.

Надежда на лицах дочерей тут же прогорела и почернела, как сырое полено в огне. Вместо неё проступило недоумение, растерянность, а затем и тихий ужас.

— Отец… — начала Хельга дрожащим голосом. — Торбьёрну… ему ведь уже далеко за пятьдесят зим. У него… у него три жены в курганах лежат.

— А Асмунд… — обиженно добавила Асвейг. — Он ведь едва ходит, отец! Нога у него калеченная! И он… он лысый, как колено!

Колль резко опустил ложку, и она громко стукнула о край миски. Обе девушки вздрогнули.

— Сила мужчины! — произнес он тихо. — Не в волосах на голове и не в прыти его ног. Сила — вот здесь. — Он ударил себя кулаком в грудь. — В богатстве, которое согреет его семью в стужу. В весе его слова, когда на тинге решается судьба народа. В уважении, что заставляет других слушаться без лишних вопросов. Вы думаете, красивый лик накормит ваших детей, когда урожай погубит мороз? Молодые мышцы защитят ваш очаг, когда придут грабители с моря?

Он смотрел на их побледневшие, обиженные лица. Они были красивы, как первые весенние цветы на ещё холодной земле. И так же недолговечны, если не найти им прочную опору. Он дал им слишком много воли после того, как их старший брат погиб в шторме у южных берегов. Слишком много нежности, слишком много поблажек. И теперь вот пожинал то, что посеял: ветреные мечты о юных героях из саг!

— Они дадут вам крышу над головой, еду и защиту, — продолжил он с ноткой усталого убеждения. — Ваши дети не узнают голода. А вы… вы подарите им то, чего им уже не вернуть: молодость, свежесть и жизнь для продолжения рода. Это честный торг. Самый честный из возможных. И со временем вы мне за него еще спасибо скажете!

— Но мы… мы не любим их, — прошептала Хельга, и в её глазах блеснули слезы.

Колль сморщился, как от изжоги…

— Любовь — это для скальдов и девушек у ручья. Жизнь — это долг перед будущим. Каждой из вас уже по двадцать весен! Не вечно же вам в девах сидеть, как мифическим валькириям в Высоком Зале⁈ Братья ваши свои гнёзда давно свили. Им хоть за вас краснеть не придётся.

Девушки переглянулись. В их глазах погас последний огонёк сопротивления и осталась лишь горькая смиренная пустота. Они молча поднялись и ушли, не оглядываясь…

Колль проводил их взглядом, потом тяжело вздохнул и буркнул в уже остывающую похлёбку:

— И так засиделись…

Затем он с угрюмым видом доел похлебку. Мысли вернулись к своему привычному, изъезженному руслу.

Он видел, как молодой конунг, сидя рядом со своей огненноволосой Астрид, говорил о грядущем. Говорил с жаром, с искрой в глазах, и многие, особенно молодежь, смотрели на него, как на провидца. Словно он принес с собой не только странные знания, но и сам дух перемен. Говорил о дорогах, что свяжут хутора воедино. О мельницах на каждом ручье. О едином своде правил для всех. Словно забыл, что настоящий закон всегда пишется острием меча, а не резцом на дереве. Забыл, что сила — в разобщенности и независимости сильных родов, а не в центральной власти, которая рано или поздно станет тиранией.

Рабыня принесла ему еще кубок мёда и небольшую деревянную тарелку с нарезанным сыром и вяленой олениной. Колль кивнул и взялся за сыр.

Как раз в этот момент один из рабов-сторожей появился в дверях зала с морозным румянцем на щеках.

— Хозяин! К воротам подъехали! Видные мужи! На крепких конях да в дорогих шубах.

Колль нахмурился. Нежданные гости ранним утром, когда голова едва вернулась к своему законному владельцу. Он терпеть не мог таких визитов — они нарушали порядок дня, вносили сумятицу. Но гостеприимство — не просто обычай. Это закон, завещанный предками. Отказать — значит навлечь на дом позор, прослыть скрягой и недалёким человеком. Его вес пошатнется.

— Впусти. И скажи остальным — пусть несут лучший мёд, что с осени стоит. Да мяса вяленого с салом… И про хлеб свежий не забудьте! Пошевеливайся!

Внутри всё насторожилось, засуетилось, но внешне Колль оставался спокоен. Он поправил ворот рубахи, откинулся на спинку кресла, приняв позу хозяина, которого застали врасплох, но который всегда рад добрым людям у своего очага.

В дверях появились знакомые фигуры. Мужчины скинули на протянутые руки раба свои роскошные, отороченные темным мехом шубы, и под ними открылись добротные шерстяные плащи поверх кожаных курток. На поясах у каждого висел длинный нож в искусно отделанных ножнах.

Первым переступил порог Торбьёрн Эйольвсон, тот самый, о ком недавно шла речь. Будущий зять был ровесником Колля, но годы согнули его сильнее. За ним, прихрамывая, но неся свою мощь с достоинством, вошел еще один будущий родственник — Асмунд Сигтрюггсон. Широкий в кости, с грудью, как бочка, и окладистой седой бородой, заплетенной в две косы. Его взгляд был тяжёл и властен. А вот третий был помоложе, лет пятидесяти. Грим, по прозвищу Волчья Пасть — так все звали этого хёвдинга с обрывистого южного берега.

Они устремились к очагу и протянули к живительному теплу окоченевшие пальцы.

— Здравствуй, Колль, — прохрипел Торбьёрн, растягивая беззубый рот в радушной улыбке. — Не ждал гостей с первыми лучами, поди?

— В такую погоду гость у очага — лучший подарок, — отозвался Колль, широким жестом указывая на скамьи вокруг стола. — Садитесь, грейтесь. Мёд сейчас поднесут, а он холод быстро отвадит.

Мужчины молча расселись, рабы задвигались быстрее: появились новые кубки, свежие миски, блюда с едой. Воздух наполнился запахом мокрой собаки и аппетитным духом только что испеченного хлеба.

Выпили первый глоток — за встречу. За здоровье хозяина. За удачу в делах. Колль ждал, не проявляя нетерпения. Он по опыту знал, что такие люди, в такой час, просто поболтать у огня не собираются…

Торбьёрн, осушив изрядную долю кубка, вытер губы тыльной стороной ладони и уперся своим проницательным взглядом в Колля.

— Ну что, старый ворон? Как тебе вчерашняя… речь нашего золотоволосого чужестранца?

Колль медленно поставил свой кубок на стол.

— Какая речь? Та, где он нас, вольных бондов и хёвдингов, в каменщиков и землекопов нарядить решил?

— Именно её, — кивнул Асмунд. — Про Новгород и стирание имени Гранборга из истории. Все эти… планы. Дороги, мельницы и так далее…

— Паршивое решение… — сказал Колль без утайки. — Крайне паршивое!

Торбьёрн перевел взгляд с Асмунда на Грима, потом снова на Колля. Уголки его глаз собрались в лучистые морщины.

— Вот и мы так полагаем. — произнес он. — Да и многие думают так же. Но рот открывать никто не торопится.

— А чего молчать-то? — Колль пожал дряхлыми плечами. — Правда — она как заноза в пятке. Чем дольше ходишь с ней, тем глубже входит, тем страшнее потом выковыривать. Надо что-то делать. А то он нас, старых псов, на своих стройках сгноит. Потеряем мы многое… Вот увидите! Боги его любят… Победы ему шлют, удачу. Только боги — народ капризный. Сегодня любят, а завтра — забыли.

— Смелые речи, Колль, — заметил Грим, и его единственный глаз блеснул, как отполированный кремень. — Очень смелые. При всех бы так говорил.

— А чего бояться-то? — Колль отхлебнул мёду. — Я перед богами чист. Никогда за спиной удар не наносил, слабого без причины не притеснял, клятвы не нарушал. И пожил я… ой, как пожил. Конунгов разных видал. И мудрых, и глупых, и жестоких. Пережил всех. Так что страх — не мой спутник. Смерть — она уже в сенях стоит, костяной рукой в дверь стучится. Не запугаешь.

Асмунд вдруг ударил кулаком по столу. Лицо его потемнело и налилось кровью.

— Я из Гранборга, Колль, — сказал он, и голос его налился старой, нестерпимой горечью. — Там родился. Там первый раз в бой пошел. Там первую жену взял, детей родил и детей же в курганы опустил. И я знаю, что не воины Торгнира первыми огонь к стенам поднесли. Это был его друг. Эйвинд, кажется… Они сожгли свой же город, чтобы врагу не достался. А мои братья и сестры… они остались. Добрые люди! Чтили богов, поминали предков. Их кости теперь — часть того пепла, на котором он свой «Новгород» воздвигнуть хочет!

Колль молча кивнул. Эти слухи давно ходили по Буяну. Но из уст Асмунда, чей род веками жил в Гранборге, они звучали не как сплетня, а как клятвенное свидетельство.

— Вот и я о том же, — тихо, но весомо сказал Колль. — Нельзя, чтобы нами правил человек, для которого наша память — сор. Для которого наши старики — балласт. Он молод. Он только вперед смотрит, говорят. А я вижу, как он подрубает сук, на котором сидит. Дерево рухнет. Его придавит. И нас вместе с ним заодно.

Торбьёрн обвел взглядом всех троих, и его лицо превратилось в маску делового купца.

— Было бы славно, Колль… было бы очень кстати, если бы нами правил человек старой выделки. Вроде тебя…

Колль, как раз подносивший кубок ко рту, поперхнулся.

— Я? — выдавил он.

— А что не так? — вступил в беседу Грим. — Тебя все знают, Колль. Все уважают. В молодости ты был почти берсерком, каких поискать еще надо. С Бьёрном Весельчаком, светлая ему память, за одним веслом сидел. Пол-юга на драккаре исходил. И головой ты всегда шевелил. Не лез, где можно обойти. Богатство у тебя… да, не такое показное, как у того торгаша Берра. Но зато умнее ты его вдесятеро! И надежнее. А Берр — как парус. Куда ветер, туда и он. А ты — как скала у входа в бухту. На тебя можно опереться.

Колль с удивлением почувствовал, как под грудью стало разливаться странное тепло. Ему льстили, и он был нужен… Но, боги, как она эта лесть была сладка. Как первый глоток воды после долгого перехода по солончаку. Он откинулся на спинку кресла, делая вид, что всё обдумывает и взвешивает. А старое сердце тем временем забилось чаще и сильнее от щемящего забытого азарта. Та жажда, что дремала в нем долгие годы, жажда настоящей, ощутимой власти, шевельнулась и подняла голову, как змея, согретая первым весенним солнцем.

— Берр… — протянул он медленно. — Да, Берру веры — нет. На прошлом тинге, когда Рюрик его берсерка в грязь втоптал, он чуть не обмочился от страха. Потом сразу к новому конунгу на поклон побежал, виляя хвостом. Такому служить — позор для любого, у кого в груди еще бьется сердце воина.

— Точно! — горячо подхватил Торбьёрн. — Мы бы и к нему пошли, к Берру, с нашим… недовольством. Но он уже продал душу за место у нового трона. А вот тебе служить, Колль… Нам было бы за честь. За большое удовольствие!

Колль уставился в огонь. Языки пламени лизали черное нутро очага, отбрасывая на лица заговорщиков причудливые тени. Он представил себя на том высоком месте в чертоге. Не гостем, не советчиком, а хозяином. Представил, как ему кланяются не из вежливости, а из почтения. Как его слово становится законом для всего острова. Какая это была бы слава для его рода! Для его сыновей, которые бы стали не просто хирдманами, а правой рукой конунга! Для тех самых дочерей, которых он только что обрекал на брак со стариками… Их статус взлетел бы до небес. Они стали бы женами не просто богатых бондов, а приближенных самого правителя.

— Может… может, ты поможешь нам избавиться от этого юного выскочки, Колль? — голос Грима стал тише. — А мы… мы тебя не забудем. На следующем тинге тебя и выберем. Единогласно. Конунгом Буяна. Не самозваным «дваждырожденным», а законным, избранным старейшинами, по обычаю предков!

Колль закрыл глаза. В голове гудело от нахлынувшего вихря возможностей. Он снова чувствовал под ногами палубу драккара, качающуюся на волнах. Чувствовал ветер перемен, бьющий в лицо, и запах чужой земли, которая вот-вот станет его добычей.

— Может, и помогу, — сказал он наконец, открыв глаза. — А может, и нет… Мне нужно всё обдумать. Взвесить каждое слово, каждый шаг. Такое дело впопыхах не делается. Один неверный шаг — и мы все в яме окажемся.

— Да чего тут долго думать, старик? — нетерпеливо встрял Асмунд. — Скажи прямо: ты хочешь, чтобы твои сыновья спины гнули на стройке этого проклятого Новгорода? Камни таскали, как последние трэллы? Или ты хочешь видеть их снова в кольчугах, в первых рядах хирда, грозой для врагов, под твоей собственной, мудрой и твердой рукой? Чтобы они ходили в походы не по прихоти мальчишки, увлеченного сказками, а по твоему проверенному разумению?

Колль остро взглянул на гостей.

— Конечно же, второе, — сказал он твердо. — Любой отец, у которого в жилах течет кровь викинга, выберет второе.

— Ну так вот и ответ! — Торбьёрн протянул через стол свой кубок. — Значит, есть о чём говорить. И есть ради чего действовать.

Колль посмотрел на огонь в очаге, который пожирал дрова, чтобы дать тепло этому дому. Он не был дураком и ясно чувствовал тяжесть выбора и опасность. Поэтому и дожил до таких седин… Но так же он чуял и прекрасную возможность изменить свою судьбу…

Старик с достоинством поднял свой кубок.

— Давайте для начала выпьем. — сказал Колль. — И всё обсудим… как следует. От и до. Без спешки. Умный охотник не бежит в логово медведя. Он его обходит.