Верный меч

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Заросшие камышом берега скользили мимо в вечерних сумерках. Длинные ветки ивы покачивались на ветру, почти голые, с редкими каплями маленьких желтых сережек: крошечные точки среди мрака. Первые признаки весны.

Тихая река, спокойная в своем течении, плавно изгибалась по равнинной местности. Утиная флотилия продрейфовала вдоль нашего левого борта, внимательно рассматривая нам глазами-бусинками, когда мы поравнялись с ними. Не было слышно ничего, кроме мягкого плеска весел о тягучую воду. Как отличался этот сонный покой от угрозы наводненных людьми улиц города; трудно было поверить, что мы еще утром находились в центре сражения. Но наступала новая ночь, и темные облака висели низко над землей, готовые пролиться дождем в любой момент.

Обер рядом со мной налег на румпель, потому что река изгибалась на запад в сторону последнего света дня, и из-под высокого носа «Дракона» разошлась по поверхности воды широкая дуга. По правому берегу в поле зрения появилась деревня — всего два столба дыма, но когда мы подплыли поближе, я смог разглядеть костер, а затем стайку халуп, теснившихся вокруг длинного деревянного дома под соломенной крышей — низкая прямоугольная тень на фоне серого неба. Интересно, кто там жил: был ли это один из немногих английских танов, сумевших сохранить свою землю при короле Гийоме, или — что более вероятно — новый нормандский господин.

— Драх, — сказал Обер, мягко шевеля румпелем. — Отсюда река течет на юго-восток до самого Хамбре.

С другого конца корабля донесся смех, там Эдо и Уэйс играли в кости с тремя дружинниками Мале. Они казались неплохими людьми; хотя я мало говорил с ними, но я не сомневался, что все они — люди меча, надо было только проверить, насколько толковые.

Я попытался присоединиться к ним днем, но вскоре обнаружил, что мои мысли блуждают и путаются. Произошло так много и за такое короткое время, мне надо было как следует все обдумать. Мы покинули Эофервик в такой спешке, что я до сих пор не понял, как попал сюда, и почему Мале выбрал именно меня для этой задачи.

Впереди река резко поворачивала влево, так резко, что, казалось, воды текут вспять. Обер крикнул своим гребцам, и те, что сидели на левой стороне подняли весла в воздух, получив недолгий отдых, в то время как те, что сидели справа, ускорили ритм. Корабль рванулся вперед, плавно следуя широкому изгибу, и когда русло выпрямилось, ритм гребцов замедлился, и весла по левому борту опустились в воду.

На отмели зашуршали камыши, и я мельком увидел движение теней на правом берегу. Я посмотрен вверх на луну в облаке молочно-белого света, просачивающегося сквозь низкие облака. С утра было ветрено, но к концу дня ветер стих, и теперь свернутый черно-желтый парус лежал рядом с мачтой. Но после недавних дождей течение было сильным, так что мы двигались достаточно быстро.

— Значит, ты из Динана? — спросил капитан судна, и я был застигнут врасплох не внезапностью вопроса, а тем, что он был задан на бретонском языке. В последнее время я так привык говорить по-французски, что звучание родной речи казалось почти чуждым.

— Верно, — ответил я. Должно быть, Мале сообщил ему мое имя. — Ты тоже из Бретани?

Конечно, то, что он говорил на моем языке, не означало, что он бретонец — до сих пор я не замечал никаких следов акцента. Слова снова стали знакомыми, как только слетели с моего языка. Знание подобно морскому отливу: оно никогда не исчезает совсем, просто отступает, в ожидании часа, когда придет пора вернуться с приливом.

— Из Алефа, — сказал он. — Не далеко от вас.

Я никогда не был в этом городе, но слышал о нем: порт в нескольких милях ниже по течению реки, впадающей в Узкое море.

— Давненько я там не был, — продолжал он. — И там и в Динане, если на то пошло. Со времен осады.

При упоминании об осаде, я почувствовал пустоту в груди. Этой истории было пять лет, и я знал о ней задолго до сегодняшнего дня. Я слышал, что Конрад, граф Бретонский, отказался присягнуть на верность герцогу Нормандии; что герцог Гийом вторгся тем же летом и загнал Конрада в его замок в Динане; что замок был осажден и разрушен до основания. Но никогда я еще не говорил с человеком, который видел все собственными глазами.

— Ты был там?

— Я служил рулевым на корабле Конрада. После осады я оставил службу у него и перешел к Мале.

— Как это было?

— Дома разграбили и сожгли, полгорода было стерто с лица земли. — Сказал Обер, глядя в туман пустыми глазами. — Женщин насиловали, мужчин и детей убивали на пороге их дома. Запах смерти стоял повсюду: в замке, на улицах, во дворах. Ты не видел ничего подобного.

— Я был при Гастингсе, — сказал я с внезапной обидой. — Я видел, как тысячи людей погибли в один день от мечей и копий. Ты думаешь, я не знаю, что такое бойня?

В моих ушах снова зазвенели крики товарищей. Я видел, как кровь стекает по склону холма, и после целого дня битвы уже было не важно, кровь ли это друзей или врагов.

Капитан отвернулся.

— Ты живешь мечом, — сказал он. — Это совсем другое.

Меня охватило чувство вины, потому что я не хотел быть грубым с ним. Он видел слишком много для человека — любого человека, чья жизнь не была подобна моей.

— Он должен был сдаться раньше, — сказал я.

В те дни Гийом Нормандский имел репутацию жестокого военачальника, преданного друзьям, но беспощадного к тем, кого считал врагами. Со стороны Конрада было глупо бросать ему вызов.

Обер покачал головой.

— Эта война лишила его разума, — сказал он. — Несколько дней он даже не выходил из своих покоев. Он ни с кем не хотел говорить и вряд ли что-то ел, хотя пил, как лошадь. — Капитан сплюнул за борт в реку. — Когда он наконец пришел в себя, для города было слишком поздно.

Я вздохнул. Даже когда я впервые услышал эту новость, я был зол не на норманнов — в конце концов, как можно жить без войн — а на нашего собственного графа, за измену своему народу, за приглашение врага в Динан.

— И все же, вода приходит и уходит, — сказал Обер. — Пять лет — это большой срок. И сейчас все мы на одной стороне, да?

— Да, — спокойно ответил я.

Конрад был мертв — уже достаточно давно — и вражда между нормандцами и бретонцами похоронена надолго.

Капля дождя ударила меня по щеке, тяжелая и холодная. Последний свет дня почти выцвел, и я уже чувствовал ночной холод, поднимавшийся к бортам корабля вместе с густой пеленой речного тумана. Капли застучали чаще, и я поднял капюшон плаща, чтобы защититься от них. Палуба расцвела темными пятнышками.

— Когда мы остановимся на ночь? — спросил я.

— Если сможем, будем плыть до рассвета. Или пока светит луна, и мы можем видеть реку. Если повезет, мы как раз на рассвете достигнем Хамбре. Река здесь широкая и достаточно глубокая, не так много илистых отмелей, чтобы чего-то опасаться. Кроме того, я много раз проходил эту реку в прошлом году. Я знаю ее, как собственную жену. — Он широко улыбнулся, и я увидел, что у него не хватает нескольких передних зубов.

Я попытался улыбнуться в ответ, хотя, честно говоря, не чувствовал никакой радости.

— Быстрее! — Обер рявкнул на своих гребцов, потому что они снизили темп, пока мы с ним разговаривали. Он снова поднял барабан и начал бить в него, задавая нужный ритм. — Хватит спать, чертовы ублюдки. Быстрее!

Я посмотрел на Гилфорда, подошедшего ко мне и севшего рядом на какой-то мешок.

— Как себя чувствуют леди? — спросил я его, поглядывая в сторону кормы, где Элис с дочерью стояли, глядя на текучие воды.

— Как и можно было ожидать, — сказал капеллан, его тон несколько смягчился, — молятся за безопасность виконта.

Он достал из-под плаща маленький хлебец и разломил его надвое — несколько сухих крошек упало на деревянный настил — затем предложил мне половину. Я с благодарностью принял ее и откусил, ощущая на зубах грубые примеси. Песчинка царапала десны, я языком передвинул ее вперед, чтобы вынуть и стряхнуть за борт.

— Как долго ты служишь ему? — спросил я.

— Много лет, — Гилфорд наморщил лоб. — Тринадцать или четырнадцать, или даже больше, я давно потерял счет. С тех пор, как он впервые приехал из Нормандии.

— Хочешь сказать, что он жил в Англии до вторжения?

Конечно, я помнил, как Уэйс рассказывал об английской матери Мале, но я так же знал, что он дрался при Гастингсе, и потому решил, что лорд Гийом прибыл в Англию вместе с нами.

Гилфорд набил полный рот и жевал, кивая.

Меня весь день мучил один вопрос, сейчас было самое подходящее время, чтобы задать его. Я понизил голос:

— Что имел ввиду Эдгар, когда сказал, что Мале раньше был другом Гарольда Годвинсона? — Капеллан побледнел и оглянулся. — Так это правда? — спросил я, нахмурившись. — Он знал узурпатора?

Мале был достаточно осторожен, чтобы хранить это втайне. Хотя и сейчас находилось люди и среди англичан и среди норманнов, которые с готовностью признавали, что были близки с человеком, укравшим корону. И, не смотря на это, они были в милости у короля.

— Да, знал его, — сказал Гилфорд серьезно. — Уже в то время, когда я поступил на службу к виконту, они хорошо знали друг друга. Они часто охотились вместе; я помню, однажды летом он даже сопровождал Гарольда в паломничество в Рим. — Он замолчал, лицо снова приняло обеспокоенное выражение. — Но их дружба подошла к концу три года назад. Много лет Мале ездил туда и обратно из Гравилля в свои английские поместья. Но когда король Эдуард умер, а Гарольд принял корону, он вернулся в Нормандию, чтобы присоединиться ко вторжению.

Я задавался вопросом, почему два таких близких друга так быстро стали врагами?

— Почему Мале отошел от Гарольда?

— Признаюсь, было много случаев, когда я не мог понять ход мыслей моего господина, — сказал капеллан. — И это один из них. Наверняка он был против захвата Гарольдом короны, потому что считал его поступок вероломным и беззаконным. Ведь все это произошло после того, как Гарольд поклялся быть верным вассалом герцога Гийома. Но еще раньше их дружба пошла на убыль. Я помню, они много раз встречались в те годы, и каждый раз я замечал рост разочарования или даже обиды в манерах моего господина. Я до сих пор не знаю, что же произошло между ними, что вызвало такую неприязнь.

— Ты поехал с ним, когда он вернулся?

— В Нормандию? — спросил Гилфорд, словно мой вопрос был полным абсуродм, и меня поразил его тон. — Нет, я остался помогать в управлении его имениями на этой стороне моря.

— Значит, узурпатор не конфисковал их?

— Нет, — сказал капеллан. — Думаю, даже тогда Гарольд надеялся, что они смогут договориться, но для моего господина было слишком поздно. Казалось, в его голосе прозвучало сожаление. — Дружба была разрушена и не могла быть восстановлена.

Я молчал. Гарольд был обманщик, клятвопреступник и христопродавец; у него не было прав на трон Англии. Но даже тогда я не мог не думать: как трудно, должно быть, было Мале отвергнуть столько лет дружбы.

— Он хороший господин, — сказал Гилфорд, оглядываясь на корму, и мне показалось, что он вспоминает Эофервик, оставшийся далеко позади.

С носовой палубы донесся громкий стон; Эдо обхватил голову руками, все остальные смеялись.

Уэйс положил руки на груду камешков, лежавших в центре круга, и потащил их к себе.

— Лучше порадуйся, что мы играем не на серебро, — сказал он, сочувственно похлопав Эдо по плечу.

Женщины на мгновение повернули головы, а затем снова отвернулись к реке. Я немного поговорил с ними днем, заботясь, чтобы у них было достаточно плащей и одеял, чтобы не мерзнуть. Два раза я приносил им еду и вино, хотя они не казались голодными.

Я повернулся к Гилфорду.

— Мятежники не возьмут Эофервик, — сказал я.

Я пытался говорить уверенно, хотя в душе не чувствовал убежденности — не из-за армии под стенами города, а из-за горожан в его пределах. Я не сомневался в способностях Мале, но я не верил, что семисот человек достаточно, чтобы защитить город от внешних и внутренних врагов.

— Мятеж, это только начало, — ответил Гилфорд. — Даже если их и отгонят, летом к нам явятся датчане, и только Бог ведает, что будет потом.

— Если датчане вообще явятся, — заметил я.

— Они придут, — сказал священник.

Он встретился со мной взглядом, и я увидел, каким постаревшим он выглядит, какие у него усталые глаза. Это не была усталость долгого дня, казалось, она коренится у него глубоко в душе.

— Помолись со мной, Танкред, — сказал он.

Он опустился на колени на доски палубы, сложил ладони вместе и закрыл глаза. Я сделал то же самое, и когда он нараспев произнес первые слова Pater Noster[13], я присоединился к нему, произнося формулу, за многие годы ставшую частью меня самого: PaterNoster, quiesincaelis, sanctificeturnomentuum…

Пока слова молитвы текли с языка, мой ум блуждал, я начал думать о предстоящей поездке, о благополучной доставке женщин в Лондон и нашей следующей задаче. Что за письмо вез капеллан и почему именно в Уилтун?

— Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo. Amen. — Закончил я и открыл глаза.

Гилфорд вздохнул.

— Извини, — сказал он. — День у нас был долгий, и я нуждаюсь в отдыхе.

— Конечно, — ответил я.

Время для новых вопросов еще придет. Не было острой необходимости задавать их сейчас, впереди у нас было много дней путешествия.

— Я должен поговорить с леди Элис и Беатрис, прежде, чем спать, — сказал капеллан. — Я желаю тебе спокойной ночи.

— Спокойной ночи, отец.

Я смотрел, как он идет, не глядя на Уэйса, Эдо и прочих, чтобы присоединиться к женщинам на корме. Им нелегко было оставить мужа и отца на милость неизвестности, но у меня не было никакого желания нарушать их уединение. Мы постарались предоставить им свободное пространство, что на борту корабля, подобного этому, было задачей, почти невыполнимой. Правильнее, если с ними поговорит Гилфорд, он знал их лучше меня.

Некоторое время я сидел молча, глядя по сторонам. По правому борту поднимался из воды островок шагов тридцать или сорок в длину, на его вершине толпилось несколько голых деревьев. Еще один маячил впереди, черный и безликий на фоне лунных вод, но лицо Обера не выражало беспокойства, когда он наклонился к румпелю, обходя оба острова сразу. С тех пор, как мы миновали Драх, река постоянно расширялась, теперь она была шириной в три-четыре сотни шагов, возможно, даже больше. В темноте трудно было сказать, но теперь я не замечал теней в тумане; твердые берега сменились болотами.

Я поднялся с крадратного дубового сундука, на котором сидел, и прошел вдоль судна между двумя рядами гребцов, мимо мачты к носовой площадке, где рыцари все еще бросали кости.

Эдо поднял на меня голову и отодвинулся, чтобы освободить мне место среди игроков.

— Есть новости?

— Если повезет, мы доберемся до Хамбера к рассвету, — ответил я.

Радульф почесал свой большой нос.

— А что насчет Алхбарга? Когда мы будем там?

— Спроси капитана, — сказал я, наливая пиво из бурдюка в пустую кружку.

Второй крепыш — Годфруа, я помнил — дал тычка Радульфу в бок.

— Мы скоро уже сами превратимся в груду костей, пока ты соберешься бросить свои.

— Я их разогреваю, — сказал Радульф, энергично растирая что-то в ладонях.

— Да они уже горят!

Радульф разжал пальцы; маленькие кубики из резного рога покатились по палубе и замерли на пяти и шести. Он наклонился, чтобы собрать их, а затем передал кости Филиппу, который сложил руки и бросил, открыв две двойки.

— Сыграешь с нами? — спросил Уэйс.

— Нам нужен человек, который справится с этим везунчиком, — мрачно сказал Эдо, указывая на кучу камешков перед Уэйсом, а затем на два последних перед собой. У Филиппа после его последнего броска осталось всего пять, у его товарищей немногим больше — по восемь.

— Я не начинаю войну, если не уверен в успехе, — сказал я, улыбнувшись. — Разве что начнем с начала.

Приглушенный крик раздался от смотровой площадки. Матрос указывал на берег за левым бортом. Нахмурившись, я поспешил к нему мимо Гилфорда и обеих леди.

— Что случилось? — спросил я, глядя в темноту за его вытянутым пальцем. Трудно было что-то различить за пеленой тумана.

— Там, — сказал смотровой. Это был толстяк с объемистым пузом и густой бородой. — Между этими двумя насыпями, ближе к берегу.

Уэйс встал рядом со мной.

— Что там? — спросил он.

Два островка, о которых говорил матрос, были словно связаны лентой тумана, светящейся в призрачном лунном свете. Между ними темнел силуэт, длинный и тонкий, бесшумно двигавшийся по поверхности воды. Я смотрел на него еще несколько мгновений, чтобы убедиться, что не ошибся, но когда ветер донес до нас слабый стук барабана, сомнений не осталось.

— Корабль, — пробормотал я.

Не один, за ним появился другой, потом еще и еще, пока они не собрались вместе: их была дюжина, а, возможно, и больше.

Это был целый флот.