Следующий день прошел в относительном спокойствии. Я не разговаривал с капелланом, он не разговаривал со мной, мы оба сосредоточенно глядели на дорогу поверх лошадиных ушей. Несколько раз я встречал его взгляд, но он выражал только презрение. Но если он ожидал, что я предложу ему извинения, то должен был остаться сильно разочарованным, потому что я не сказал ничего, что не считал несправедливым.
И все-таки я не приблизился к пониманию, какие дела могли быть у Мале с этой монахиней Эдгитой, и почему они оказались настолько важны, что он послал к ней людей через половину королевства. Тот факт, что она оказалась вдовой узурпатора, казался мне весьма значительным, но я не мог понять, как она может влиять на нынешние события в Англии. По крайней мере, это было все, что мне удалось вытянуть из священника, чья решимость держать нас в неведении стала опасным испытанием для моего терпения. Но я собирался получить все ответы, как только мы достигнем Уилтуна.
Я ничего не стал рассказывать остальным, потому что все еще был зол на них. Я злился на Эдо, который прочел мне проповедь о доверии. Злился на Радульфа, устроившего переполох в пивной. И на Уэйса, от которого до сих пор ожидал больше здравого смысла. Я не считал, что они заслуживают знать то, что мне удалось раскопать. В любом случае, скоро все это закончится, мы поедем назад в Лондон, а оттуда в Эофервик. Если они так хотят сражаться, они обязательно получат такую возможность, пока Мале еще держится, напомнил я себе.
Холмы перед нами поднимались и опускались, как складки на земной мантии, каждая долина казалась зелено-коричневым гобеленом, переплетенным серебряными нитями речушек и ручьев. Один или два раза мы видели вдалеке среди деревьев пятнистых оленей, они стояли неподвижно, как статуи, повернув в нашу сторону головы; мы бы так и не заметили их, если бы они не решили перейти дорогу прямо перед нами: три, четыре, пять прекрасных животных, следующих друг за другом.
А древняя дорога все тянулась на запад, казалось, что она не имеет конца. Какими же великими строителями были римляне, думал я, если их творения выдержали напор стольких веков. И все же, как сказал капеллан, даже они не устояли перед гневом Божьим, даже они оставили этот остров в конце концов.
Был уже вечер, когда мы наконец свернули с дороги в местечке, которое Гилфорд назвал Серобиргом. Независимо от причин встречи с этой монахиней, он явно торопился, потому что то и дело бросал выразительные взгляды на плывущее к западу солнце, а потом на нас, словно призывая нас прибавить ходу, хотя мы и так проделали немалый путь в тот день. Было очевидно, что он тяготился нашим обществом, но было вероятно и то, что он, так же как и мы, с нетерпением ждал, когда закончится путешествие. Мале отправил нас из Эофервика одиннадцать дней назад, и кроме двух ночей, проведенных в Лондоне, мы все время были в дороге. Конечно, этот путь был пустяком по сравнению с теми маршами, которые мы проделывали во время военных кампаний, но армия идет медленно, редко делая больше пятнадцати миль от рассвета до заката, в то время как мы в некоторые дни преодолевали более тридцати. Такой темп трудно было выдерживать долго, особенно человеку вроде нашего Гилфорда, чья задница, как я предполагал, не привычна к длительному пребыванию в седле.
Когда римская дорога свернула на юг, мы в лучах заходящего солнца направились на запад. Дорога, по которой мы теперь ехали, была настолько разбита телегами и копытами лошадей, что часть пути нам пришлось проделать через лес; к тому времени, когда мы снова выбрались на дорогу, солнце полностью скрылось за холмами. Среди волокнистых фиолетовых облаков ярко светилась вечерняя звезда, и под ней из мрака в глубине долины поднимались в небо три каменные башни большой церкви. Здания вокруг нее образовали квадрат. Над одной из крыш курился дымок, конечно, это была кухня; длинный двухэтажный дом был, вероятно, дормиторием[15].
Уилтун. Итак, мы прибыли.
Здесь не было ни ветерка, ни звука. Я смотрел вниз на башни церкви, темным силуэтом вырисовывающиеся на фоне пылающих небес; их подножие было погружено в туман, поднимающийся с земли, и постепенно умиротворяющий покой проникал в мою душу. Давно знакомое чувство возвращалось из глубин памяти, из самых далеких ее закоулков. Ощущение Божьего присутствия в каждой капле росы, в каждой искре света.
Только теперь я понял, сколько лет прошло с тех пор, когда я в последний раз переступал порог монастыря. Сегодня я должен был войти туда снова, но уже не мальчиком, а человеком, сознательно отвергнувшим идеалы бедности, целомудрия и послушания, которые когда-то были предложены мне.
Дрожь пробежала по спине. Но тем не менее, даже покинув стезю духовного служения, я служил Богу сердцем и разумом. Почему же до сих пор я чувствовал себя виноватым?
— Танкред, — резко позвал Гилфорд.
Он спускался по тропе вниз, и я понял, что стою, глядя перед собой, а другие рыцари ждут меня.
— Едем, — сказал я им, следуя за капелланом по склону.
Мой крест казался непривычно тяжелым, серебро холодило кожу под рубахой.
Я глубоко вдохнул, позволяя прохладному воздуху с запахом сырой земли заполнить мои легкие, пытаясь очистить голову от сомнений. Мы здесь со священником, напомнил я себе, мы должны убедиться, что он доставит сообщение Мале, в чем бы оно ни заключалось. Пока мы не вернемся в Лондон, я не могу позволить себе думать о чем-либо другом.
Я стиснул зубы, сосредоточившись на скользкой тропинке передо мной. Где-то справа ухала сова. Вдали за монастырем горели костры, я видел их дым на фоне темнеющего неба.
Монастырь был окружен широким рвом и низким плетеным забором, спускавшимся прямо к реке. Вход был защищен воротами между мощных столбов из шлифованного камня, нечто подобное я ожидал увидеть скорее в поместье лорда, чем в доме Божьем. Из-под арки сочился слабый свет, несколько фигур в темных одеждах закрывали высокие дубовые двери.
— Onbidath![16] — Закричал им Гилфорд; он выскочил вперед и размахивал руками над головой. — Onbidath!
Фигуры замерли, женский голос что-то ответил по-английски. Я на всякий случай взглянул на Эдо, но он только пожал плечами.
– 'Icbringeaerendgewritsumrenunfaemnan, — сказал капеллан, останавливая коня перед ними.
— Он говорит, что привез сообщение одной из монахинь, — пробормотал Эдо.
Я выехал вперед, жестом попросив его следовать за мной. В воротах стояли три монахини в коричневых рясах. Та, с которой говорил Гилфорд, держала фонарь, и мерцающий огонек освещал ее морщинистое лицо. Она покачала головой, указывая вверх на восток, где небо из темно-синего переходило в черный цвет.
— Tomorgen[17], — сказала монахиня.
Потом она увидела за его спиной вооруженных всадников и отступила к наполовину закрытым воротам.
Она была низенькой и пухлой, с бдительным и острым, как у сокола, взглядом.
— Ic wille hire cwethan nu, — в голосе капеллана звучала просьба.
— Похоже, он хочет, чтобы нас впустили сейчас, — сказал Эдо. — Она говорит нам вернуться утром.
Монахиня выглядела испуганной, Гилфорд оглянулся и увидел нас, он быстро поднял руки в успокаивающем жесте.
— Iceompreost; ichatteGilfwold, — он достал из-под плаща деревянный крест. — Mesende Willelm Malet, scirgerefa on Eoferwic.
Последовало молчание, потом монахиня повторила:
– 'Willelm Malet?
Она повернулась к другой женщине, выше и моложе ее. Обе переговорили на своем языке, прежде, чем младшая исчезла где-то во дворе.
— Onbidath her, — сказала толстушка.
Она не отступала с дороги, но и не пыталась закрыть ворота, в чем я увидел хороший знак.
Гилфорд кивнул и выдохнул воздух, устало откинувшись в седле.
— Что теперь? — спросил я его.
— Сейчас, — сказал он, — мы подождем и посмотрим, впустят ли нас.
Прошло не меньше четверти часа, прежде чем молодая монахиня вернулась. Моя лошадь начала беспокоиться, перебирая ногами и встряхивая головой; я спешился и зажал уздечку под ее мордой, поглаживая потный бок.
Наконец, монахиня появилась. После обмена несколькими словами со старшей, ворота под скрип петель были полностью распахнуты, и мы медленно вошли внутрь.
— Ne, — сказала старшая, указывая на ножны у меня на поясе. Ее лицо было почти величественным. — Ge sceolon laefan eower sweord her.
— Вы должны оставить мечи здесь, — предупредил капеллан.
В любой другой ситуации я бы протестовал, потому что никуда не ходил без оружия, но я не мог нарушать покой этого места. По крайней мере, у нас оставались наши ножи, вполне пригодные не только для еды, но и для схватки.
Я кивнул рыцарям, расстегнул ремень и протянул ей, все они один за другим сделали то же самое. Я внимательно следил, как она несет оружие к сторожке. Вернувшись, она позвала войти нас всех, и женщины начали закрывать ворота, потом, взявшись за концы длинного деревянного бруса, они положили его на место. Хорошо это было или плохо, но мы были в монастыре.
Старшая монахиня уже шла вперед, махнув нам рукой следовать за ней по усыпанному гравием двору к зданиям монастыря. Там мы оставили наших лошадей вместе со щитами и пошли по широкой дорожке к церкви и длинному каменному дому, который я принял за жилой корпус. Забор и внешний ров охватывали большое пространство, значительную часть которого занимал большой луг, куда сейчас согнали овец и коров. Слабый ветерок принес запах навоза. На берегу реки за южной стеной дома я увидел темный силуэт мельницы с крутящимся колесом.
— Как ты думаешь, она примет нас? — Тихо спросил Эдо.
— Вот где полно баб, — сказал Радульф, глядя на монахинь, идущих в противоположном от нас направлении. — Молодых, если повезет.
Я остановился и повернулся к нему.
— А ты будешь помалкивать, — пообещал я, указывая пальцем в перчатке на его здоровый шнобель. — Ты меня понял? — Он смотрел на меня с удивлением. Но я уже по горло был сыт его шуточками. — Это дом Господа нашего, — сказал я им всем. — Пока мы здесь, мы не выказываем ничего, кроме уважения.
Отстранившись, я заметил, что капеллан наблюдает за мной. Он не сказал ни слова, но прежде чем отвернуться, мне показалось, я заметил в его глазах проблеск одобрения, хотя мог и ошибиться.
Слова Радульфа заставили меня задуматься, допускается ли в Уилтуне принимать мужчин, или наше дело признали действительно важным? В некоторых монастырях порядки были намного строже; туда вообще не допускались люди из мира, кроме паломников, больных и священников, приходящих принять исповедь и служить мессу. Нам явно было оказано большое доверие, особенно учитывая, что мы были воинами и не принадлежали к их народу.
Последние лучи солнца освещали черепичную крышу собора. Вблизи он оказался еще более впечатляющим. Каждая из трех башен была высотой в двадвухэтажных дома, даже неф поднимался на рост шести человек. Стекла в окнах были окрашены в красные, зеленые, синие и даже желтые цвета, причудливо складываясь в изображения святых и ангелов; я нигде не видел ничего подобного.
Гилфорд не заинтересовался ни одним из этих чудес, так что я спросил себя, уж не бывал ли он здесь раньше? Но если это так, значит ли это, что он тоже знаком с Эдгитой?
Мы пересекли двор, направляясь к большому каменному дому. Монахиня постучала в дверь, а затем открыла ее, хотя я не слышал никакого ответа. Гилфорд пошел за ней, а я следом, резко наклонившись вперед, чтобы избежать удара о низкую притолоку. Зал был освещен всего двумя свечами, расположенными по обе стороны от наклонного письменного стола. У дальней стены был устроен очаг, но огонь в нем еще не разводили, и воздух в комнате был насыщен сыростью. Дверь рядом с очагом вела в соседнюю комнату, откуда сразу же появилась девочка. Ее волосы были заплетены в косу, но не покрыты платком. Она выглядела не старше одиннадцати или двенадцати лет. Девочка замерла, увидев нас, и я подумал, что в ее глазах мы выглядим поистине устрашающе: семеро незнакомых мужчин, причем шестеро в кольчугах и кольчужных шоссах, со шрамами на лицах. Если она выросла в монастыре, она не могла видеть столько рыцарей сразу.
Монахиня что-то сказала ей, девочка кивнула, и не отводя от нас взгляда, отступила в дверной проем.
— Выйдите, — сказал мне Гилфорд коротко, — я хочу спокойно побеседовать с настоятельницей.
— С настоятельницей? — Я был удивлен.
Я был уверен, что мы приехали, чтобы увидеть Эдгиту.
— А с кем же еще? — Он начал проявлять некоторое нетерпение. — Я не могу передать свое сообщение без ее разрешения. Теперь идите.
Я не двигался.
— Мы будем ждать здесь.
— Это не ваше дело.
Но тут дверь снова открылась, и он повернулся к женщине в коричневой рясе с простыми крестами, вышитыми на рукавах белой нитью. Как и монахиня, встретившая нас у ворот, она была немолода, но в ее глазах светилась мудрость, и она держалась с большим достоинством, словно каждый ее шаг был подчинен некой божественной цели.
Она взмахом руки отослала нашу провожатую, та торжественно кивнула и ушла, оставив нас в молчании при свечах.
Первая заговорила настоятельница:
— Faeder Gilfwold[18], — сказала она.
— Abodesse Cynehild[19].
Капеллан встал на одно колено, взял ее руку и поцеловал украшавшее ее серебряное кольцо.
— Кажется, в этот раз вы явились с настоящей свитой, — неожиданно произнесла она по-французски, глядя на нас. — Как меняются времена.
Если она собиралась пошутить, ее лицо этого не показывало, оставаясь бесстрастным, как и раньше.
Гилфорд покраснел.
— Этот эскорт дал мне мой господин, — пояснил он, так же отвечая на французском языке.
— Гийом Мале, — сказала она, и мне показалось, что я услышал нотку презрения в ее голосе.
Капеллан, казалось, ничего не заметил.
— Indeed, миледи.
Настоятельница несколько мгновений задумчиво смотрела на него, а затем перевела взгляд на нас, словно начальник караула перед сменой.
— Вы выглядите удивленным, — сказала она мне. — Почему?
Я не ожидал, что это будет так очевидно.
— Вы очень хорошо говорите по-французски, — ответил я.
Это был не комплимент, я сказал чистую правду. На самом деле она говорила удивительно хорошо, словно родилась по ту сторону Узкого моря. Или, по крайней мере, много лет прожила среди французов.
— И что вас удивляет? — спросила она.
— Только то, что я не привык к французской речи в устах англичан, — я тщательно подбирал слова.
— Тем не менее, Гилфорд говорит так же хорошо, как и я.
— Его господин норманн, — сказал я, пожимая плечами.
Это казалось мне совершенно естественным, разве она не видела разницы?
— В таком случае, — сказала она с победоносной улыбкой, — не должна ли вся Англия заговорить по-французски, потому что все мы подданные одного господина — короля Гийома?
Я почувствовал, как мои щеки наливаются горячей краской. Казалось, что передо мной поставили испытание, с которым я по непонятным причинам не смог справиться.
— Да, миледи, — ответил я, не зная, что еще добавить.
Она нахмурилась, продолжая смотреть на меня.
— Миледи, — заговорил Гилфорд, и на этот раз я был благодарен ему за вмешательство. — Я здесь…
— … чтобы говорить с леди Эдгитой, — закончила она, наконец отвернувшись от меня. — Да, я так и подумала.
— Чтобы передать ей сообщение от моего господина, — невозмутимо возразил священник.
Настоятельница кивнула.
— Мне трудно было бы отказать вам. Но, к сожалению, сейчас ее здесь нет. Она уехала в Винчестер.
— В Винчестер? — Гилфорд помолчал, прикрыв глаза и словно собираясь с мыслями. — Как давно она уехала?
— Около недели назад.
— Скоро ли она вернется?
— Я ожидаю ее завтра или послезавтра, — сказала она. — Вы можете, как всегда, остаться здесь до ее возвращения.
Ее слова словно толкнули меня. Я был прав, капеллан уже бывал в Уилтуне раньше.
— Это самая лучшая новость, — сказал Гилфорд.
Настоятельница понимающе улыбнулась и снова стала серьезной.
— Не больше, чем мы ожидали. Конечно, вы можете остаться в доме для гостей на любой срок, — она снова посмотрела на нас.
— Я понимаю, — ответил капеллан.
Я открыл было рот, как вдруг где-то над головой ударил колокол: глубокий, долгий гул, слышный, наверное, по всей округе. Дверь отворилась снова, и та же монахиня, что встречала нас у ворот, появилась снова. Она тихо подошла к аббатиссе и что-то прошептала ей на ухо.
Та так же тихо пробормотала в ответ, затем выпрямилась.
— Боюсь, я должна вас покинуть ради вечерней службы, — сказала она. — Поручаю вас сестре Бургинде, — она указала на монахиню, — она отведет вас в вашу комнату. Я прослежу, чтобы еду и питье вам доставили сразу же, как только служба закончится.
— Спасибо, — поклонился Гилфорд.
— Миледи, — сказал я, вежливо кивая настоятельнице.
Она оглянулась и продолжала внимательно смотреть на меня, пока все остальные выходили из покоев; потом я тоже повернулся и последовал за ними в синий сумрак за дверью.