Варяг IV

Глава 9

С балкона открывался чудесный вид.

Весна ворвалась на Буян внезапно, как запоздалый гость, который распахивает дверь и вносит с собой шум и свежесть. Снег сошел за какие-то две недели, обнажив почерневшую, набухшую влагой землю. Теперь она парила под солнцем, и этот пар поднимался к небу тонкими прозрачными столбами, смешиваясь с дымом от сотен очагов. Воздух сделался мягким, влажным и терпким — пахло талой водой, сырыми ветками и разжиревшей грязью. Я вдохнул полной грудью и почувствовал, как этот воздух заполняет легкие, вымывая из них зимнюю спячку.

Новгород потихоньку обрастал зданиями.

За зиму мы успели сделать множество срубов — их складывали тут же, на расчищенных полянах, нумеровали каждое бревно углем, а теперь люди Асгейра устанавливали их на обозначенных местах. Город рос на глазах. Улицы уже угадывались — широкие, прямые, размеченные кольями и веревками. Между ними там и сям возникали дома: низкие, приземистые, с двухскатными крышами, крытыми дерном. Из каждой трубы поднимался дым — кто-то варил еду, кто-то топил жилье после холодной ночи. Дым струился по синему небу, и ветер заигрывал с ним, рисуя в воздухе причудливые узоры.

В одном из таких домов я сейчас и находился — в двухъярусном тереме, который Торгрим отстроил для меня по чертежам, что я набросал еще в начале зимы. Помню, как он ворчал, разглядывая мои каракули: «Конунг, тут же все неправильно, балки не выдержат, печь спалит дом дотла». Я терпеливо объяснял, показывал на пальцах, рисовал снова. Он слушал, хмурил брови, задавал вопросы, от которых у меня самого голова шла кругом, а потом уходил в свою кузницу и возвращался с новыми вопросами. Так продолжалось много дней, пока однажды он не пришел ко мне и не сказал, что всё будет сделано.

Дом получился на славу. Нижний этаж сложили из самых толстых бревен, какие только нашлись в окрестных лесах. Я сам ходил смотреть, как их отбирают: каждое простукивали, прислушивались к звуку, искали трещины, сучки и гниль.

Внизу располагалась большая горница для пиров и совещаний — такая просторная, что в ней могла разместиться добрая сотня человек. Также тут присутствовала кухня с огромным очагом, где можно было жарить целого быка. Кладовые уходили глубоко в землю, — я велел вырыть их ниже уровня промерзания, чтобы припасы хранились всю зиму. Там теперь стояли бочки с солониной, мешки с зерном, связки сушеной рыбы. Ингигерд, вдова Торгильса, каждое утро спускалась туда с ключами, и я слышал, как они тихо позвякивали у нее на поясе.

На второй этаж вела широкая лестница — не та узкая, скрипучая, что бывает в обычных домах, а настоящая, с широкими ступенями, по которым можно было подниматься, не боясь оступиться. Там были мои личные покои, горница для Астрид и несколько небольших комнат для будущих детей и прислуги. Из окна спальни открывался вид на фьорд — вода сейчас была серой, с белыми барашками волн, и я любил смотреть на нее по утрам, слушая крики чаек.

Но главной моей гордостью стала система отопления, которую я продумал до мелочей.

Еще ранней весной я велел прорыть под домом каналы. Работа была каторжная: промерзшая земля не поддавалась, лопаты звенели, люди ругались. Я сам спускался в эти траншеи, показывал, где копать глубже, где выводить повороты. Мы обложили каналы камнем — каждую глыбу приходилось таскать на руках, потому что лошади боялись подходить близко к стройке.

Потом сложили печь в подвале. Торгрим колдовал над ней три дня, обжигал глину, подгонял камни. От печи в разные стороны разошлись глиняные трубы — грубые, обожженные, но вполне работающие. Я сам лепил первые образцы, пачкая руки в глине, и Торгрим смотрел на меня с таким выражением, будто я решил переплыть фьорд в корыте.

Тепло от огня поднималось по этим трубам, проходило под полами обоих этажей и выходило наружу через специальные отдушины в стенах. Система была простой и гениальной в своей примитивности. Я не знал, выдержат ли глиняные трубы жар, не потрескаются ли, не загорятся ли перекрытия. Торгрим ворчал, что конунг занимается ерундой вместо настоящих дел. Но когда после первой же топки дом прогрелся равномерно, кузнец замолчал, а через неделю пришел просить чертежи уже для своего дома…

Печная вытяжка тоже работала безупречно. Дым от очагов не застаивался в помещении, уходил в широкие каменные трубы и рассеивался над крышей.

Я смотрел на это свое творение и чувствовал странную гордость. Я строил дом, в котором моим детям будет тепло и безопасно. В котором они будут расти, не зная холода и сырости, не кашляя по ночам от дыма, не кутаясь в шкуры, чтобы согреться.

А впереди маячили еще более амбициозные проекты: городской водопровод, канализация, горячая вода в общую баню. Я уже набросал чертежи, и Торгрим, увидев их, только крякнул и почесал затылок: «Конунг, ты решил всех богов переплюнуть?»

Мне хотелось создать удивительный город. Город, в котором моим детям будет комфортно жить. И вроде как у меня получалось. Но до полной идиллии было еще очень-очень далеко.

Внизу, на плацу, кипела жизнь.

Мои херсиры отрабатывали различные приемы. Они двигались парами, тройками, иногда целыми шеренгами, и грохот деревянных мечей о деревянные щиты доносился до меня даже сквозь весенний ветер. Там были и женщины-воительницы. Одна из них, рыжеволосая, с россыпью веснушек на лице, только что уложила на лопатки здоровенного парня, который был выше ее на две головы. Он рухнул на землю с глухим стуком, взметнув фонтан грязи, и она тут же приставила деревянный меч к его горлу.

— Мертв, — сказала она спокойно. — В следующий раз смотри под ноги, а не на мои сиськи.

Парень засмеялся, признавая поражение. Встал, отряхнулся, и они снова сошлись в учебном поединке.

Истинные викинги.

Я усмехнулся, опираясь на перила балкона. Солнце пригревало спину, ветер играл с моими волосами…

И всё же… Как быстро летело время! После разговора с Берром прошло четыре месяца. Это много и мало одновременно. Много, если считать события, которыми они были наполнены. Мало, если думать о том, сколько еще предстояло сделать.

С Эйвиндом мы организовали питейные заведения по всему Буяну. Таверны вырастали даже в мелких деревушках, затерянных среди лесов и болот. Эйвинд носился по острову как угорелый, лично выбирая места, договариваясь с хозяевами, нанимая людей. Помню, как он вернулся из одной такой поездки — весь в грязи, борода свалялась, глаза горят.

— Рюрик! — закричал он еще с порога. — Ты не поверишь! В Рыбьей Бухте такая таверна будет — пальчики оближешь! Там одна вдова, мужа в прошлом году медведь задрал, так она одна с тремя детьми мыкается. Я ей предложил — она чуть не расплакалась. Говорит, век буду Фрейра благодарить за твое здоровье.

Я слушал его и улыбался. Он вкладывал в это дело всю свою кипучую энергию, и у него получалось.

Секрет был прост: люди много работали на стройке Новгорода, на заготовке леса для будущих кораблей, в кузнях, на рудниках. Им требовалась разрядка. Место, где можно выпить, поесть горячего, послушать скальда, поговорить с друзьями.

И на эту разрядку у них были деньги.

Я платил каждому занятому человеку за его труды из собственной казны. Не скупился. Честная работа стоила честной оплаты.

Благо ресурсов хватало.

Железо и серебро, которое мы начали добывать в горах, шло на инструменты, монеты и оружие. Лес из Сумрачного леса — на дома и корабли. Рыба из фьордов — на еду и на продажу заезжим купцам. Деньги текли рекой, и я направлял этот поток туда, где он был нужнее всего.

Часть заработанного люди спускали в тавернах. А таверны принадлежали отчасти мне. Деньги возвращались.

Я называл этот круг «экономикой». Эйвинд называл «колдовством». Берр называл «гениальностью». Астрид просто пожимала плечами и говорила: «Главное, чтобы все были сыты».

Платил я щедро. Поэтому новгородцы и буянборгцы с пониманием отнеслись к маленьким, посильным ежемесячным поборам. Я назвал их так же, как они назывались и в моем мире — налоги.

Конечно, были и те, кто возмущался. Старые бонды, привыкшие к вольнице. Хёвдинги, считавшие, что конунг должен кормиться с войны, а не с мирного труда. Люди, которым любое новшество казалось покушением на древние устои.

Я помню одного такого — звали его Альв, старый, сморщенный, как сушеная рыба, но глаза злые, колючие. Он пришел ко мне на тинг и орал так, что слюна летела во все стороны: «Ты что удумал, выскочка⁈ Дань с нас собирать, как с каких-то южан⁈ Мы свободные люди, мы никому не платили, даже Бьёрну, да угостит его мёдом Тор, платили только по доброй воле, а ты…»

Я спокойно его выслушал, а потом сказал: «Альв, ты уже три месяца работаешь на стройке. Твоя жена ходит в нашу баню. Ты ел хлеб из нашего зерна и пил мед из наших запасов. Ты хочешь отказаться от всего этого?»

Он замолчал. Засопел. Потом плюнул под ноги и ушел, бормоча что-то про «проклятые новшества». Но налог заплатил.

Новая служба порядка под руководством Берра быстро решала все эти сложности. Без урона моему авторитету и без урона здоровью недовольных. Тем, кто отказывался платить, объясняли: без взноса в общую казну не будет доступа к общественной бане, городские стражники не станут наводить порядок у твоего дома, тебя не возьмут в следующий поход и не пустят охотиться в ярловских угодьях. Мера за мерой — и к третьему месяцу даже самые упрямые привыкли и перестали ворчать.

Налоги. Смешное слово для этого края. Но оно работало.

С Сумрачным лесом тоже пришлось изрядно попотеть.

Люди опасались туда ходить. Слишком много слухов ходило о проклятом месте, о духах, что живут в чаще, о тропах, что меняются для тех, кто им не рад. Мои объяснения про болотный газ, про гнилостные испарения, про природные яды — они слушали, кивали, но в глазах все равно стояло суеверное почтение. Почтение перед неизвестным. Почтение перед тем, что не можешь объяснить.

Пришлось идти самому.

Я собрал отряд из самых отчаянных, самых доверенных людей. Их было два десятка. Эйвинд рвался со мной, но я оставил его в городе — кто-то должен был следить за порядком. Мы вошли в лес, когда солнце стояло высоко, и ветер дул с моря, разгоняя ядовитые испарения. Я велел каждому намочить тряпки и дышать через них. Объяснил, куда смотреть, чего опасаться, где можно ступать, а где — лучше обойти.

Мы прошли через чащу за два дня. Ночевали у костров, выставив двойные караулы. Нашли реку — глубокую, быструю, с чистой водой, которая неслась к морю, огибая скалы и валуны. Место для лагеря было идеальным: ровная поляна у самой воды, защищенная от ветра высокими соснами.

Первые несколько дней люди косились на лес, но постепенно привыкли. Лес оставался просто лесом — мрачным, сырым, но вполне обычным. Один из плотников подошел ко мне через неделю и сказал: «Конунг, я тут останусь. Семью привезу. Место хорошее, рыбы много, лес рядом. Чего мне в городе делать? Я лес люблю. Он меня кормил всю жизнь».

Я взглянул на него. В его глазах была спокойная уверенность человека, который нашел свое место.

— Да оставайся, — сказал я. — И другим скажи. Кто захочет — пусть селится.

Лесорубов и плотников стало больше. Они рубили деревья, обтесывали бревна, сплавляли их по реке вниз, к морю. Там, в устье, мы организовали верфь. Прямо на берегу, под открытым небом, закладывали кили будущих драккаров.

Люди работали с утра до ночи. Платил я им щедро, кормил досыта, выдавал теплую одежду. Постепенно в лесу выросла целая деревня — десятки домов, амбары, кузница, баня. Люди приезжали с семьями, ставили избы, распахивали огороды. Лес перестал быть страшным. Он стал кормильцем.

Я вовсю организовывал промышленные районы.

В горах, между Буянборгом и Новгородом, удалось организовать поселение рудокопов. Руду нашли там, где я и предполагал — в старых, поросших мхом скалах, о которые веками бились волны. Железо было хорошим, плотным, без лишних примесей. А в одном месте, глубоко в расщелине, нашли еще одну жилу серебра.

Там же я решил расположить кузницы и литейные цеха.

Я убил много дней на то, чтобы на пальцах объяснить местным мастерам технологию чеканки простой монеты. Торгрим слушал, хмурил брови, задавал вопросы и снова слушал.

— Конунг, — говорил он, — ты хочешь, чтобы я из серебра делал кругляши с картинками? А зачем? Серебро и так серебро, его можно взвесить.

— А если я тебе дам десять таких кругляшей, — отвечал я, — и скажу, что они стоят столько же, сколько эта гривна, ты поверишь?

— Поверю, если ты так скажешь.

— А если тебе даст их чужой купец? Ты будешь каждый взвешивать? Каждый пробовать на зуб?

Он задумался.

Технология была нехитрой, но требовала аккуратности.

Сначала нужно было выплавить серебро — очистить руду от примесей, получить чистый металл. Потом — разлить его в формы, получить прутья. Прутья рубили на куски нужного веса. Каждый кусок взвешивали — ошибка не должна была превышать вес нескольких песчинок.

Торгрим сам смастерил весы — тонкие, точные, с чашечками из листовой меди. Он возился с ними целую неделю, подгоняя, балансируя, пока не добился идеала.

Потом кусок клали на нижний штемпель — кусок железа с вырезанным рисунком. Сверху накрывали верхним штемпелем и били молотом. Удар должен быть точным, сильным, чтобы рисунок отпечатался четко, но не раздавил монету.

Чтобы ускорить дело, я предложил Торгриму вырезать сразу несколько пар штемпелей и посадить за работу десяток самых метких молотобойцев. А чтобы рисунок выходил ровнее, велел сколотить простые деревянные направляющие — ставишь штемпель в гнездо, кладешь сверху заготовку, накрываешь вторым штемпелем и бьешь. Промахнуться невозможно.

Первые монеты были кривыми, но на пятый день у Торгрима получилось. Он поднял монету, повертел в пальцах, поднес к свету. На одной стороне был ворон — четкий, узнаваемый, с расправленными крыльями. На другой — руна, означающая «Буян».

— Готово, конунг, — сказал он тихо. И в его голосе было столько гордости, сколько я не слышал даже после выигранных битв.

Таким образом, у меня на острове появился регион, который в скором времени должен был славиться изготовлением оружия, инструментов и монет. И этот регион быстро grew. Кузнецы съезжались со всего острова, селились у гор, ставили дома, женились, рожали детей.

Торгрим получил от меня множество чертежей и инструкций. Что и как делать. В какой последовательности. В какой пропорции смешивать уголь и руду. Как закаливать сталь, чтобы она была твердой, но не хрупкой. Как делать добротные топоры и мечи.

Там я его и оставил за главного.

Когда я уезжал, он стоял у входа в свою новую кузницу и самозабвенно улыбался…

— Такими темпами, на Буяне скоро появится четвертый ярл! — шутил Эйвинд, когда я вернулся в Буянборг и рассказывал ему о поездке.

— Четвертый? — переспросил я.

— Ну да, — Эйвинд загнул пальцы. — Ты, я, Лейф… а теперь и Торгрим. По влиянию, по уважению, по тому, сколько людей за ним пойдет — он уже не просто кузнец. Он — хёвдинг нового края. Руда, монеты, оружие — всё через него. Люди к нему за советом ходят. Так что считай, ярл.

Я хмыкнул. В его словах была правда. Торгрим и правда вырос в фигуру, без которой уже невозможно было представить Буян.

Эйвинд теперь был настоящим ярлом Буянборга. Я оставил его присматривать за старым городом, и он справлялся. Питейные заведения работали, налоги собирались, порядок соблюдался. Он был счастлив — у него было дело, которое ему нравилось, и власть, которую он мог применять без лишней жестокости.

А Лейф правил в Альфборге. По праву крови, по праву старшего сына, по праву воина, которого там любили и уважали.

И, понятное дело, это было только начало.

Руда только-только начинала поступать. Первые слитки металла выходили из печей. Корабли обретали плоть на стапелях. Монетное дело налаживалось. До завершения было еще далеко, но начало было положено. Через несколько лет этот край должен был расцвести, как вспышка северного сияния над снегами.

Я верил в это, несмотря на то, что покушения на меня продолжались.

За четыре месяца их было шесть. Шесть раз кто-то пытался меня убить.

В первый раз кто-то пустил стрелу с соседнего дома, когда я выходил из бани. Лучник промахнулся на полметра, и стрела вонзилась в косяк двери. Мои хускарлы перевернули весь квартал, но нашли только лук, брошенный в кустах.

Во второй раз мне отравили мёд на пиру у одного из хёвдингов. Слуга, подававший мне кубок, побледнел, когда я поднес его к губам, и Эйвинд, заметив это, выбил чару из моих рук. Пролитый мёд странно зашипел на полу, разъедая дерево. А слуга успел выпить яд, прежде чем его схватили.

И так далее, и так далее…

Я теперь постоянно ходил с охраной. Дюжина самых профессиональных воинов, которых я отобрал сам и тренировал лично, постоянно оберегала мой покой. Они спали в соседней комнате, ели за одним со мной столом, сопровождали меня повсюду — на стройку, в кузницы, в лес, в горы.

Еще дюжина рассредотачивалась в округе, где бы я ни находился. Они следили за каждым подозрительным движением, за каждым незнакомым лицом, за каждой тенью, что мелькала на окраинах.

Даже сейчас, стоя на балконе своего дома, я видел, как на крышах соседних строений маячили фигуры моих личных лучников. Они сидели неподвижно, вглядываясь вниз, в суету плаца, и ждали. Ждали, что кто-то сделает неверное движение. Ждали, чтобы выстрелить.

Что до моих зимних недоброжелателей, то Берр и Эйвинд, действительно, расстарались.

Те топоры, что достались мне от самого первого покушения, оказались работой ларсгардских кузнецов. Добротное оружие, с клеймом мастера, которое можно было опознать. Берр расспросил купцов, что торговали с Ларсгардом, и выяснил, что такие топоры недавно покупала группа людей с восточного побережья. Но имена были ложные, след вел в тупик.

А вот таверны Эйвинда и связи Берра сыграли свои роли.

Люди пили, языки развязывались. Купцы болтали о том, что слышали в дальних хуторах. Воины хвастались тем, что знали. Женщины шептались о том, что видели. И все это стекалось в уши моих людей.

К весне мы знали, кто именно хотел моей смерти.

Это был Колль. Доказательств его виновности хватало. Но все они были косвенными.

За ним стояли другие хёвдинги — старая знать бывшего Гранборга и часть знати из Буянборга. Те, кто потерял влияние после моего прихода к власти. Те, кто считал меня выскочкой и чужеземцем. Те, кто не мог простить мне Новгорода, построенного на пепелище их родного города.

Это была большая сила. За ними стояли деньги, репутация, люди. Целые хутора, которые могли подняться по первому их слову. Рода, которые вели свою историю с незапамятных времен. Старики, чье слово на тинге все еще что-то значило.

Пока я не трогал заговорщиков (хотя руки чесались), мне было достаточно, что несколько «кротов» Берра просочились в их ряды. Они сидели на их советах, пили с ними пиво, слушали их разговоры. И регулярно докладывали нам обо всех их планах.

Контрразведка работала на ура.

Что до Лейфа, то дела у него в Альфборге шли почти гладко.

Гонцы приезжали примерно раз в две недели — уставшие, с ног до головы в грязи, но с лицами довольными. Лейф передавал устные вести, что люди ему верны и что всё в порядке.

И действительно… Люди его приняли. Он был законным наследником, и для них это было естественно — подчиняться тому, кто имеет право на власть по рождению.

Но положа руку на сердце, зиму они без нас бы не пережили.

Я щедро поделился запасами. Отправил в Альфборг несколько обозов с зерном, с вяленым мясом, с сушеной рыбой. Эйвинд ворчал, что мы кормим чужих, но я не слушал. Лейф был моим другом. И Альфборг был теперь нашим форпостом на востоке.

Взамен я попросил Лейфа организовать строительство дороги до Новгорода — вот он и возился теперь с этим.

Дорога должна была связать два города, пройти через леса и болота, через перевалы и реки. По ней должны были ходить обозы с товарами, ездить гонцы, двигаться войска, если понадобится.

Лейф с легкостью согласился. Весной работа только началась — рубили лес, гати клали через болота, мосты строили через реки. До завершения было еще далеко, но начало было положено.

Таким образом, у Лейфа тоже появились недовольные. Хёвдинги, которые считали, что он слишком много делает для Буяна и слишком мало — для Альфборга. Старики, которые ворчали, что молодой ярл забывает обычаи предков. Молодые воины, которым не терпелось в поход, а приходилось таскать бревна и копать землю. Но Лейф держал ситуацию под контролем.

Я вынырнул из воспоминаний и в очередной раз взглянул на плац.

Воины продолжали тренироваться. Солнце уже поднялось высоко, заливая площадь ярким светом. Грязь на плацу подсохла, превратившись в твердую, утрамбованную тысячами ног поверхность. Пыль висела в воздухе, позолоченная солнечными лучами.

Они были мастерами своего дела. Каждый из них стоил троих обычных воинов. Я тренировал их сам, учил тем приемам, которые помнил из своего мира. Работа ног. Уклоны. Использование инерции противника. Удары не в лоб, а в слабые места — в подколенные сухожилия, в подмышки, в шею.

Они впитывали знания как губки. У них был природный талант к войне, обостренный поколениями, жившими мечом и топором. Им нужно было только показать направление.

Но нас было немного.

Слишком мало для той войны, что маячила на горизонте. Сыновья Харальда все еще грызлись между собой, но это не могло длиться вечно. Рано или поздно один из них победит, сядет на трон отца и вспомнит, кто убил его родителя. И тогда на Буян обрушится вся мощь западных земель.

Нужно было реформировать армию.

Я вздохнул, наклонился и поднял мешок, что лежал у моей ноги. Туго набитый, с тугими кожаными стенками.

В последнее время Астрид спала долго. Беременность забирала у нее много сил. Живот сильно вырос, двигаться стало трудно, и она позволяла себе роскошь валяться в постели до полудня. Я заходил к ней каждое утро, целовал в лоб, приносил завтрак. Сегодня это была овсяная каша с медом и сушеными ягодами. Она улыбнулась сквозь сон, погладила меня по щеке теплой, сонной рукой и прошептала: «Иди, мой конунг. Я еще посплю». Я поцеловал ее в живот — круглый, тугой, — и тихо вышел, стараясь не скрипеть дверью.

Мешок был тяжелым. Я перекинул его через плечо и направился к лестнице.

Когда я вышел на плац, все воины вдруг замерли.

Их было около трех десятков — мужчины и женщины, ветераны и молодежь, все в обычных льняных рубахах, с деревянными мечами в руках. Они стояли неподвижно, глядя на меня, и в их глазах горел тот особый огонь, который бывает только у людей, готовых идти за своим вождем в огонь и воду.

Я прошел в центр плаца, бросил мешок на землю и оглядел их.

Пыль оседала на мои сапоги, на подол плаща. Солнце припекало макушку. Где-то далеко кричали чайки, и этот крик смешивался с тяжелым дыханием воинов, с шелестом ветра в молодой листве, с отдаленным стуком топоров со стройки.

— Братья и сестры по оружию! — начал я, стараясь, чтобы голос звучал громко и уверенно. — Впереди нас ждут сражения и слава!

Многие одобрительно загудели. Кто-то стукнул мечом о щит. Кто-то выкрикнул мое имя. Рыжеволосая девушка, та самая, что уложила здоровенного парня, улыбнулась мне — широко, открыто, и в этой улыбке была такая сила, что у меня на душе потеплело.

— Но нас мало! — продолжил я, и гул стих. — Слишком мало для той войны, что грядет. Поэтому каждый из нас должен стоить троих.

Я наклонился, развязал мешок и достал содержимое.

В левой руке у меня оказался новенький, компактный арбалет. Ложе из ореха — темное, гладкое, отполированное до блеска. Стальная дуга — Торгрим ковал ее три дня, закаливал в масле, правил на камне. Тетива из крученых жил — упругая, тугая, готовая метнуть смерть на сотню шагов.

В правой руке возникла глиняная граната. Небольшой горшок с узким горлом, запечатанный воском. Внутри него находилась улучшенная версия пламени Суртра, смесь, которая горела ярко, долго и не гасилась водой. Сбоку торчал тряпичный фитиль, пропитанный смолой.

Воины смотрели на мои руки с любопытством. Кто-то перешептывался. Кто-то вытягивал шеи, пытаясь рассмотреть диковинные предметы.

Я вскинул арбалет, прицелился и выстрелил.

Болт сорвался с ложа с коротким, тугим звоном. Я даже не успел проследить его полет — только услышал, как он вонзился во что-то деревянное. Щит, что висел под козырьком моего дома — метрах в тридцати от меня, на уровне второго этажа, — качнулся на веревках. Болт пробил его насквозь. Острый наконечник высунулся с обратной стороны, и оттуда закапала смола, которой щит был пропитан.

— Подойдите и посмотрите на результаты выстрела! — сделал я приглашающий жест.

Воины двинулись к дому, сгрудились под щитом, задрали головы. Кто-то присвистнул. Кто-то выругался вполголоса. Рыжеволосая девушка протянула руку, потрогала торчащий наконечник и покачала головой. На их лицах застыло недоуменное восхищение.

Пока они там возились, я высек кресалом сноп искр, раздул трут и поднес огонек к фитилю гранаты. Тряпка задымилась, потом занялась ровным, неярким пламенем.

— Увидели! — крикнул я. — Отлично! А теперь смотрите вот на это!

Воины обернулись.

В трех десятках шагов от меня, на пустыре, что примыкал к плацу, стояли три соломенных чучела. Их поставили еще осенью для тренировок в метании копья, и за зиму они превратились в облезлые, покосившиеся фигуры, едва напоминающие людей. Солома выцвела, вылезла, деревянные колья, на которых они держались, почернели от сырости.

Я размахнулся и метнул «гранату».

Глиняный горшок описал в воздухе высокую дугу, сверкнул на солнце — на миг я даже увидел отражение неба в глазури — и разбился о камни прямо у подножия чучел.

Из осколков выплеснулась маслянистая жидкость, и фитиль, упавший рядом, поджег ее. Сразу раздалось шипение — тихое, злое, похожее на голодного змея.

Пламя взметнулось мгновенно. Яркое, желто-белое, с багровыми прожилками. Оно охватило все три чучела разом, взбежало по соломе, лизнуло деревянные колья, на которых они держались. Воздух наполнился запахом гари и горящей смолы.

Чучела горели как факелы. Солома трещала, искры летели во все стороны, черный дым поднимался к небу жирным, тяжелым столбом. Я чувствовал жар даже на расстоянии.

Воины попятились. Кто-то вскрикнул. Кто-то выхватил меч, будто собирался рубить пламя. Рыжеволосая девушка заслонилась рукой, но глаз не отвела — смотрела… смотрела, как завороженная.

Но тут из-за домов выбежали мальчишки — мои посыльные, которых я заранее расставил с ведрами воды. Они подскочили к горящим чучелам и выплеснули воду на огонь.

Пламя зашипело, дернулось, но не погасло. Оно продолжало гореть, лизать мокрую солому, и мальчишкам пришлось забрасывать его землей и песком, прежде чем огонь наконец унялся. На месте чучел остались только черные, дымящиеся головешки.

На плац легла мертвая тишина.

Я повернулся к своим воинам. Они смотрели на меня — и в их глазах я видел то, что хотел увидеть. Удивление. Восхищение. И жадный, голодный блеск.

— С сегодняшнего дня мы начинаем новые тренировки! — бросил я, хищно усмехнувшись.

Ответом мне был рев.

Три десятка глоток взорвались криками, воем, стуком мечей о щиты. Женщины визжали, мужчины орали, и в этом шуме я слышал одно слово, повторяющееся снова и снова:

— Рюрик! Рюрик! Рюрик!

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Эта штуковина зовется арбалетом, — сказал я, поднимая оружие над головой. — Выучитесь стрелять из него — и никто не подойдет к нашим стенам на расстояние полета стрелы. А это, — я ткнул пальцем в дымящиеся останки чучел, — «Молотовка». Выучитесь метать её — и враг сгорит в своем же лагере, даже не успев обнажить меч.

Я обвел взглядом своих бравых рубак. Глаза каждого горели энтузиазмом.

— Этому оружию я буду учить вас сам. Каждого. Лично. А потом… потом мы пойдем на Запад. И покажем сыновьям Харальда, что значит гневить Буян!

Рев возобновился. Воины били себя в грудь, трясли оружием, и плац превратился в бедлам.

Я стоял посреди этого хаоса и чувствовал, как по спине бегут мурашки.

Только что был сделан шаг на пути к армии нового толка…