Верный меч

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Ночь опустилась на монастырь. За холмами на западе угасало тусклое свечение, а на востоке уже загорелись звезды.

Около двадцати монахинь парами шли от дормитория к церкви. Некоторые из них несли маленькие фонари, и я мог разглядеть их лица в мягком мерцающем свете. Среди них были женщины всех возрастов: некоторые морщинистые и такие древние, что спотыкались и шаркали ногами на каждом шагу; имя помогали идти совсем юные, чуть старше той девочки, которая встретила нас в доме настоятельницы. Мы подождали, пока все они не пройдут, и тогда та монахиня, которую аббатисса назвала Бургиндой повела нас к дому в дальнем конце сада.

Я заметил, что парни переговариваются и ухмыляются за моей спиной.

— Что такое? — спросил я, хотя догадывался о причине.

Их позабавило, как ловко настоятельница привела меня в замешательство.

Уэйс справа от меня только улыбнулся и покачал головой, хотя мне показалось, что я слышу отчетливое хихиканье Радульфа. В другой раз, возможно, я и сам счел бы это забавным, но сейчас я не мог забыть, где мы находимся. Каждая из монахинь шла с низко опущенной головой, и ни одна не проронила ни слова.

Я бросил им предостерегающий взгляд. После того, что случилось вчерашним вечером, я не хотел давать еще один козырь в руки священника. Но он с Бургиндой шли впереди, а колокол у нас над головами звонил так громко, так что я не боялся, что они нас услышат.

За садом находился еще один длинный дом, окруженный плетеным забором, предполагалось, что таким образом гостиница отделяется от монастыря. Бургинда опустила фонарь на порог, порылась в кожаном мешочке у пояса и достала ключ. Он ярко блеснул в свете ее фонаря, когда она вставила его в замок и аккуратно повернула. Дверь распахнулась без единого скрипа. В зале было темно. Монахиня взяла фонарь и вошла внутрь, мы последовали за ней. Оранжевый свет играл на стенах, озаряя длинный прямоугольный стол, очаг с медным котелком, лестницу в глубине зала.

Когда все вошли внутрь, Гилфорд отозвал меня на шаг в сторону.

— Когда приедет Эдгита, я буду говорить с ней один, — сказал он, понизив голос. — Я не хочу, чтобы ты следил за мной.

— Я дал клятву твоему господину защищать тебя, — ответил я. — Я всего лишь следую его указаниям.

Это было не совсем правдой, и я знал это.

— Я не нуждаюсь в твоей защите, — рявкнул он. — Это Божье место. Кто может причинить мне вред здесь?

Он повернулся ко мне спиной и направился к лестнице. Конечно, он был прав, но я не хотел этого признавать.

— И что мы теперь будем делать? — Сказал я ему вслед. — Сидеть здесь и ждать, пока она не вернется?

— Нам ничего другого не остается.

— Мы могли бы поехать в Винчестер и найти ее там, — предложил Уэйс.

— А что, если она уедет оттуда до нашего прибытия? — спросил капеллан.

Уэйс пожал плечами.

— Значит, мы встретимся с ней на дороге.

Винчестер находился недалеко, до него всего несколько часов езды. В темноте немного дольше, но даже в этом случае, мы доберемся туда к рассвету, если поедем прямо сейчас. Хотя, конечно, лошади уже устали.

— Это не вам решать, — сказал священник.

— Уэйс прав, — возразил я.

— Нет, — кажется, Гилфорд решил, что сможет взглядом пригвоздить меня к полу. — Я не собираюсь с вами спорить. Я говорю, что мы остаемся. Если нам придется прождать леди Эдгиту день или неделю, это не имеет значения.

— Армия короля скоро покинет Лондон, — заметил Эдо. — Если мы задержимся здесь надолго, мы не сможем присоединиться к ней.

— Мне нет дела до армии короля! — Лицо священника побагровело, как вчера вечером. — Мы здесь выполняем задание лорда Гийома. Ничто другое не имеет значения!

В комнате воцарилась тишина. Я заметил, что монахиня все еще с нами, стоит и смотрит, как мы спорим друг с другом. Сколько из сказанного она смогла понять?

Но прежде чем я успел указать Гилфорду на нее, Уэйс спросил:

— А кто такая эта леди Эдгита?

Капеллан закрыл глаза и поднял руки к лицу, его пальцы, словно когти, вонзились в лоб, он что-то забормотал на своем родном языке: вероятно, ругался.

— Раньше она была женой Гарольда Годвинсона, — я решил не ждать, пока он успокоится. — Узурпатора Гарольда.

Уэйс с удивлением уставился на меня, хотя я не был уверен, поражен ли он тем, что я сказал, или тем, что я оказался в курсе дел.

— Это правда? — спросил он капеллана.

— Не имеет значения, кто она, — ответил Гилфорд.

Он смотрел на меня, не скрывая угрозы.

— Правда, — сказал я.

— Уэйс нахмурился, и я понял, что ему на ум пришел тот же вопрос, что и мне.

— Но зачем?

— Это не ваше дело!

Священник закрыл глаза и глубоко вздохнул, кок будто пытаясь успокоиться, потом пробормотал короткую молитву на латыни. Он говорил слишком быстро, но я уловил слова гнев «ira» и прощение «venia».

— Я больше не хочу это обсуждать, — заявил он. — Вы невыносимы, все вы. Я обещаю, что виконт услышит об этом. Он услышит обо всем.

Он покачал головой и поднялся вверх по лестнице.

— Ты знал? — спросил Уэйс, когда капеллан скрылся из виду. — Он сказал тебе?

— Я узнал вчера, — ответил я. — И только после того, как нажал на него.

Это было не совсем верно, подумал я, потому что имя Эдгиты я впервые услышал в Лондоне. Но только вчера я узнал, кто она такая, и вот это было действительно важно.

— Ты знал и не сказал нам, — упрекнул Эдо.

Я почувствовал вспышку раздражения.

— После того бардака, что вы устроили в таверне? — спросил я, убедившись, что Радульф с компанией слышат меня хорошо. — Думаешь, я мог доверять кому-либо из вас?

Эдо заткнулся, остальные насупились.

Уэйс заговорил первым.

— Мы были неправы, — признал он, оглядываясь на Эдо и остальных, как будто ожидая от них поддержки. — Неправильно себя вели. Мы забылись.

— Это было безумие, — мрачно согласился Филипп, Годфруа рядом с ним согласно кивнул.

Но выражение лица Радульфа не изменилось, хотя он перестал ухмыляться.

— Это было больше, чем глупость, — сказал я. — Вы вели себя безрассудно. Но теперь мы здесь, и это главное.

Над головой заскрипели доски, приглушенные шаги звучали в комнате наверху. Наверное, капеллан все никак не может успокоиться, подумал я. Я снова посмотрел на монахиню, наши глаза встретились, и она, быстро повернувшись, опрокинула табурет. Тот с грохотом упал на пол.

— Почему она все еще здесь? — спросил Уэйс, когда монахиня наклонилась, чтобы поднять ее.

— Можешь не беспокоиться, — ответил Радульф. — Она не поняла ни слова из того, что мы сказали.

— Мы этого не знаем, — возразил Уэйс, подходя к женщине. — Настоятельница говорит по-французски очень хорошо. В монастырях они учатся разным языкам.

Монахиня стояла, вызывающе глядя на него, хотя и была головы на полторы короче. Понимала она нас или нет, но сейчас она явно знала, что мы говорим о ней.

— Может быть, нам стоит поговорить в другом месте, — предложил Филипп.

— Пожалуй, — согласился я. — Хотя мы не сказали ничего, что ей и так известно.

Она уже знала, что мы доставили сообщение для леди Эдгиты. И если она жила здесь, то, скорее всего, должна была знать о родстве этой дамы с узурпатором.

— И все же почему она здесь? — спросил Эдо.

— Таков обычай, — сказал я. — В монастыре один из братьев или сестер назначается оставаться с гостями и наблюдать за ними. Она здесь, чтобы заботиться о нас, и ради нашей безопасности.

Уэйс приподнял бровь над здоровым глазом.

— Она? — переспросил он, и ухмылка расползлась по его лицу.

Он повернулся к монахине, которая оставалась стоять на месте и смотрела на нас так бдительно, что даже перестала мигать.

— Во всяком случае, так было принято там, где я вырос, — сказал я, пожимая плечами.

— Что ты имеешь ввиду? — Удивился Радульф. — Откуда ты так много знаешь?

— Оттуда. До того, как стать рыцарем, я воспитывался в монастыре.

Он издал странный звук, что-то среднее между фырканьем и икотой.

— Ты был монахом?

— Только послушников, — резко ответил я, глядя на него. — Меня отдали церкви в семь лет. Я сбежал, когда мне было тринадцать, почти четырнадцать. Я не принимал монашества.

Уэйс отступил от монахини, хотя по-прежнему не сводил с нее глаз.

— Оставь ее в покое, Уэйс, — сказал Эдо, улыбаясь и зевая одновременно. — Что она может сделать? Это просто старая женщина.

Теперь, когда Уйэс не нависал над ней, Бургинда решила заняться огнем. Рядом с очагом стояла почерневшая от сажи корзина, заполненная палками и поленьями, которые она начала устанавливать шалашиком.

Я представил себе обжаренное на огне мясо, и мой живот одобрительно заурчал. Вечерня в скором времени должна была подойти к концу; я надеялся, что монахини не будут затягивать с доставкой еды. Покидая утром таверну, мы купили у трактирщика свежих хлеб и колбасу, но они до сих пор оставались в наших седельных сумках, которые мы вместе с лошадьми оставили на конюшне.

— Спроси ее, когда нам доставят наши вещи, — попросил я Эдо.

Он на мгновение замер, вероятно, вспоминая нужные слова, потом присел рядом с круглой монахиней, которая зажгла от фонаря маленькую ветку и пыталась теперь развести костер. Когда он говорил, она не смотрела на него, полностью занятая очагом, но пробормотала что-то в ответ.

Эдо поднялся.

— Она говорит, их принесут сразу после вечерней службы.

Так что, моему желудку пришлось подождать, но, как выяснилось, совсем недолго, потому что вскоре прибыла настоятельница. Она явилась с четырьмя монахинями, которые, как и обещала Бургинда, принесли наши мешки, а так же хлеб и кувшины воды — это было все, что они могли предложить в этот час. Ну, что ж, праздника в честь нашего прибытия устраивать не стали, но тем не менее, нас приветствовали. Гилфорд присоединился к нам за ужином, но не произнес ни слова, кроме короткой молитвы перед едой. К нему присоединились настоятельница и сестры, которые тихо сидели с нами за длинным столом. Они, вероятно, приняли пищу перед вечерней, и не должны были прикасаться к еде до следующего утра. Я всеми силами старался уклониться от взгляда настоятельницы, но она продолжала спокойно смотреть на меня, и я заметил проблеск тепла в ее глазах.

Наконец они ушли, а Гилфорд поднялся к себе наверх. С нами осталась одна Бургинда, весь вечер старавшаяся держаться незаметно. Она простояла на коленях у очага с закрытыми в молитве глазами, пока мы уничтожали наши собственные припасы, выложив их на середину дубового стола. Я не знал, распространяется ли на гостей запрет на азартные игры, безусловно, принятый среди сестер, но пожилая монахиня не сделала ничего, чтобы остановить нас, так что мы сыграли несколько партий в кости. Потом Эдо достал флейту и насвистел несколько коротких отрывков, пытаясь вспомнить давно забытую мелодию, он спотыкался на одних и тех же нотах, пока мы не уговорили его сыграть что-нибудь старенькое, чтобы можно было хотя бы спеть всем вместе.

В конце концов пламя в очаге стало сокращаться, и я почувствовал ночной холод, сочащийся от стен. Вскоре все начали зевать; первый Годфруа, за ним Радульф отправились наверх, где для всех нас были приготовлены отдельные кельи. Очевидно, монахини часто принимали паломников, и к тому же в большом количестве.

Наконец ушел Филипп, оставив нас с Эдо и Уэйсом втроем. На табурете у огня сидела Бургинда, но теперь ее подбородок покоился на мерно вздымающейся и опускающейся груди, я слышал ее тихий деликатный храп.

— Жена узурпатора, — пробормотал Уэйс. — Зачем Мале отправил ей послание?

— Я тоже пытался это понять, — я старался говорить тихо, чтобы не потревожить спящую монахиню. — Сначала я подумал, что они были любовниками, но Гилфорд чуть не прикончил меня за такие догадки.

Эдо посмотрел на меня с насмешливым восхищением.

— Ты вот прямо так и спросил его, не были ли они любовниками?

— Согласен, не самый мудрый поступок.

— Признаюсь, я бы подумал так же, — сказал Уэйс.

— Одно дело знать, а другое сказать вслух, — заметил Эдо. — Да еще собственному капеллану виконта.

— Но зачем он вообще сделал эту глупость? — Оборвал его Уэйс. — Отправить к черту на кулички шестерых рыцарей, когда Эофервик лежит в осаде, да еще рисковать шкурой своего капеллана?

Я пожал плечами.

— Может быть, сообщение было настолько важно, что он должен был отправить его прямо сейчас?

— У меня только одно предположение, — сказал Уэйс, взглянув на монахиню, а затем на лестницу, словно кто-то мог появиться оттуда внезапно. — Хотя я затрудняюсь его высказать, если есть хоть малейший шанс, что нас услышат.

Я посмотрел через стол в серые глаза Уэйса. Мне пришла в голову та же мысль, но я сразу же отогнал ее, потому что очень не хотел в это верить. Может быть, Мале вовлечен в заговор с участием жены Гарольда?

— Мы ничего не знаем, — сказал я Уэйсу. — У нас нет ни единого доказательства. Только подозрения.

— Знаю, — ответил он. — Потому и помалкиваю.

— О чем? — спросил Эдо.

Я взглянул на Уэйса, размышляя, кто из нас должен произнести эти слова. Он обреченно вздохнул и понизил голос до шепота:

— Мале может оказаться предателем.

Эдо вздрогнул.

— Предателем? — Повторил он слишком громко на мой взгляд.

Я толкнул его локтем и потянул за рукав.

— Есть одно обстоятельство, которое может иметь значение, — сказал я и вдруг запнулся, не зная, стоит ли продолжать.

Но они смотрели на меня выжидающе; если я не расскажу, они будут знать, что я что-то скрываю, а я превыше всего нуждался в их доверии.

— Что это? — спросил Уэйс.

Я попытался припомнить все, что рассказывал мне Гилфорд на корабле.

— Кажется, задолго до вторжения Мале был большим другом Гарольда Годвинсона, — сказал я. — Он получил землю в Англии от старого короля, Эдуарда, и большую часть времени проводил в этой стране. До тех пор, пока король не умер, и Гарольд не украл корону. Тогда он вернулся в Нормандию, чтобы присоединиться к герцогу Гийому.

— Он знал узурпатора? — спросил Уэйс.

— И он действительно наполовину англичанин, а? — Пробормотал Эдо.

— А теперь он отправляет послание вдове Гарольда, — подвел итог Уэйс. — Что все это значит?

— Это может не значить ничего, — сказал я. — Их дружба была прервана, когда Гарольд решил захватить королевство. Какой бы ни была любовь Мале к англичанам, он похоронил ее под Гастингсом.

— Хотя до сих под его дом заполнен английскими слугами, — заметил Эдо. — Есть Гилфорд и Вигод, наверняка найдутся и другие.

Это было верно, и тоже было частью головоломки. Но еще больше меня беспокоил один вопрос: разве мог Гилфорд рассказать мне историю разорванной дружбы, если бы знал, что его господин замыслил предательство? Это не имело смысла.

— Если бы мы знали, что содержит сообщение, то не сомневались бы, — сказал я. — Но священник молчит, как рыба.

— Он должен хранить послание в своей комнате, — предположил Эдо.

— Или в голове, — возразил Уэйс. — Тогда у нас нет никакого способа узнать.

Внезапно я вспомнил о свитке, который Гилфорд выронил у дороги, как резко изменились его манеры, когда я поднял его.

— Нет, — сказал я. — Письмо существует.

— Ты уверен? — спросил Уэйс.

Чем больше я думал, тем сильнее убеждался в своей догадке. Чем еще мог быть тот пергамент?

— Я видел, как он выронил его по дороге сюда.

— Если бы мы могли взглянуть на него, прежде чем оно попадет к этой Эдгите, — сказал Эдо.

— Уверен, он не оставит письмо без присмотра, — ответил Уйэс.

— Но ты узнал бы его, если бы увидел? — спросил Эдо.

— Возможно. — Я представил грубые края свитка и кожаный шнурок, завязанный крепким узелком. В нем не было ничего особенного, никаких отличительных признаков. — А тебе зачем?

— Думаю, он уже спит, как сурок, — сказал Эдо, понизив голос. — Мы должны пробраться в его комнату и найти письмо.

— Ты предлагаешь нам украсть его?

Как бы ни был я зол на Гилфорда, эта мысль наполнила меня отвращением. В конце концов, Мале отдал его под мою защиту. Я дал ему клятву перед лицом Бога, и не мог нарушить ее.

Эдо пожал плечами.

— Что, если мы ошибаемся насчет священника, Мале и всех остальных? — Действительно, если мы поступим так, как он предложил, а наши подозрения окажутся ложными, я стану клятвопреступником. — Нет, должен быть другой способ.

— Знает ли еще кто-нибудь об Эдгите, как думаете? — спросил Уэйс. — Я имею ввиду Годфруа, Радульфа и Филиппа. Вы видели, как они отреагировали на ее имя.

— Я на них не смотрел, — признался я.

— Я тоже, — сказал Эдо.

— Интересно, — продолжал Уэйс. — Если они служат у Мале достаточно долго, возможно, они знают, кто она такая, и что у нее за дела с их лордом. И тогда они могут иметь некоторое представление, что за сообщение мы привезли.

— Может быть, — согласился я. — Но помните, в Лондоне они желали только побыстрее вернуться в Эофервик. Если бы они знали, что поездка в Уилтун так важна, они не ворчали бы.

— И то правда, — сказал Эдо. — Это капеллан напомнил им, какую задачу они должны выполнить в первую очередь.

— И я, — вздохнул я.

— И ты, — добавил он с улыбкой. — Ты и твое чувство долга.

В другой раз я бы рассмеялся, но в тот вечер настроение было совсем паршивое. Фигура у очага пошевелилась, Бургинда фыркнула и покачнулась на табурете; я видел, как задрожали ее веки, как с тяжелым вздохом она пытается открыть глаза.

— Я надеюсь, что скоро все прояснится, — сказал я.