Верный меч

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Небо было по-прежнему тяжелым и мрачным, когда мы начали наше путешествие на север. Я больше не видел Беатрис, и когда в воротах оглянулся на окна галереи, все они были закрыты.

Когда мы уже готовились выехать, Вигод вручил нам широкое полотно, обернутое и закрепленное на конце длинной палки. Оно казалось черным, но, развернув его, я увидел так же желтые полосы, украшенные золотистой отделкой.

— Знамя лорда Гийома, — сказал управляющий. — Возьмите его. Сражайтесь под ним. Благополучно вернитесь с ним домой.

— Спасибо, — ответил я. — Когда увидишь Гилфорда, скажи ему, что мы сожалеем.

— О чем?

— Просто скажи ему, — попросил я. — Он поймет.

С этими словами я пустил коня рысью, и мы начали подниматься на холм Бишопсгейт, оставив дом Мале за спиной. Мы миновали место, где на меня напали в ту ночь, и церковь Святого Эдмунда, где я видел того человека, которого принял за капеллана. Казалось, все это было так давно, хотя прошло чуть больше недели; воспоминания уплывали в туман памяти, словно сон. Но все же это случилось со мной, напомнил я себе, в этом самом городе.

У нас ушло четыре полных дня на то, чтобы догнать королевскую армию, за это время мы успели преодолеть не меньше ста миль. В каждом городе по дороге мы слышали рассказы о восстаниях в графствах, сожженных усадьбах, возмущении крестьян против своих нормандских господ. Новости о северном восстании теперь стали привычными, повсюду англичане становились беспокойными, их уверенность возрастала, потому что они каждый день слышали об успехах своих сородичей под стенами Эофервика.

Солнце коснулось деревьев на горизонте, когда мы наконец поднялись на гребень хребта к северу от Стэнфорда и посмотрели вниз на расстилавшееся в долине море палаток. Их были сотни, и, хотя они стояли на открытом месте, не так как в ночь перед Гастингсом, я с тех самых пор не видел столько людей в одном месте.

Поистине это было впечатляющее зрелище. Множество знамен развевалось и трепетало в потоках ветра над палаточным городом. На некоторых были вышиты животные или фантастические звери — я разглядел десятки разноцветных орлов, кабанов, волков и драконов — в то время, как другие были просто разделены на полосы с цветами своих владельцев. И в центре лагеря над большим павильоном, который являлся личной палаткой короля, выше всех реяло самое большое знамя: сверкающий золотом лев Нормандии на алом поле.

Я не мог судить, сколько человек здесь собралось, хотя, конечно, после нашего отбытия в Уилтун их число увеличилось. Лорда Роберта в Нортумбрию сопровождало две тысячи человек, но мне казалось, что теперь король собрал больше людей. Естественно, не все здесь присутствующие были воинами, каждого из лордов сопровождали различные слуги и ремесленники: люди, чтобы готовить еду и питье, ухаживать за лошадьми, чинить оружие и упряжь. Здесь были кузнецы, работающие на открытом воздухе около огня и наковальни — оружейники, понял я, занимающиеся ремонтом кольчуг. И тем не менее, это была значительная армия. Я надеялся, что ее будет достаточно.

Я подал знак Эдо, который в дороге нес наше знамя, и он передал его мне, а я отдал ему поводья моего боевого коня. Я бережно развернул ткань, затем, держа древко в правой руке, пришпорил свою усталую лошадь и галопом помчался вдоль хребта под развевающимся знаменем. Черные и золотые полосы гордо летели по ветру, вспыхивая искрами в лучах низкого солнца. Я махнул рукой своим людям и направился вниз по каменистой тропе, которая вела в сторону лагеря.

При нашем приближении люди поднимали головы от своих костров, некоторые даже выкрикивали приветствия, но большинство просто не замечало нас. Действительно, у них были для этого причины, поскольку мы могли оказаться кем угодно: разведчиками, посланными изучить окрестности, или новым отрядом воинов, отправленных в королевскую армию местными лордами. Но я надеялся, что вид черного с золотом знамени заставит их вспомнить о человеке, от имени которого была собрана эта армия.

Мы пробирались между палатками, телегами, распряженными лошадьми, по тропинкам, проложенным сотнями ног. За каждой палаткой была вырыта в земле яма, из которой поднималось зловоние дерьма. Да уж, война пахнет не розами.

— Ищите сына виконта, — сказал я остальным. — Он должен быть здесь.

Мы ехали мимо мужчин, несущих связки копий, другие катили бочки с элем, может быть, или с соленым мясом. В тени одинокого дуба рыцари упражнялись в дубинками и щитами, а несколько человек и с мечами, их лезвия сверкали на солнце. Впереди через лагерь тек небольшой ручей, и здесь люди набирали воду в котелки и кувшины, либо поили животных.

В конце концов мы увидели знамя, которое долго искали: копия того, под которым ехали сами. Оно развивалось в вышине недалеко от палатки короля, это являлось неоспоримым признаком того, что Роберт Мале был в почете у государя.

Самого короля видно не было; закрылки палатки были опущены, а перед входом стояли два стражника, охранявших доступ внутрь. Без сомнений, это означало, что король Гийом держит совет с тем или иным из своих баронов. Я никогда не общался с ним лично, хотя часто видел издалека: при дворе в Вестминстере на день Пятидесятницы в прошлом году и, конечно, на поле при Гастингсе.

Мы направились к черно-золотому стягу, под которым вокруг костра было разбито шесть палаток. Роберт действительно был там со своими людьми, которых на первый взгляд казалось не больше двадцати, включая слугу: того тощего парня, который был с ним в день нашей первой встречи.

Роберт издали заметил наше приближение и встал, чтобы приветствовать нас, когда мы спешились. Я отметил про себя, что он снова был во всем черном: я надеялся, что его любовь к внешним эффектам не повлияет на его способность сражаться с мечом в руке, для чего мы собственно, здесь и собрались.

— Ваши дела в Уилтуне закончились благополучно? — спросил он меня, после того, как мы обнялись.

— Удовлетворительно, милорд, — ответил я.

На мгновение мне показалось, что он собирается задать новый вопрос, но он этого не сделал. Что он знал, спросил себя я, о деле Эдгиты и теле Гарольда?

Он представил нас своим людям, и в частности, дородному широкоплечему детине, которого он назвал Анскульфом. Тот был командиром личной охраны Роберта и оказался человеком немногословным, поскольку при виде нас издал только бессвязное бурчание. От него несло свежим навозом, и я заметил, что он безвозвратно утратил два пальца на левой руке и кусок правого уха. Но выглядел он опытным воякой: я узнал в нем определенный вид уверенности, который приходит только, когда человек преодолевает много трудностей, много сражений и выдерживает все, что судьба обрушивает на его голову.

Мы оставили наших лошадей на попечение людей Роберта и начали забивать в землю толстые колья для палатки. Здесь было достаточно травы для лошадей, но я не забыл убедиться, что боевым коням не забыли дать овса, и они уже удовлетворенно жуют его.

Когда мы вернулись, люди Роберта уже жарили на костре что-то похожее на оленью ногу. Кусок мяса был большой, а огонь еще маленький, но вскоре подошел слуга с охапкой хвороста и подбросил его в костер, так что вскоре я уже почувствовал его тепло.

— Есть ли новости из Эофервика? — спросил я Роберта.

— Не много, — ответил он мрачно. — Насколько мы знаем, замок еще держится, но мятежники продолжают штурмовать ворота.

— Известно число противника? — Вмешался Уэйс.

Роберт вздохнул.

— Четыре-пять тысяч. Может, даже больше. Никто наверняка не знает. Мы слышали, что с каждым днем к ним присоединяется все больше и больше народу. Люди со всего севера: англичане, шотландцы, даже датчане.

— Датчане? — Повторил я. Я вспомнил, что говорил мне Мале о вторжении, которого он ожидал летом. Неужели они уже приплыли, а мы не знали об этом? — Вы имеете ввиду короля Свена?

— Не его, — сказал Роберт. — Не все, по крайней мере. Это просто авантюристы, наемники, хотя их довольно много. Мы слышали, что под знамена Эдгара пришло около полудюжины кораблей, некоторые из таких далекий мест, как Оркнеи и Халтланд.

Все датчане были грозными противниками, откуда бы они не явились. И даже шесть кораблей могло означать от двухсот до трехсот человек.

— С ним объединились все северные лорды, — продолжал Роберт. — Госпатрик из Беббанбурха, его двоюродный брат Вальтеоф Сигурдссон и многие другие. Старые семейства встали под знамена Эдгара и провозгласили его королем.

Еще один узурпатор на нашу голову, подумал я. Глядя на Роберта, я заметил тревогу в его глазах. Он думал о своем отце и о том, сможем ли мы спасти его. Но я беспокоился и потому, что знал, насколько хорошо защищен Эофервик своими высокими стенами, и как легко осуществлять с ним связь как по суше, так и по морю. Даже, осадив город с одной стороны реки, мы не сможем осуществить надежную блокаду. И потому единственным способом сокрушить английскую армию и вызволить Мале было заставить противника выйти на битву с нами: армия Гийома против армии Эдгара, пока в живых не останется кто-то один.

Я опасался, что от этого сражения будут зависеть не только наши судьбы, но и будущее всей Англии.

В течении следующих нескольких дней мы продвигались очень медленно, по крайней мере так считали те, кто ехал в авангарде, потому что через каждые несколько часов приходилось останавливаться и ждать, когда подтянется обоз. Тем не менее, дорога была легкой, так что ежедневно мы проходили миль пятнадцать.

С каждым переходом к нам присоединялось все больше и больше вассалов короля, и каждый из них приводил своих людей: не только рыцарей, но и копейщиков и лучников. Они приходили небольшими отрядами — чаще по пять, десять человек, но иногда и по пятьдесят — и им были рады. Армия медленно росла, и я обнаружил, что мои опасения идут на убыль, а уверенность возвращается. Хотя не полностью, потому что большинство из этих новичков являлись прямо от пиршественного стола или с охоты, не подготовившись толком к походу в суровых условиях зимней кампании. Но по мере приближения к Эофервику все свободное время мы тратили на обучение, и каждый вечер среди холмов раздавался звон стали.

Земля постепенно стряхивала с себя зимнее оцепенение, и дни становились заметно теплее. Ветер уже не казался таким ледяным, а когда мы поднимались по утрам, почва уже не была такой промороженной; все это помогало нам поднять настроение на марше. Даже в нашем небольшом отряде я уже свободно разговаривал с Филиппом и Годфруа, ссора в Уилтуне почти забылась, напряжение исчезло. Один Радульф держался особняком, но, покрайне мере, не так враждебно, так что я был доволен. По правде говоря, впервые за долгое время я чувствовал себя почти счастливым. Я был рад вернуться от подозрений в заговорах, от нарушенных клятв к простой и привычной жизни солдата. Хорошо было находиться не среди святош обоего пола в рясах, а рядом с братьями по оружию, людьми меча. Такой стала моя жизнь в тринадцать лет, и такой она оставалась до сих пор. Милорд мог быть уже мертв, но я пока был жив, и до тех пор знал, что моя цель состоит в том, чтобы сражаться.

Новости были все те же, и за четыре дня мы узнали не многим больше того, что сообщил нам Роберт; но на пятый день после нашего вступления в армию король послал разведчиков проверить обстановку. В тот же вечер они вернулись с известием, что Мале еще держится, потому что они видели черно-желтое знамя, развевающееся над башней замка. Но это было не большим облегчением, потому что число мятежников росло, говорили, что к ним присоединилось около пятисот ополченцев из Линколиашира. Но даже если этот слух был верным, они оказались единственными англичанами к югу от Хамбре, кто взялся за оружие. Остальные отказывались выступать ни за одну из сторон. С одной стороны они не были готовы воевать против родичей, а с другой опасались бросить вызов законно коронованному и богоизбранному королю. Я подозревал, что больше всего они боятся возмездия, если выберут не ту сторону, и надеются отсидеться в своем уголке вместе с тараканами. По крайней мере, Эдгар потерял потенциальных воинов, и это уже было хорошо.

Конечно, у противника были собственные разведчики, и мы часто замечали темные силуэты всадников, наблюдающих за нами с дальних холмов; но они быстро скрывались в лесу, как только мы отправляли партию охотников, чтобы перехватить их. Этлинг знал, что мы приближаемся.

Был поздний вечер шестого дня, когда из головы колонны пришел приказ остановиться и разбить лагерь. Я не узнавал здешние места, хотя это была та самая дорога, которой мы шли два месяца назад на Дунхольм, и я знал, что мы находимся не далеко от Эофервика, думаю, не больше дня пути.

На закате дня король призвал ближайших дворян к себе в палатку, без сомнения, чтобы обсудить с ними, как лучше напасть на город. Робет, как сын виконта, был среди них; он взял собой Анскульфа и еще двоих. Пока их не было, мы сидели перед палаткой, занимаясь заточкой мечей и проверкой кольчуг. Некоторые ели, многие пили. Все знали, что боевые действия начнутся в ближайшее время — завтра, послезавтра или через день — поэтому старались наслаждаться оставшимся нам временем, как могли. Люди Роберта рассказывали о сражениях, в которых участвовали, об убитых врагах, мы с Эдо и Уэйсом в свою очередь поделились байками о Майене и Варавиле.

Солнце уже село, и костры со всех сторон ярко горели в темноте. На нас опустилось молчание, можно было услышать только скрежет стали о камень и потрескивание пламени, когда Эдо достал флейту и начал играть.

Его пальцы легко двигались вдоль трубки, и мелодия поднималась от тихой ноты до громкой трели и обратно, сначала медленно, почти скорбно, прежде чем рассыпаться бешеным каскадом звуков, напоминающих звон клинков в бою, так мне казалось. А потом так же внезапно ритм замедлялся, мелодия стихала, чтобы замереть в прощальном печальном звуке, который Эдо выдувал на последнем дыхании, пока все не замолкло опять.

— Где ты этому научился? — спросил я.

Хотя он отнял флейту ото рта, казалось, последняя трель все еще дрожит в воздухе.

— Я познакомился с ним, когда был еще мальчиком, — сказал Эдо. — Он был странствующим поэтом, и приехал к нам играть на праздник Пасхи. Я ему всегда нравился, он даже дал мне одну из своих свирелей, чтобы попрактиковаться. Каждый год он возвращался и учил меня новой песне, пока мне не стукнуло двенадцать и я не поступить на службу к лорду Роберту. Он уже тогда был стар, думаю, сейчас он уже умер. Это одна из его песен.

Откуда-то из-за холмов ветер принес звуки арфы, кто-то последовал примеру Эдо. Несколько пьяных голосов, иногда прерываемых смехом, нестройно подпевали бодрому бренчанию.

— Мы должны были напасть на них сегодня, — прорычал один из рыцарей Роберта по имени Урс. Он был плотным и коренастым, с плоским носом и широкими ноздрями, придававшими его внешности выражение кровожадности. — Почему мы торчим здесь?

— Ты хотел бы напасть на них после дневного перехода, не отдохнув как следует? — спросил Уэйс, потирая больной глаз.

— Мы должны воспользоваться преимуществом внезапности. Если атакуем их сейчас, сможем ворваться в город, прежде чем они очухаются. Чем дольше мы ждем, тем лучше враг укрепляет оборону.

Я видел, что он еще молод, и как все сопляки одержим жаждой крови ради радости убийства.

— Хотите напасть на город сейчас?

— Нет, — мне надоело его слушать. — Тебе еще многому придется научиться.

Он поднялся с горящей от гнева и эля рожей и ткнул в мою сторону пальцем.

— Ты посмел оскорбить меня?

— Садись, Урс, — сказал один из его товарищей.

— Нет, — рявкнул Урс и шагнул вперед, едва не зацепившись ногой о собственный щит, который лежал перед ним. Не знаю, сколько он выпил, но для него это было слишком много. — А кто вы такие вообще? Вы только полюбуйтесь: они явились ниоткуда и думают, что могут указывать нам, что делать и как думать. Мы их не знаем, а нам придется сражаться рядом с ними!

— Это правда, — сказал я, даже не пытаясь подтянуть под себя ноги.

Между нами горел костер, и у него были большие шансы свалиться в него, когда он попытается наброситься на меня.

— Танкред прав, — сказал Уэйс. — Нет смысла переть в атаку прямо сейчас. Лучше подождать, выслать разведчиков и обнаружить слабые места у противника.

— Король-то у нас не дурак, — добавил я. — Если бы он думал, что разумно атаковать прямо сейчас, он бы так и сделал. Но он этого не делает, и поэтому мы сидим тут на своих задницах и ждем. Но, если ты с ним не согласен, конечно, можешь сообщить ему об этом лично.

Урс посмотрел на меня, потом на Уэйса, нахмурился и сел на место. Возможно, он усмотрел логику в моих доводах, хотя я сомневался. Более вероятно, он решил, что с нами двумя ему не справиться.

— Кроме того, — сказал я, — с каждым днем к нам присоединяется все больше людей. К завтрашнему дню мы можем получить еще двести мечей.

— Как и наши враги, — заметил Эдо.

Я посмотрел на него, похоже, он не собирался мне помогать. Но в этот момент я увидел возвращающегося Роберта, а с ним Анскульфа и двух рыцарей, которые сопровождали их. Все они имели торжественный вид, и я понял, что это значит. Решение было принято, и обещание битвы стало реальным. Мне хорошо было знакомо это чувство. Не имело значения, сколько кампаний я прошел, скольких человек убил, потому что страх оставался прежним: страх, что этот бой может оказаться последним.

— Мы атакуем завтра, до рассвета, — сказал Роберт. — Отдыхайте, собирайтесь с силами. Они понадобятся вам в битве. Мы выходим, когда луна поднимется в зенит.

Среди мужчин поднялся ропот. Я взглянул на запад, где последние проблески света еще сочились сквозь деревья, и с облегчением увидел, что луна еще не взошла, у нас оставалось несколько часов, чтобы поспать и подготовиться. По спине пробежал холодок. Это случится, и оно случится сегодня.

— Танкред, — сказал Роберт.

— Да, милорд? — Ответил я.

— Пойдем со мной.

Я посмотрел на остальных, не понимая, что означает это приглашение, но потом поднялся на ноги и поправил ножны на бедре. Роберт шел от огня и палаток в сторону лошадей, и я последовал за ним. Его рот был сжат, он молчал, так что я не пытался заговорить с ним. Он оседлал своего коня, я сделал то же самое, и мы выехали. Померк последний свет, тишину лагеря изредка нарушало ржание лошадей или взрывы смеха у костров. Возможно, новости о скором выступлении еще не распространились.

Наконец лагерь остался позади, мы направились через поле на северо-восток к небольшой рощице на вершине холма. Казалось, вокруг нет ни души. Мое дыхание облачком пара поднималось изо рта. Хотя дни становились все теплее, ночи были холодны почти по-зимнему.

Поднявшись на вершину холма, мы спешились. Ветви над головой образовали крышу, закрывая звезды и серп молодого месяца. Я посмотрел в ту сторону, откуда мы приехали на точки костров, выстроившихся рядами поперек склона. Люди сидели не у всех костров; по периметру лагеря разводили ложные огни, чтобы обмануть вражеских разведчиков и скрыть истинную численность нашей армии. Пусть Эдгар думает, что нас намного больше.

— Зачем вы привезли меня сюда, милорд? — спросил я наконец.

— Посмотри, — сказал он, указывая вдаль.

За деревьями открывалась широкая равнина, в нескольких милях впереди рассеченная широкой черной линией. Это была река — Уз, другой быть не могло — а на ее берегах укоренился город, окруженный стенами и частоколом, посередине которого возвышался курган в башней замка на вершине; все было погружено в тень.

— Эофервик, — сказал Роберт, — где сейчас мой отец. Через несколько часов мы тоже будем там.

— Да, милорд, — ответил я, не зная, что именно он ожидает от меня услышать.

Конечно, он заставил меня проделать весь этот путь не для того, чтобы полюбоваться ночным городом.

— Я хочу кое о чем попросить тебя, Танкред.

Его тон и слова снова напомнили мне то утро, когда вызвав меня в замок, Мале впервые заговорил о задаче, которую собирается поручить мне. Я взглянул на Роберта и увидел те же тяжелые брови, тот же крупный нос и угловатый подбородок. Он был настоящим сыном своего отца.

— Что именно? — спросил я.

Глаза Роберта были устремлены на далекий город.

— Наши разведчики вернулись несколько часов назад с новыми сведениями о мятежниках. Оказалось, что в то время, пока многие из них находятся в городе, остальные разбили лагерь около северных ворот. Через несколько часов король Гийом направит тысячу человек вверх по реке до следующего поворота. Они подойдут к Эофервику с севера и атакуют лагерь до рассвета, надеясь выманить остальных нортумбрийцев из города. В то же время оставшаяся часть нашей армии во главе с королем атакуют с этого направления, захватят западную четверть города до самого моста и зайдут врагу в тыл.

— И каким образом король собирается войти в Эофервик? — спросил я.

Насколько я знал, у нас не было осадных орудий, и, хотя мы могли попытаться прорваться через ворота без них, это означало потерю многих бойцов, а нас было не так много, чтобы разбрасываться людьми.

— Вот почему я привел тебя сюда, — сказал Роберт. Он глубоко вздохнул. — Чтобы мы вошли в город, кто-то должен открыть для нас ворота. Так как вся кампания начата ради моего отца, выбор пал на меня. Я должен найти людей и сделать это.

Он смотрел на меня, приподняв бровь, и я понял, что он имеет ввиду.

— Вы хотите, чтобы это сделал я.

— Ты и твои товарищи. Король попросил, чтобы небольшая группа людей, не больше полудюжины, сегодня ночью вошла в город по берегу реки, незаметно пробралась по улицам к воротам и открыла их.

Это было смертельно опасно, я не сомневался. Достаточно было одному человеку заметить нас и поднять крик, и все мы стали бы покойниками: зайдя в город, мы уже не смогли бы выбраться обратно. И единственной причиной, почему Роберт просил нас, было то, что он не хочет рисковать ни одним из собственных рыцарей.

Внезапный гнев охватил меня. Он не был моим сеньором, я не должен был выполнять его приказы. И, хотя я готов был ехать с ним в бой и помогать ему, как и обещал Беатрис, я не собирался по-дурацки рисковать жизнью ради человека, которого едва знал.

Я отвернулся к своей лошади.

— Поищите кого-нибудь еще, милорд.

— Ты знаешь город, — произнес он за моей спиной. — А мои люди не знают. Иначе я не стал бы просить тебя. — Вместо ответа я забрался в седло и взял поводья. — Ты будешь хорошо вознагражден, — сказал он. — Я могу дать тебе серебро, золото, все, что ты хочешь.

Я уже собирался ударить коня пятками и ехать в лагерь, но остановился.

— А как насчет земли? — спросил я.

За все годы службы его тезке, Роберту де Коммину, он не смог дать мне только одну вещь. Собственную усадьбу, где я мог бы построить дом с залом и воротами, и слуг, которые служили бы мне, как я ему. С того самого дня, как он отдал под мое командование один из своих отрядов, земля была тем, о чем я мечтал больше всего на свете. Быть сеньором в своем собственном уделе.

— Если ты хочешь землю, ты и твои товарищи получат ее.

Мгновение я смотрел на него, пытаясь понять, говорит ли он всерьез, но он смотрел на меня, не отводя глаз.

— Вы даете свое слово? — спросил я.

— Даю тебе слово.

— Сначала я должен спросить моих людей.

— Конечно, — ответил он.

Он сел на коня, и мы в молчании поехали в лагерь. По правде говоря, я был несколько разочарован, так как до меня дошло, как легко меня купили. Не то, чтобы я должен был попросить больше, но мне не нравилось, что я согласился вообще. У такой могущественной семьи, как Мале, земли было, что хлеба: они имели ее в таком избытке, что могли раздавать свободно.

Но он сделал свое предложение, и я не мог отрицать, что за это стоит рискнуть шкурой. И все, что от нас требовалось, надо было сделать этой ночью.