Верный меч

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Теперь я не мог сказать ни слова, тупо пялясь на него. Это было совсем не то, что я ожидал услышать. Гарольд Годвинсон. Значит, это его тело так хотела видеть Эдгита. Я отпустил рубаху Гилфорда и отступил назад; он опустился на кровать. Я посмотрел на Эдо и Уэйса, а они на меня.

Уэйс решил уточнить:

— Это правда?

— Правда, — ответил капеллан, нервно глядя на нас, как будто не зная, чего еще ему ожидать.

Вероятно, он опасался гораздо большего, чем мы собирались сделать с ним.

Эдо решил еще раз повертеть мечом у него перед носом.

— Если ты нам сейчас солгал…

— Клянусь Господом нашим и всеми святыми, — голос Гилфорда дрожал, глаза казались почти безумными.

— Но откуда Мале знает, где спрятано тело Гарольда? — спросил я.

Уэйс хмыкнул.

— Я думал, его так и не нашли. Из того, что я слышал, никто не смог опознать его среди павших, так растоптаны и разбиты были все трупы в тот день.

Я слышал то же самое. Мы все были при Гастингсе, но в пересказе событий было столько путаницы, что никто не знал, когда именно был убит узурпатор, и поле осталось за нами. Одни говорили, что он уже был ранен, когда стрела пронзила его глаз; другие, что он один дрался против четырех всадников, и самого герцога Гийома, до самого конца цепляясь за остатки своей власти. Единственное, что мы знали точно — он был убит.

Однако, о его теле никогда не упоминалось. Как и большинство людей, я полагал, что его так и не нашли: просто оставили на съедение волкам и воронам, как и тысячи англичан, погибших в тот день. Как только он умер, уже не имело значения, что стало с его телом. Он был грешником и клятвопреступником перед Богом, и даже, если бы его опознали, ни один христианин не мог дать ему достойного погребения.

— Есть история о том, как король Гийом сожалел, что Гарольда не нашли, — сказал Гилфорд. — Но на самом деле все было не так. Ему нужно было это тело, разве вы не понимаете? Без него король не мог быть уверен, что Гарольд действительно мертв. Сначала он призвал моего господина, чтобы найти его среди убитых, думая, что старый друг сможет опознать тело. Но когда лорд Мале не смог это сделать…

— …он послал за Эдгитой, — закончил я за него. Ее слова, сказанные тогда ночью в церкви Уилтуна, вернулись ко мне сейчас, и я понял, что она имела ввиду. Она была там после битвы, так она сказала. И она видела растерзанное тело мужа. — Верно, не так ли?

Гилфорд кивнул, его взгляд оставался напряженным.

— Они договорились, что, если она опознает тело, взамен ей будет сказано, где он похоронен.

— Вот какое обещание дал ей Мале, — пробормотал я. Мое сердце забилось быстрее; наконец все обрело смысл. — И она выполнила свою часть договора?

— Да, — сказал он. — Она смогла узнать его по определенным знакам на теле, отметинам, о которых может знать только жена. Хотя, когда она указала на него, нам всем стало очевидным сходство. Его голова была отделена и лежала в стороне от тела, так же как и нога, отрубленная до самого бедра. Но тем не менее, это был он.

— Ты видел тело своими глазами? — спросил я. — Ты был там?

Для капеллана не было странным путешествовать везде со своим лордом, даже отправляться с ним на войну, но я не думал, что Гилфорд имеет склонность к кровопролитию.

— Да, был, — ответил он с оттенком нетерпения. — И я был там на вашей стороне, как и сейчас.

— Может быть, — я еще не был готов поверить ему полностью. — А что случилось с телом Гарольда потом?

— Герцог доверил его лорду Гийому. Ему велели похоронить Гарольда тайно.

— Значит, он не сдержал своего слова, — сказал Уэйс. — Он не указал Эдгите место могилы, иначе она не просила бы его об этом в письме.

— Тогда где же он? — спросил Эдо.

Он все еще держал меч в руке, но уже отвел его от священника.

— Я не могу сказать, — ответил Гилфорд. — Оно было скрыто последние два года. Никто не знает, где оно находится, за исключением самого виконта.

— Скрыто? — Удивился Уэйс. — Что ты имеешь в виду?

— Неужели вы не понимаете? — Священник поднялся на ноги, оглядывая нас по очереди. — Множество людей до сих пор готово поддержать Гарольда, даже после его смерти; многие считают его мучеником. Если место его захоронения станет известно, оно может стать местом поклонения, объединяющим фактором восстания. Король не может этого допустить. Поэтому никто не узнает, где покоится тело, даже Эдгита.

Я понял, что священник был прав. Очень, очень многие англичане хотели сбросить нас с этих берегов. Я подумал об армии, которая напала на нас в Дунхольме и которая сейчас осаждала Эофервик — обо всех этих тысячах людей. О скольких еще может зайти речь, если англичанам позволят открыто чтить узурпатора?

— А ты знаешь? — Потребовал я от Гилфорда.

— Нет, — решительно ответил он. — Я уже сказал вам. Знает один виконт. Даже мне он не доверил эту тайну.

Это вряд ли могло удивить меня, но я промолчал. Конечно, после всего, что случилось за время нашего путешествия, я тоже опасался бы ему довериться. Хотя Мале был готов, по крайней мере, дать ему письмо. Но опять же, в нем не содержалось ни малейшего намека, даже для тех, кто знал, о чем идет речь.

И вдруг все части головоломки выстроились в моей голове.

— Вот, что он имел в виду, — сказал я, обращаясь к Эдо и Уэйсу. — Он не мог рисковать, доверяя ей тайну, поэтому сказал только то, что было допустимо. Tutus est. «Оно в безопасности»!

— Откуда ты узнал? — Возмутился Гилфорд.

Гнев вспыхнул на его лице, когда он повернулся, чтобы посмотреть на меня.

Я открыл рот, но мне нечего было ответить. Я молча проклинал себя за то, что проговорился.

— Виконт узнает об этом, — я уже не в первый раз слышал эти слова. — Ты же дал ему клятву!

— Мы думали, что он в заговоре с Эдгитой против короля, — как всегда, Уэйс был краток.

Капеллан сурово уставился на него.

— И поэтому вы предали его доверие? Вы просто глупцы, все вы. Вы решили, что понимаете, что делаете, хотя просто вмешались в дела, которые находятся выше вашего разумения. Лорд Гийом не предатель и никогда им не был.

Я молчал. Рядом со мной Эдо вложил меч в ножны.

— А что насчет остальных троих? — спросил Гилфорд. — Они тоже участвовали в этом?

— Нет, — ответил я. — Они не замешаны.

— Может быть, — вздохнул капеллан. — Я рассказал вам все, что знаю. Вы получили, что хотели. Теперь оставьте меня, пожалуйста.

Он закрыл глаза, словно в молитве. Этот снова был тот самый человек, который столько сделал для меня после ранения в Дунхольме. Что случилось с нашей дружбой, что так быстро разрушило ее — какое недоверие, какая вражда?

Я кивнул Эдо и Уэйсу, и мы вышли, закрыв за собой дверь, пока он сидел на кровати, опустив голову и сложив руки перед собой. Он был прав, мы получили то, зачем пришли, и теперь могли вернуться в Эофервик с чистой совестью. Теперь мы могла доверять лорду Мале.

И все-таки я испытывал некоторую неловкость, хотя не мог сказать, почему. Может быть, меня что-то насторожило в словах священника? Я уже не знал, что и думать. Пока все мои подозрения были неуместны. Мы припугнули Гилфорда мечом и получили от него, все, что он знал. Что еще там могло быть скрыто?

В любом случае, сейчас у нас были другие проблемы. В Эофервике нас ждали мятежники, и чтобы драться за Мале, за Нормандию или за лорда Роберта, нам было нужно оказаться там. Армия короля Гийома уже была на марше, и я надеялся оказаться с ним, когда он ударит по нортумбрийцам.

На следующее утро мы собрались на конюшне, чтобы оседлать лошадей. Гилфорда не было видно, из чего я сделал вывод, что он с нами не едет. По правде говоря, я был рад этому, потому что на прошлой неделе я общался с ним больше, чем хотел, и мое терпение было на исходе.

Каждый из нас взял двух лошадей. Вигод отдал нам трех из конюшни Мале, а еще трех докупил, пока мы отсутствовали. У него был хороший глаз на лошадок, все они оказались в отличном состоянии, сильные и выносливые, какими и должны быть рыцарские кони. Как командир нашего маленького отряда, я получил право выбирать первым — высокий гнедой с мощным крупом и белой звездочкой во лбу — оставив рыцарей разбираться между собой самостоятельно.

Однако, я понимал, что пока мы доберемся на этих лошадях до Эофервика, они будут слишком усталыми для сражения, поэтому мы оседлали тех кабыздохов, которых купили в Сафереби: тех самых, которые уже доставили нас в Уилтун и обратно. Это значило, что у нас появится в два раза больше работы, потому что мы ехали без обоза и без конюхов, которые обычно заботились о животных, но выбора у нас не было.

Я вел своих лошадей во двор, когда увидел Беатрис, наблюдающую за нами из окна галереи. Это был первый случай, когда я видел одну из дам после возвращения из Уилтуна. Наши глаза встретились, и она подала мне знак, или мне так показалось, но только на мгновение, потому что она повернулась и ушла.

— Я должен пойти сказать дамам, что мы уезжаем, — сказал я остальным, передавая им лошадей.

— Не задерживайся, — напомнил Уэйс. — Надо выехать до света.

В зале не было никого. Я знал, что Вигод с Осриком были на кухне, собирали нам провизию в дорогу. Я почти не видел управляющего сегодня утром, он не говорил со мной и, казалось, всячески меня избегал. Я не мог винить его за это.

— Твой господин хороший человек, — заверил я его, когда встретил во дворе чуть раньше. — Теперь я это знаю.

Я не считал, что должен рассказать Вигоду все, что мы узнали ночью. Было слишком рано, и сомнения все еще бродили у меня в голове. Я был уверен, что Гилфорд что-то скрыл от нас, хотя и не мог понять, что именно меня беспокоит.

— Всему есть объяснение, — сказал я управляющему. — И я обязательно найду его.

— Я надеюсь, что так и случится, — торжественно ответил он, и заторопился дальше.

Я решился подняться наверх к семейным покоям, которые находились в дальнем конце галереи. Дверь была оснащена прочным железным замком, а на концах притолоки вырезаны цветы с широкими лепестками.

Я постучал, открыла Беатрис. Ее лицо было слишком усталым, словно она плохо спала. Волосы свободно падали на плечи, и это застало меня врасплох. Но, с другой стороны, она была в своем доме, в собственной комнате, где у нее не было необходимости покрывать голову платком.

— Входи, — сказала она.

Я вспомнил наш последний разговор, ее поцелуй на моей щеке, и вдруг та же дрожь пронизала меня.

Попытавшись выкинутьвоспоминания из головы, я вошел и очутился в небольшой комнате. В открытые ставни дул легкий ветерок, и я слышал доносящиеся со двора мужские голоса. На стене висел яркий гобелен, изображающих охотников с кабаном: мужчины на лошадях опустили копья и готовились спустить собак, в то время как другие с луками ожидали возможности выпустить стрелу. На полу тоже лежал вышитый ковер, а в другом конце комнаты два резных стула стояли на страже перед двустворчатой дверью.

— Твоя мать здесь? — спросил я.

— Она все еще в постели, — ответила Беатрис. — Очень волнуется за отца.

— Как и все мы, миледи.

Мне не хотелось думать, что она могла сказать, если бы знала, как я пытался обвинить его в сношениях со вдовой Гарольда и в заговоре против короля.

— Она несколько дней страдает от болей в желудке. А с тех пор, как уехал Роберт, она почти не спит по ночам и с каждым днем ест все меньше и меньше. Она уже несколько дней не выходила за порог своей комнаты.

— Я уверен, что теперь Гилфорд позаботиться о ней. — Слова с трудом шли с языка. Я больше не был уверен ни в чем, когда дело касалось священника.

— Я знаю, — ответила она.

— Ты знаешь его давно, не так ли?

— Почти всю жизнь, — сказала Беатрис. — Он начал служить отцу, когда я была совсем молодой.

— Насколько молодой?

— Пять или шесть лет, — она с любопытством смотрела на меня. — Не больше. Почему ты спрашиваешь?

— Что ты помнишь о нем с тех пор?

Она нахмурилась в ответ на мой вопрос.

— Я не понимаю тебя.

— Пожалуйста, — сказал я. — Я хотел бы знать.

Мгновение она колебалась, опустив глаза, но потом кивнула.

— Он часто заботился обо мне, когда я была маленькой, а отец был в отъезде, — сказал она. — Он учил меня многим вещам: говорить по-английски, читать на латыни, играть в шахматы. Даже когда я стала старше, он всегда готов был выслушать все, что я хотела сказать, всегда оберегал меня.

— Значит, ты доверяешь ему? — спросил я.

Она смотрела на меня, как на сумасшедшего.

— Я мало кому доверяю больше, — ответила она. — Почему ты спрашиваешь?

— Потому что он англичанин.

— Как и многие люди моего отца, — отрезала она, повысив голос. — И как его собственная мать, ты должен знать это.

Она продолжала требовательно смотреть мне в лицо, но я не отвечал, и в конце концов она отвернулась к открытому окну, глядя во двор на людей и лошадей. Ветерок перебирал ее волосы, блестевшие как золотые нити; ее грудь мерно поднималась и опускалась при каждом вздохе.

— Я вижу, ты снова уезжаешь, — сказала она.

— Мы должны ехать, чтобы догнать армию короля, прежде чем он достигнет Эофервика.

Она отошла от окна, снова повернувшись ко мне лицом.

— Пообещай мне, что сделаешь все возможное, чтобы помочь моему брату и спасти моего отца.

— Это мой долг, миледи.

— Послушай меня, — быстро сказала она. Ее щеки покраснели, но она отважно удерживала мой взгляд, пока я смотрел на нее, ожидая, что она скажет. — Роберт храбр, но он может быть безрассудным. Он хороший всадник, но у него мало опыта сражений. Ему понадобится твоя помощь. Я хочу, чтобы ты лично охранял его от всякого вреда.

Я хотел объяснить ей, что в сумятице битвы, среди врагов, почти невозможно следить за другими. Если ее брат не мог постоять за себя сам, я мало чем мог помочь ему. Но она не захотела бы понять это.

— Я постараюсь миледи.

Она выглядела не очень довольной, но таков был единственный ответ, который я собирался ей дать.

— В Эофервике мой отец просил тебя взять нас под свою защиту, — сказала она. — Теперь я прошу тебя сделать то же самое для Роберта. Я своими глазами видела твое мастерство. И я слышала от отца, как ты сражался при Гастингсе и спас жизнь своего лорда. Я хочу, чтобы ты служил моему брату так же честно и преданно, как служил графу Роберту.

Честно и преданно, с горечью подумал я. После всего случившегося в последние дни, у меня была причина сомневаться в этом.

Беатрис выжидающе смотрела на меня. Это был взгляд ее отца, подумал я: уверенность, с которой она держалась; сила воли, которая восхищала и смущала меня.

— Ты клянешься? — спросила она.

— Что? — Вопрос застал меня врасплох, и мне понадобилось время, чтобы собраться с мыслями. — Мидели, я дал клятву твоему отцу, я поклялся на кресте. Я сделаю все, что смогу.

— Я хочу, чтобы ты дал клятву мне, — возразила она.

Она подошла ближе и протянула руку, стройная, бледная и серьезная. Браслеты на ее запястье сияли в свете свечей.

— В этом нет необходимости, — я попытался протестовать в последний раз.

— Поклянись мне, Танкред Динан.

Я смотрел на нее, пытаясь понять, насколько серьезно она говорит. Но ее взгляд был упорным и уверенным, когда она выпрямилась во весь рост передо мной.

Она протянула руку и я взял ее в свою ладонь. Ее кожа была мягкой и теплой, а тонкие пальцы словно излучали свет. Мое сердце забилось быстрее, я встал перед ней на колено, положив вторую руку себе на грудь.

— Я даю торжественную клятву, что сделаю все возможное, чтобы помочь твоему отцу и привести твоего брата к тебе целым и невредимым.

Я смотрел, ожидая, что она ответит, наши взгляды встретились. Я чувствовал, как быстро кровь бежит по моим венам, пульсирует в висках, которые внезапно покрылись испариной, как жар растет с каждым ударом сердца. Скоро мне пришлось отвернуться, я не мог выдержать взгляд этих глаз, которые становились ко мне все ближе, ближе.

Я медленно поднялся на ноги, коснулся виска, отвел мягкие, как шелк, волосы за ухо. Ее щеки, обычно молочно-белые, пылали огнем, но она не уклонилась от моего прикосновения, не отвела глаз и, хотя приоткрыла рот, не сказала ни слова протеста. Я почувствовал ее теплое дыхание на моем лице, и вдруг моя рука скользнула на затылок, спустилась вниз по шее, вдоль спины, чувствуя все изгибы ее тела, такие новые и незнакомые, и я привлек ее к себе, когда она положила руки мне на пояс, а потом сомкнула их у меня за спиной.

Я наклонился к ней, наконец наши губы соприкоснулись: сначала легко и нерешительно, но поцелуй разжег нас, и, почувствовав, как ее грудь прижимается к моей, я крепко обнял ее за плечи.

Потом она молча оттолкнула меня и покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я не могу.

Она повернулась к гобелену на стене так, что не мог видеть ее лица, только спину, закрытую распущенными волосами и вздрагивающие плечи.

Сердце быстро колотилось в груди, в горле было сухо.

— Беатрис, — сказал я, кладя руку ей на плечо.

Я впервые назвал ее по имени.

Она сбросила мою руку.

— Иди, — сказала она, ее голос срывался, словно в гневе, хотя я не был уверен, сердится ли она.

На меня она не смотрела.

— Миледи.

— Иди, — повторила она с большей силой, и на этот раз я сделал, как она просит, отступив назад, глядя на ее спину и мечтая еще раз посмотреть в ее лицо, но она не обернулась.

Я закрыл за собой дверь, и как только сделал это, сразу решил, что должен увидеть ее снова. После всего, что произошло в Дунхольме и в Эофервике, я снова чувствовал себя живым.