Воротиться нельзя влюбиться!

Сказ четырнадцатый, о времени, которое лечит болью

Я согласна!.. Только всё ж

Не любой мне будет гож.

Я хочу такого мужа,

На тебя чтоб был похож!

Родной город шибанул в нос запахом выхлопных газов. Я вышла прямо в сугроб на газоне, и на меня тут же вытаращился незнакомый пьяненький дед.

— Свят-свят, прям из воздуха возникла! — пробормотал он.

Я оглянулась, но марева канала не разглядела. Однако место всё равно запомнила, на всякий случай. Кое-как вылезла из сугроба и попыталась сориентироваться. Темно. Ни телефона, ни ключей от дома у меня, разумеется, не было, как и понимания, где я оказалась.

— Подскажите, пожалуйста, а где улица Московская? — подошла я к испуганному деду.

Тот на секунду замер, хлопая глазами.

— Так в ту сторону, — неопределённо махнул он, но с таким видом, будто скорее хотел от меня избавиться, чем направление указать.

Что ж, в ту так в ту.

Идти пришлось не так уж долго. Выйдя из незнакомых дворов, я почти сразу сориентировалась. Хорошо, что в тёплых сапогах Яги ноги не мёрзли. Если так подумать, то хорошие сапоги. И душегрейка шикарная, с ручной вышивкой. У меня таких вещей отродясь не было, только дешёвые, расползающиеся по швам после пары недель носки пуховики на синтепоне.

Одно радовало — Явомирье подарило мне пусть опасные, но незабываемые приключения и чудеса, а я смогла отплатить ему добром. Теперь, когда канал закрыт, всё будет хорошо. А свою огромную любовь я как-нибудь переживу. К счастью, ума хватило не загадывать её единственной на всю жизнь.

Привычный мир вызывал раздражение, словно севший после стирки и давящий теперь на горло свитер. Но я упорно шла к дому. На улице было темно, тихо и как-то глухо. Городские часы на площади показывали пять семнадцать, и вряд ли это был вечер. Остановки пока пустовали, как и улицы, да и денег на проезд у меня не было, так что надеяться на транспорт не приходилось. Жаль, что погреться на остановке нельзя.

Вообще, конечно, дизайнеры молодцы, при создании остановок все виды непогоды учли. На случай жары они сделали стеклянные крыши. На случай ветра — проёмы в стенах, а на случай мороза — железные сидения.

К своему подъезду я подошла часам к шести утра. На парковке рядом грелась пустая машина без водителя, и это почему-то заставило чувствовать себя неуютно. Вроде бы я всё сделала правильно: закрыла каналы, которые хотел закрыть князь, избавила Его Темнейшество от своего обременительного присутствия и даже оставила ему лазейку, чтобы себя вернуть. Но всё равно на душе было мерзко. Хотя вот кем я там буду в этом сказочном мире? Ведьмой без знаний, умений, денег и дома? А вдруг князь поспешил бы меня из терема выставить сразу после закрытия канала? Зачем ему такая обуза? Ну, может, дом бы мне какой-нибудь пожаловал с печкой и туалетом на улице. А я к такому не привыкла.

В общем, всё было и правильно, и неправильно одновременно.

Подъездная дверь открылась, выпуская соседа по лестничной клетке.

— Нашлась, что ли? Ну ты даёшь, Марин! — неодобрительно цыкнул он. — А я сразу сказал, что ты просто с парнем каким-то загуляла.

— И вам не хворать, — буркнула я, внутренне сжимаясь перед разговором с матерью.

Поднялась к себе на этаж и позвонила в дверь. Раздражающе оптимистичная трель разнеслась по тихой квартире, и я услышала шаги. Дверь распахнулась, на пороге стояла заспанная мать, завязывающая халат.

— Неужто решила вернуться? Что, надоела хахалю своему? — поджала губы она. — Небось, ещё в подоле принесла… Думаешь, мне это надо? Вот с кем трахалась, к тому и возвращайся!

Уголки её рта сползли вниз, всклокоченные со сна волосы воинственно встопорщились.

— Ни с кем я не трахалась, — хмыкнула я. — Можешь к гинекологу на проверку сводить, как в прошлый раз. Тебе в голову не пришло, что со мной что-то случиться могло? Или что меня похитили или в плену держали?

Она немного растерялась, но так и не посторонилась, чтобы я вошла.

— Ты мне зубы не заговаривай. А то я не знаю, где ты гуляла неделю.

— Не знаешь, — тихо ответила я.

Мы так и стояли друг напротив друга, и чем дольше я смотрела на мать, тем яснее понимала: можно было и не возвращаться. Никто тут меня не ждал и слёзы не лил.

— И где ты была?

— В неприятности попала. Ты так и будешь меня на пороге держать?

— Ну, проходи. Рассказывай, где шлялась, с кем валялась, — саркастично потребовала она.

— Ни с кем.

Мать явно не знала, что делать — наорать и пощёчин надавать или обрадоваться, что я цела. Вот и стояла теперь в нерешительности, пронизывая меня обвиняющим взглядом.

— Да ты хоть знаешь, что я пережила? Сколько ночей из-за тебя не спала! — набросилась вдруг она на меня.

— В полицию заявляла? Надо позвонить, сказать, что я вернулась.

— Не заявляла, — вскинулась мать. — А то я не знала, что ты по мужикам шаландаешься!

— Ясно. Даже до полиции не дошла, — пробормотала я, самой себе не веря, что вернулась ради вот этого.

В ответ в меня полетел ор, который даже по меркам матери был выдающимся. «Распутная, неблагодарная, бесполезная» — я стояла перед ней, и внутри умирало что-то важное. И чем спокойнее я была, тем сильнее распалялась мать. Вскоре я даже слова перестала разбирать, просто смотрела на лицо человека, которого должна была любить сильнее всех, и не чувствовала ничего. Ни тепла, ни вины, ни страха. Только пустоту.

Когда сил на крики уже не осталось, мать рухнула за стол на кухне и разрыдалась. Мне было её жаль. А ещё было жаль того, что я родилась именно в этой семье. Без меня всем было бы лучше.

Зря я вернулась.

Зря.

Час спустя мать ушла на работу, а я свернулась клубком под одеялом и лежала в тишине. Проигрывала в голове разные сценарии развития событий и всё равно не могла найти опоры ни в чём. Ну осталась бы я в Явомирье, забрала бы Раджу. И куда делась бы с ним? Одна, зимой? Полагаться можно было лишь на милость князя, да только не особо приходилось рассчитывать на его великодушие.

Или что? Бегать бы за ним пришлось? Убеждать, что он мне нравится? Так он не хотел в это верить и нашёл бы миллион отговорок, чтобы отказать. А если бы я в дальнейшем допустила бы хоть малейшую оплошность, она была бы истрактована против меня.

Раз за разом я прокручивала в голове события последних дней и пыталась найти зацепку, но её не было. Возможно, стоило не злить князя, а охмурять его, но будем честны: я этого просто не умею. Если бы умела с парнями флиртовать, не загадывала бы себе принца на белом коне. Да и зачем я князю? У него и без меня всё нормально. Сейчас волшебство вернётся, найдёт он чем заняться. И потом, у него целое зеркальце на руках. Уж он-то точно не станет тратить желания на ерунду.

Сама не помню, как уснула.

Проснулась уже ночью следующего числа. Побродила по квартире. Отписалась всем, кто меня потерял. Скачала Юнга, да так и уснула снова с телефоном в руке.

Следующие дни слиплись в один бесконечный серый комок. Я иногда ела, иногда плакала и иногда спала. Чем больше времени проходило, тем сильнее я жалела о своём возвращении. И скучала по несносному князю. Последнее было обиднее всего, потому что ничего хорошего мы друг для друга не сделали. Но я тосковала и ничего с собой поделать не могла. И вернуться сама тоже не могла. Ходила к злополучному газону трижды, да только не было там больше никакого канала. Сама же его и перекрыла. Надеялась поначалу, что Влад использует желание и вернёт меня, но с каждым днём эта надежда угасала.

А ещё я вдруг осознала очень простую истину: возможно, князь был единственным в моей жизни мужчиной, которому я понравилась такой, какой была. Который не пытался усадить меня на диету, не ставил условий а-ля «вот если ты похудеешь килограмм на десять, то тогда…». Я ему просто нравилась. Но сама я настолько не воспринимала ни себя, ни его симпатию, что предпочла высмеять его чувства. И теперь лучше понимала, почему он злился.

Возможно, когда он первый раз сказал, что моя красота на него не действует, надо было не смеяться, как припадочная, а подойти, взять за руку и сказать, что мне бы очень хотелось, чтобы она действовала. Коснуться его лица. Ощутить тепло его кожи. Но я выставила перед собой щиты, через которые нельзя пробиться.

То, что смешно, не может быть серьёзным. Вот я и защищалась от того, чего хотела сама.

Разумеется, я сделала это не впервые. У меня словно глаза открылись на некоторые другие эпизоды прошлого, но конкретно этот, с князем, саднил сильнее всего. И я ничего не могла с этим поделать, абсолютно ничего. Прошлое нельзя ни вернуть, ни обмануть. Можно лишь жить дальше, но как это делать, если в груди — зияющая брешь, и кажется, будто с каждым вдохом сквозь неё из тебя утекает жизнь?

С матерью мы почти не разговаривали. Нет, я не винила её в том, что решила вернуться. Это был мой выбор, и только мне за него отвечать. Стоило быть прозорливее и умнее. Но я с упрямством слепого щенка, отчаянно желающего тепла, снова и снова тыкалась в руку, которая отшвыривала меня прочь. Я очень хотела, чтобы мама меня любила. Так сильно хотела, что больше никому не давала разрешения этого делать, даже себе.

А ещё я скучала по Радже. Прочитала столь горячо любимого им Юнга и прочувствовала ту боль, что несчастный конь вкладывал в свои слова. Он был прав. То, что нам нужно, находится там, куда мы меньше всего хотим смотреть. Вот только я осознала одну очень простую и одновременно сложную вещь: злополучное «там» всё это время было во мне. И теперь оно саднило внутри, с каждым вздохом причиняя всё больше и больше боли.

Мне снились сны. Отчаянно яркие и невыносимо прекрасные. В этих снах всё было по-другому, и Влад был другим, и я сама рядом с ним была другой. Не высмеивала, а смеялась. Не влюблялась, а любила. Не жалила, а лелеяла.

Каждое пробуждение было как предательство разума. И я осознала ещё одну странную вещь: неважно, насколько вторична реальность, если ты в ней счастлив. По сути, каждый из нас живёт в своём вымышленном мире, отличающемся от миров окружающих людей. Эти миры сталкиваются, идут внахлёст и даже порой растворяются друг в друге, но они никогда не идентичны. Мир у каждого свой. И я теперь была заперта в том, который выбрала сама.

Но кто мне был виноват? Никто.

Зачёт я так и не сдала, даже не пошла просить о пересдаче. Разумеется, меня отчислили. Разумеется, меня это не волновало. Разумеется, мать не могла не высказаться на эту тему. Высказывалась так, что противопожарные сирены позавидовали бы. Орала долго и со вкусом, думаю, вся многоэтажка теперь была в курсе моего провала.

Трель дверного звонка ненадолго заставила мать замолчать, и она, зло чеканя шаг, рванула в коридор. Распахнула дверь и уставилась на раздражённого соседа по лестничной клетке.

— Слушайте, я понимаю, что дело не моё, но сколько можно орать? — скривился он. — Высшее образование — не гарант ни счастья, ни успеха, ни профессиональной востребованности. У меня вот его нет, работаю штукатуром, получаю хорошие деньги, семью люблю. Ну отчислили Марину вашу, ну не конец света же!

— Да что вы лезете не в своё дело? — прошипела мать.

— Вы это дело сделали моим, потому что орёте, как невменяемая. Время уже девять вечера, а мы детей не можем под ваши крики уложить. Надо же такую глотку лужёную иметь! Вы в рыночные зазывалы не думали податься? — саркастично спросил сосед, но ответа не получил.

Дверь захлопнулась ровно перед его носом, надеюсь, он успел отскочить. Но так или иначе появление незваного заступника сбило основное пламя скандала, и дальше мать говорила уже тише:

— Иди работай, раз даже учиться не в состоянии. Я для тебя всё сделала, всё! А ты только и умеешь, что в телефоне торчать. Даже учёбу не потянула, потому что мозгов нет.

— Интеллект наследуется по материнской линии, — ответила я, не поднимая глаз.

Ох, как это её разъярило!

— Я хотя бы ни у кого на шее не висела, всю жизнь всё сама!

— Да? А бабушка говорила, что когда я родилась, она брала декретный отпуск, чтобы ты могла продолжить учёбу, и содержала нас обеих несколько лет, пока ты на работу не вышла, потому что стипендию тебе не платили. Но это, наверное, не считается. Мам, слушай, я устала от скандалов. Вот честно — устала. Нет у меня на них больше сил. Работу я уже ищу, но попадаются только какие-то мутные схемы, сетевые маркетинги или должности помощника администратора в интим-салоне.

— Так туда и иди, — надменно хмыкнула мать. — Тебе без образования теперь только на панель.

Я прикрыла глаза и глубоко вздохнула. С момента моего возвращения всё шло наперекосяк, и не только у меня. Словно все вокруг сговорились массово трепать друг другу нервы. Люди словно враз забыли, что такое доброта и поддержка, и ставили целью укусить друг друга побольнее.

— Я думаю пойти на курсы при швейной фабрике, видела, что там даже стипендию платят на время обучения, а потом сразу трудоустраивают... Я им вчера написала и резюме отправила. Завтра позвоню, если ответа не придёт.

— У тебя есть месяц на то, чтобы начать платить половину коммуналки и отдавать деньги за продукты, — сказала мама с такой мстительностью, будто я специально не платила коммуналку с рождения, из одной только вредности, и теперь настало время за это страдать.

— Ладно, — согласилась я.

И нет, дело не в том, что мне не хотелось работать. Не хотелось вообще ничего. Ни вставать с постели, ни есть, ни краситься, ни разговаривать с подругами, ни даже мыть голову. Но я кое-как сгребала себя в кучку и заставляла выходить из дома.

А потом свыклась. Говорят, проводили эксперимент: двум обезьянам делали больно, у первой была кнопка, которая прекращала боль, а у второй — нет. Когда у первой убрали кнопку, она сошла с ума, а вторая со временем притерпелась. Может, врут? Зачем кому-то проводить настолько бесчеловечный эксперимент? В любом случае у меня кнопки не было, поэтому я каждое утро с мясом отрывала себя от кровати и шла учиться в цех.

Шить мне нравилось, но не так и не в таких условиях. В цеху было жутко холодно, градусов пятнадцать, если не меньше. Постоянно мёрзли пальцы. Оборудование — старое, но рабочее. Контингент — сомнительный. Из молодёжи только я и ещё одна девчонка, Маша, остальные — взрослые женщины с самыми разными судьбами, подчас тяжёлыми. Чем больше времени мы проводили бок о бок, тем чаще они жаловались на безнадёжность и беспросветность жизни. Даже Маша, которой, казалось бы, не о чем было печалиться, и то периодически впадала в уныние. Но иногда и весело бывало. Особенно когда начинали мужиков обсуждать. Ох уж эти разговоры про бывших. Слушаешь, краснеешь, а оторваться не можешь — интересно же!

Со временем я даже лучше стала понимать свою мать. Раньше она была единственной беспросветно несчастной женщиной в нашей квартире, а теперь нас стало две. Она никогда не рассказывала об отце, и я начала думать, что в её груди зияет такая же огромная дыра, которая так и не затянулась с годами…

Жизнь плавно катилась к весне и постепенно вошла в странную колею. Днём я как-то училась, с кем-то разговаривала, что-то готовила, куда-то ездила, чем-то занималась, а ночью надевала подаренную домовым сорочку и ложилась в постель с одним лишь единственным желанием — хотя бы во сне увидеть Влада. Мучила себя этим, понимала умом, что забыть было бы лучше и проще, но ничего не могла с собой поделать. Засыпала физически и просыпалась эмоционально, бесконечно травя душу несбывшимися разговорами и объятиями.

В снах я обычно просыпалась в незнакомых местах. То на лужайке в лесу, то на берегу моря, то даже в избушке бабы Яги. Неизменным оставалось одно — присутствие рядом Влада.

На этот раз проснулась от бьющего в лицо лучика солнца, озорного и тёплого. Пошевелилась и поняла, что сплю не одна. Спину согревало сильное мужское тело. Я обернулась, увидела знакомые черты и оплела князя обеими руками. Во сне я никогда не стеснялась говорить то, что думала и чувствовала, поэтому уткнулась ему в грудь и прошептала:

— Я так ужасно соскучилась…

Влад обнял меня в ответ. Он словно был свит из металлических канатов — сухощавый, мускулистый и жилистый. Жёсткий на ощупь. Но это и привлекало. Рядом с ним я ощущала себя мягкой, словно наполненной облаками. И моя мягкость обволакивала, окутывала князя теплом и нежностью. Он шумно вздохнул и прижал меня к себе теснее.

Постепенно приходило осознание, что всё слишком реально. И большая трёхспальная кровать с тёмно-синим бархатным балдахином, и просторная отделанная деревом комната, и деревянные рамы окон, и добротная резная мебель с лазурным орнаментом, и книжные полки, уставленные частично древними фолиантами в кожаных переплётах, а частично — затёртыми советскими справочниками… Всё было очень настоящим. Как и ощущение прикосновения к горячей коже, твёрдость мужского тела под моими ладонями, шумное дыхание, запах…

Всё было наяву!

Счастье затопило меня с головой, я словно мгновенно опьянела от одного лишь осознания, что всё происходит на самом деле.

— Влад? — тихо прошептала я, ласково касаясь пальцами его лица. — Неужели это ты?

Он кивнул в ответ. Чёрные глаза смотрели по-новому, с нежностью и предвкушающим интересом. Князь улыбнулся, и от его улыбки, расслабленной и искренней, сердце забыло как биться. А потом задал вопрос, которого я никак не ожидала:

— Кто ты? Как тебя зовут?

— Что? — нахмурившись, переспросила я.

— Мы не знакомы. Я — Влад. А ты?

Я шокированно уставилась на мужчину, которого любила до одурения, осознавая, что он действительно смотрит на меня так, будто видит впервые.

Он что, забыл меня?!