Вид тишины

1

Мэгги

Наверное, каждый, кто когда-либо жил в большом городе, хотя бы раз видел, как кто-то идёт по улице, рыдая навзрыд.

Я видела их часто — этих несчастных незнакомцев — когда смотрела в окно автобуса, на котором ездила на работу. Всегда задавалась вопросом: что же с ними случилось, раз они плачут прямо посреди улицы, с горем и усталостью, написанными на лицах? Мне хотелось спросить, что пошло не так, потому что я им сочувствовала… но по-настоящему поняла их только тогда, когда сама шла по улице в слезах.

Мне нужно было успеть привести себя в порядок до того, как я дойду до автобусной остановки — иначе он может заметить.

Тот мужчина, которого я видела каждый день. О котором слишком часто думала.

Он был незнакомцем, я не знала о нём ничего, кроме одного: он всегда смотрел на меня. И я не хотела, чтобы он увидел, как я реву из-за того, что начальница довела меня до слёз. Но именно так всё и было.

Обычно я могла терпеть грубость миссис Рейнольдс, пропуская мимо ушей её язвительные слова, но сегодня было иначе. Сегодня они задели меня.

Я зарабатывала уборкой домов — работа не из худших, и большинство клиентов мне нравились. Но только не она. Миссис Рейнольдс, казалось, имела всё: успешного мужа, троих здоровых детей и огромный дом на Шрусбери-роуд — в одном из самых дорогих районов Дублина.

И всё же ей, видимо, было жизненно необходимо усложнять жизнь женщине, которая поддерживала её дом в идеальной чистоте.

Этой женщиной была я — Мэгги Лидон, тридцати одного года, живущая одна в крошечной квартире-студии и совершенно не подходящая для глянцевых страниц, где постоянно мелькало лицо Сары Рейнольдс.

Я была никем. Тихой, неприметной женщиной, которая просто старалась выжить и не жаловалась на жизнь. Но для миссис Рейнольдс это не имело значения.

Так было не всегда. В первые недели она вела себя сдержанно, даже вежливо. Потом маска спала, и начались мелкие уколы. Формально — ничего личного: всё «по работе». Но ни один из моих других клиентов никогда не жаловался так, как она, и я быстро поняла, что дело не во мне.

Кто бы не занимался уборкой её дома, миссис Рейнольдс находила к чему придраться. Наверное, потому что… ей это просто нравилось.

Она придумывала поводы для критики — вроде пыли, которой не существовало, или того, что кончики туалетной бумаги я складывала недостаточно остро. Её раздражало даже, если я вернула диван на место, сдвинув его на миллиметр не так.

Со временем я научилась считать её придирки частью работы. Миссис Рейнольдс просто любила жаловаться, и я была уверена, что таким образом она получает какое-то странное облегчение. Я терпела. Потому что не всем везёт с начальством. К тому же видеть её мне приходилось только раз в неделю.

Раньше я работала в агентстве, но несколько лет назад ушла на фриланс. Это имело свои плюсы — я сама составляла расписание и не вкалывала за копейки, но теперь мне нужно было держаться за клиентов. Больше не было агентства, которое подыщет новую работу, если кто-то откажется от моих услуг.

А из всех клиентов миссис Рейнольдс была самой трудной. Обычно я умела сохранять спокойствие и выносить её придирки с каменным лицом. Но сегодняшний день был не таким. Сегодня я просто не выдержала.

Я стояла на коленях и чистила духовку, когда услышала, как она вернулась домой с детьми. У неё были десятилетние близнецы — Тайг и Бен, и семилетняя дочь по имени Марла. Я редко общалась с детьми — они, впрочем, и сами меня обычно не замечали, что меня вполне устраивало. Но сегодня я не постелила на пол достаточно бумажных полотенец, чтобы впитать коричневую жидкость, стекавшую из духовки во время чистки. Я не ожидала, что кто-то зайдёт на кухню, но один из близнецов появился и наступил прямо в эту жижу.

Да, мерзкое выражение, но как ещё это назвать?

Мальчик был в спортивной форме — после школы у него была тренировка, и на носке его белого регбийного бутса осталось коричневое пятно.

— Фу! Что это? — спросил он, с отвращением поднимая ногу, чтобы рассмотреть её.

— О, Боже. Мне так жаль, — сказала я и поморщилась, услышав цокот каблуков миссис Рейнольдс, направлявшейся на кухню.

— Мэгги, — перебила она, входя. — Что ты сделала с новыми бутсами Тайга?

Я поспешно схватила кухонное полотенце и начала вытирать пол. — Прошу прощения. Я не заметила, как мальчик зашёл. Если он снимет обувь, я могу бросить её в стиральную машину — будет как новая.

Миссис Рейнольдс поджала губы, её ухоженное лицо омрачилось гримасой. Ухоженность, впрочем, была результатом частых визитов в косметическую клинику, хотя всё выглядело настолько естественно, что не сразу догадаешься, что её молодое сияние не от природы.

— Нет, только не стиральная машина. Она их испортит. Тебе придётся отмывать вручную. Тайг, сними ботинки и отдай их Мэгги. Мэгги, пожалуйста, извинись перед моим сыном за то, что испортила его обувь этой грязной жижей, что ты оставила на полу. Я думала, что плачу тебе за то, чтобы дом был чистым, а не наоборот.

Я уставилась на неё, медленно приподняв брови. — Я сейчас как раз чищу духовку. Планировала вымыть пол, когда закончу. Не думаю, что оставила бы всё в таком виде.

— Не верю, что ты пытаешься оправдаться, — фыркнула миссис Рейнольдс. — Хорошо ещё, что Тайг не поскользнулся и не разбил себе голову в этом жире. Стоит ли мне вычесть это из твоей платы? А теперь немедленно извинись перед ним.

У меня внутри всё перевернулось, и вдруг поднялась волна упрямства. Она пыталась унизить меня, да ещё при сыне. И хотя я стояла на коленях, унижаться я не собиралась. Гордости во мне ещё хватало, чтобы держать голову высоко, даже в таком положении.

— Я уже извинилась перед Тайгом, до того как вы вошли, — сказала я сквозь стиснутые зубы.

— Извинись ещё раз.

Во мне вспыхнуло новое упрямство. — Нет. Вы слишком всё раздуваете.

У неё дёрнулся уголок глаза. — Прошу прощения?

— Мам, всё в порядке, — вмешался Тайг, почувствовав напряжение, но она тут же его оборвала:

— Сними обувь и сходи за другой парой из шкафа.

— Хорошо, — вздохнул мальчик, снимая бутсы и уходя.

Миссис Рейнольдс снова повернулась ко мне, сузив глаза. Я заметила во взгляде злобную искру, когда она скрестила руки.

— Ты ведь понимаешь, что я могу уволить тебя во всех домах, которые ты убираешь в этом районе, всего несколькими звонками?

Её слова больно задели — в животе закололо от страха. Я не сомневалась, что она способна исполнить угрозу. Это была одна из причин, почему я всё ещё у неё работала: страх попасть в чёрный список, если уйду. Уборка домов — мой единственный источник дохода, а миссис Рейнольдс имела влияние. Как я уже говорила, я больше не работала через агентство, и мне нужно было держать клиентов довольными. Так что, хотя я и терпеть её не могла, приходилось выносить этот бред. Разозлить её — значит остаться без работы. Тем более, что образования у меня немного, а опыт только в уборке. Не лучший кандидат для найма, будем честны. И на минималку я не могла вернуться — ею я не покрыла бы даже аренду.

— Послушайте, — сдалась я, — если вы хотите, чтобы я извинилась перед Тайгом ещё раз, я это сделаю.

Я увидела торжество в её глазах. Она поставила меня на место — именно туда, где ей и хотелось меня видеть. Чувство тошноты смешалось с желанием заплакать. Вот тебе и гордость — теперь она была как эта жижа, размазана по плитке.

Интересно, каково это — быть настолько богатой и влиятельной, что никто не смеет тебе перечить? Это точно не про меня. Я не просто стояла у самого низа лестницы — я была на два шага ниже. И у меня не хватало ни жесткости, ни амбиций, чтобы подняться.

Миссис Рейнольдс распрямила руки и отошла от кухонного острова.

— Не нужно. Просто закончи с духовкой и можешь идти. Я не плачу за сверхурочные. Ах да, и не забудь почистить бутсы Тайга.

С этими словами она ушла, а я словно сдулась. В тот момент я чувствовала себя самым ничтожным человеком на свете. Мне хватило сил только на то, чтобы закончить чистку духовки, вымыть пол и оттереть бутсы. Но когда я наконец вышла из дома и пошла по тёмной улице, освещённой редкими фонарями, к автобусной остановке — слёзы прорвались. Я больше не могла их сдерживать.

Так я стала ещё одним человеком, который плачет, идя по улице.

Я чувствовала себя невидимой. Неважной. Слёзы текли скорее от злости и отчаяния, чем от настоящей грусти. Я застряла в безвыходной ситуации с миссис Рейнольдс, в ловушке её работы. Она умела заставить меня чувствовать себя ничтожной — бесполезным человеком, который едва ли достоин чистить ей обувь.

Часть меня жалела, что я не высказала ей всё, что о ней думаю. Хотелось сказать, куда она может засунуть свою работу.

Но нет. Момент благородного бунта — не для меня.

Я не могла себе этого позволить.

Я достала из сумки платочки и промокнула слёзы. С покрасневшими глазами ничего уже не поделаешь, но я надеялась, что никто не заметит.

Особенно, что он не заметит.

В отличие от миссис Рейнольдс, рядом с ним я никогда не чувствовала себя невидимой.

Мой незнакомец из автобуса. Мы ни разу не разговаривали, но однажды я поймала его взгляд, и с тех пор всегда чувствовала его присутствие. Он был ярким пятном моей жизни. Когда миссис Рейнольдс была особенно придирчива, мысль о том, что я увижу его, помогала мне продержаться. Думаю, он примерно моего возраста — около тридцати с небольшим, и, должно быть, жил где-то неподалёку, потому что мы выходили на одной остановке.

Да, я знаю, вы подумаете: «А вдруг он маньяк?» Но я не чувствовала от него такой опасности. У меня, к сожалению, был опыт общения с плохими людьми — спасибо маме и тому хаосу, что она устроила в моём детстве.

Мужчина из автобуса не мог быть похожим ни на маму, ни на цепочку её бойфрендов, что жили с нами. У него было интересное лицо — лицо путешественника во времени, как я называла его про себя. Такое, что видишь на старых чёрно-белых фотографиях начала прошлого века. Лицо солдата Первой мировой войны. Или прапрадеда, работавшего на давно закрытой фабрике, которая производила вещи, больше никому не нужные.

Он напоминал мне молодого Ричарда Бёртона — ещё до того, как учитель актёрского мастерства вытащил его из бедности, дал ему сценическое имя и превратил в звезду.

Мы с соседкой сверху, Шивон, смотрели документальный фильм о Бёртоне пару месяцев назад, и с тех пор я не могла забыть, как сильно он напоминал мне мужчину из автобуса. Хотя тот был крупнее и выше. Даже немного пугающе крупный — настолько, что рядом с ним почти никто не садился, если только автобус не был забит до отказа.

Мы ездили одним маршрутом утром — на работу — и вечером обратно. Он всегда был одет просто: чёрные брюки, чёрная рубашка, серая куртка. Одежда дешёвая, поношенная. Похоже, работа у него была тоже не из блестящих. Вечером он выглядел измотанным — так же, как и я.

Кажется, он тоже был из тех, кто тихо выживает, цепляясь за жизнь.

Может, именно поэтому он посмотрел на меня в тот первый день — почувствовал родство душ. В его взгляде было что-то пристальное, почти пронзительное, и меня беспокоило только одно — что я так и не решалась нарушить стену молчания и спросить: Кто ты?

Почему он всегда смотрел на меня? Думал ли он, что мы похожи?

Когда я подошла к остановке, там уже стояло много людей. Я заметила его за двумя пожилыми мужчинами, оживлённо беседующими в ожидании автобуса. Один держал под мышкой газету, другой был в пыльной, испачканной одежде — рабочий со стройки. Его взгляд был устремлён вдаль, туда, где вяло тянулся поток машин в вечерний час пик. Я снова отметила про себя его короткие тёмные волосы и глаза — так и не могла понять, какого они цвета. Иногда казались зелёными, иногда серыми.

Я остановилась рядом с нарядно одетой женщиной — типичной офисной служащей — и опустила голову, чтобы никто не заметил мои распухшие глаза. Гордость всё ещё болела после выволочки от миссис Рейнольдс, и мне совсем не хотелось, чтобы кто-то на меня смотрел.

Послышался гул мотора и запах дизеля, когда автобус подъехал и остановился у тротуара.

Наконец-то, подумала я. Ещё немного — и я свернусь в пижаме под одеялом с новой аудиокнигой. После такого дня я заслужила хотя бы немного уюта.

Я подняла глаза всего на секунду — и почувствовала на себе чей-то взгляд. Он смотрел на меня.

Сердце пропустило удар, дыхание сбилось. В его взгляде было что-то пронзительное. Он держал мой взгляд дольше обычного. Обычно наши глаза встречались на миг, две секунды — не больше. Но сейчас это было иначе. Его брови чуть сошлись, челюсть напряглась. Он смотрел прямо мне в лицо, на покрасневшие от слёз глаза.

Он… переживал?

Время будто остановилось. По какой-то необъяснимой причине я не могла отвести взгляд. Где-то на фоне двигались люди, заходили в автобус, но я видела только его глаза. И теперь поняла: они не серые и не зелёные. Они были завораживающей смесью обоих цветов.

В животе запорхала целая стая бабочек — и я вдруг поняла, что мы стоим вдвоём, на влажном тротуаре, усеянном опавшими листьями.

Между нами словно натянулась невидимая нить, и я резко оборвала её, отведя взгляд и поспешив в автобус. Приложила проездной, заняла своё обычное место — третье от водителя, у окна. Опустила глаза, когда почувствовала, как он проходит мимо — последний, кто зашёл перед тем, как водитель закрыл двери и влился в поток машин.

Я была странно чувствительна к его присутствию. Всегда знала, когда он рядом. Лёгкое покалывание в затылке обычно служило мне сигналом. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять — он сидит двумя рядами позади. Никогда не выбирал место у окна, предпочитая сидеть с краю, у прохода. Я не знала, почему — то ли ему просто нравилась свобода выйти, не заставляя никого вставать, то ли, как я иногда предполагала с лёгким трепетом в животе, потому что с этого места ему было лучше видно, где сижу я.

Обычно мне нравилось его внимание. Жалко признавать, но это было одно из самых волнующих событий моего дня — ощущать на себе взгляд почти незнакомого человека. Но не сегодня. Сегодня миссис Рейнольдс буквально разорвала меня в клочья, и я мечтала исчезнуть, пока не соберу остатки своего растоптанного достоинства.

Я смотрела в окно, пока автобус ехал с южной стороны города, через шумный центр, на север. Я жила в Фибсборо, в северной части Дублина, недалеко от места, где выросла. Район был живой, когда-то рабочий, теперь слегка облагороженный.

Дорога занимала около сорока минут, и всё это время я гадала, продолжает ли он смотреть на меня. Начался дождь, на окне появилась пелена конденсата, и за стеклом город казался размытым и мерцающим.

Поздняя осень — время, когда темнеть начинает рано, и я это не любила. Ненавидела стоять на остановке в темноте, даже если вокруг были другие люди.

Вскоре автобус подъехал к моей остановке. Точнее, нашей остановке. Я знала, что он выйдет сразу за мной. Это всегда было самым напряжённым моментом всей поездки — чувствовать его рядом, когда мы выходили. Потом я, как обычно, поворачивала налево — к дому, а он шёл направо.

Обычно он держался на расстоянии, но не сегодня. Я встала, прошла по проходу к выходу, застёгивая пальто и поправляя шарф. И тут до моего носа донёсся едва уловимый аромат его одеколона — свежий, цитрусовый, с ноткой морского бриза. Волоски на шее встали дыбом, когда я чуть повернула голову. Воздух застрял в лёгких. Он стоял прямо позади меня, на расстоянии всего нескольких сантиметров. Я почти физически ощущала исходящее от него тепло. Когда он выдохнул, его дыхание коснулось моей шеи, взъерошив несколько выбившихся прядей. Ладони вспотели, пальцы сильнее сжали холодную металлическую перекладину, а пульс участился.

Я ощущала его — тепло, дыхание, близость. Всё. Внутри всё дрожало, а мысли путались. Я быстро повернулась вперёд, когда автобус остановился. Казалось, я двигаюсь в замедленном кадре: шагнула вниз, и мимолётно, будто мне почудилось, его рука на миг коснулась моей.

Сердце забилось, словно хотело вырваться из груди. Но я не осмелилась обернуться. Повернула налево, как всегда, к дому. За те несколько минут, что шла до своей квартиры, мысли бежали галопом. Слёзы из-за миссис Рейнольдс я уже забыла — теперь все мысли занял он.

Зачем он коснулся моей руки? Это случайность? Или он пытался что-то сказать? Дал понять, что заметил моё состояние и ему не всё равно?

Прошло чуть больше шести месяцев с тех пор, как я впервые заметила, что он смотрит на меня. Не помню, видела ли его раньше. Может, он ездил на этом автобусе годами, а может, появился внезапно. Но с того дня я замечала его каждую поездку.

Я часто думала о нём — о том, какая у него жизнь. Есть ли у него девушка? Может, он женат, с детьми? Или один? Счастлив ли он, или грустит, как я? Что-то подсказывало мне, что он немного одинок.

Это было видно в его глазах — лёгкая тоска, едва заметная, но неизменная.

Я тоже была одинока, но не несчастна. Скорее, удовлетворена тем, что имею. После хаоса детства и юности у меня наконец был надёжный кров над головой. И самое главное — уверенность, что в любой момент почва не уйдёт из-под ног, как бывало раньше.

Я помахала Шивон, сидевшей на ступеньках у нашего другого соседа, Боба. Они делили сигарету и чашку чая. Шивон было за шестьдесят, Бобу за семьдесят. Насколько я знала, они давно жили по соседству и дружили. Они помахали мне в ответ, и я вставила ключ в замок, чтобы войти внутрь.

Я сразу прониклась симпатией к Шивон. Несмотря на разницу в возрасте, она была прямолинейной, честной женщиной без лишней болтовни. Иногда ворчливая, но под этим скрывалось доброе сердце. Она жила наверху, в двухэтажном доме XIX века, переделанном в две отдельных квартиры.

Конечно, квартира была маленькой и старомодной. В ней была небольшая проблема с плесенью, а трубы могли бы работать и получше — но всё же это было моё убежище, мой уголок вдали от мира. Всю жизнь я мечтала о собственном месте, и теперь оно у меня было — пусть и съёмное, пусть и далеко не идеальное.

Я сняла обувь и прошла на крошечную кухню, чтобы приготовить что-нибудь на ужин. Открыв морозилку, я решила выбрать лазанью. Быстро сделала к ней немного салата, потом переоделась в пижаму и включила аудиокнигу, которую слушала в последнее время. Сейчас я была буквально помешана на скандинавских детективах — мрачных, сосредоточенных, расследующих жуткие, тревожные преступления.

Когда микроволновка пискнула, извещая, что ужин готов, я задернула шторы, включила лампу, зажгла лавандовую свечу и устроилась на диване, готовясь к уютному вечеру с книгой и едой. Но в этот раз я не могла полностью погрузиться в историю — мысли то и дело возвращались к поездке. К тому, как он на меня смотрел, как стоял за моей спиной — ближе, чем когда-либо прежде.

Казалось, он волновался за меня. Или, возможно, это просто мои мечтательные фантазии. Я вздохнула и поставила книгу на паузу. Грудь всё ещё щекотало от воспоминания о том, как его рука случайно коснулась моей. Такая мелочь — крошечное, ничтожное прикосновение, а в моём тихом мире оно казалось огромным. Он хотел меня утешить? Подать знак, что ему не всё равно?

Скорее всего, нет.

Очевидно, я просто слишком увлеклась своими мыслями.

Он смотрел на меня так лишь потому, что мы каждый день ездили на одном и том же автобусе. Я была просто привычным лицом, на котором удобно задерживать взгляд. Но мне не хотелось, чтобы это было правдой. Ведь хотя в целом я была довольна своей жизнью, где-то глубоко внутри жила часть меня — маленькая, но настойчивая, которая хотела любви. Я годами её подавляла. Проблема в том, что эта часть становилась всё больше, и я боялась, что однажды она поглотит меня целиком.

Желать любви — страшно. Когда я была ребёнком, я хотела, чтобы меня любили больше всего на свете, но этого так и не случилось. Я любила свою мать — она была моим целым миром, но в ответ получала лишь её презрение. В её глазах я была якорем, который тянет ко дну. Со временем я вырастила в себе твёрдую оболочку. Решила, что не стану ни любить, ни искать любви — ведь любовь приносит лишь боль и отвержение.

Нет, гораздо лучше быть самодостаточной. Полагаться только на себя и не искать утешения или одобрения где-то ещё. Этот способ работал долгое время. Мне удавалось держаться обособленно и не подпускать к себе ту боль, которую когда-то причинила мне мать.

Пока не появился он.

Пока он не посмотрел на меня — и не пробудил ту жажду, которую я не знала, как заглушить.