Воротиться нельзя влюбиться!

Сказ восьмой, о паскудности

Ты вчерась просил ковер, —

Ну дак я его припёр.

Все согласно договору —

И рисунок, и колёр.

Нет, принцу доверять нельзя, но он всё-таки пугал куда меньше, чем князь. За кавардак было совестно, вот только и убирать его не хотелось. Поговорил бы со мной хозяин терема нормально, без вот этих выпадов про нелюбовь к истерикам, ничего бы и не случилось.

Ну и вообще — это всё же не по-настоящему, ведь так? Нельзя же всерьёз относиться к подобным жизненным пердимоноклям. Как и нельзя исключать тот вариант, что меня давно забрали в психушку и обкололи седативами, под которыми я сладко пускаю слюну на продавленный казённый матрас.

Так почему бы не полетать на ковре-самолёте?

— Хорошо! Сейчас!

Решившись, я заметалась по комнате. Собрала вещи, осторожно засунула зеркальце за пазуху так, чтобы ушлый принц не увидел, и подбежала к окну.

Просторный ковёр выглядел совершенно ненадёжной опорой, но Евпатий Егорыч вполне уверенно на нём сидел, и два этажа холодной пустоты под задом его не смущали. Я взобралась на подоконник, протянула руку своему «спасителю» и сделала шаг над бездной.

Ковёр мягко прогнулся под ногой, заставив потерять равновесие и неловко завалиться назад, но сильная рука не дала рухнуть на землю — потянула на себя и придержала. Я повалилась рядом с нахмурившимся принцем и испуганно замерла. Золотисто-рыжий ковёр вдруг взмыл вверх, оставляя мрачный терем Кощеевича далеко внизу. Места здесь оказалось не то чтобы много, но вполне достаточно и для четверых.

Внезапно ковёр перестал набирать высоту и завис в небе над тёмным городом.

— Да чтоб тебя! — сквозь зубы выругался Евпатий Егорыч и подёргал за край.

Ковру это подёргивание было до ковровой матери. Летательный неаппарат продолжал флегматично висеть в воздухе посреди ничего.

— Сбоит, — с досадой пояснил ковропилот. — Ворожбы мало стало, вот он и дуркует. На двоих, видать, сил не хватает. А ведь раньше и по дюжине возил!

Осмотрев круглую бархатистую поверхность диаметром метра два, я усомнилась в такой грузоподъёмности. Дюжина людей тут поместится, только если складывать одного на другого, а это, извините, уже не перелёт, а оргия получается.

Принц снова подёргал ковёр, и тот вдруг ожил, но полетел не вперёд, а вниз, да ещё и наискосок.

— А-а-а! — заорала я.

В голове пронеслась мысль, что лучше уж убирать осколки и крупу, чем погибнуть в ковёросамолётокрушении, но выбор уже был сделан. Мы стремительно неслись к земле. Я жалобно выла, принц матерился, ковёр мстительно сиял золотистой злорадностью.

— Стой! — встряхнул его Евпатий Егорыч, нас колыхнуло, и мы вдруг снова зависли над теремом Кощеевича, на этот раз метрах в двухстах от коньков крыши.

— Я передумала, — сиплым голосом проговорила я. — Ковровая авиация — это не моё!

— Отставить страхи и нытьё! — сурово проговорил спутник и ещё раз встряхнул ковёр. — А ну, лети прямо!

По золотисто-рыжей поверхности пошла рябь, и ковёр вдруг стремительно рванул навстречу медленно сереющему горизонту, на восток.

— Верните меня обратно! Я скорее предпочту достойную жертвенную смерть во время трагического ритуала, чем нелепое падение с ковра-самолёта, — застучала зубами я, обхватив колени.

— Не гунди, — беззлобно бросил принц. — Сейчас вернём эту ветошь хозяину, пересядем на Раджу и помчим в безопасное место.

Последние два слова звучали хорошо. Даже замечательно. Израненная непрошенными приключениями душа просила скукоты и обыденности. А ещё чувствовалась отчаянная нехватка глинтвейна в организме, я бы даже сказала, что у меня развился острый глинтвейнодефицит. Всё, на трезвую голову воспринимать дальнейшее уже просто нельзя.

Мы летели на высоте метров ста над землёй, и под нами простирались бескрайние леса и извилистые реки. Наверное. Ясен-красен, я предпочла зажмуриться и вниз не смотреть, ибо мне от этого становилось крайне дурно.

Над лесистой равниной набухал рассвет, сочный и яркий, как губы эскортницы.

— Нам уже недолго осталось, — заговорил вдруг принц.

— Мы умрём? — с тоской всхлипнула я.

— Обязательно умрём, — заверил он. — Но, надеюсь, не сегодня. До Волшебада недолго осталось.

— Это город?

— Волшебад? Да нет, посёлок скорее. Там самый большой рынок всяких диковин заморских, трав и цветов колдовских, коней говорящих и всего такого прочего. Всё там есть, окромя яблочек молодильных. А так — в прошлом году бочку живой воды распродали. Ох и наварились, проходимцы. А всё ж я себе два кувшина прикупил. Мало ли какая оказия может случиться, такие вещи надо под рукой держать.

— Стоит ли мне там появляться? Наверняка все знают о поисках князя…

— Не переживай, Маруся, я всё продумал. И кокошник тебе купил, и вуаль красивую, такую же, как у Елены Прекрасной. Все на неё и подумают, никто полезть не рискнёт. Сдадим ковёр, сядем на Раджу, и… нас не догонят!

— А что за безопасное место?

— Есть у меня одна такая пещерочка, загляденье просто. Там раньше Змей Горыныч жил, да потом растолстел и помещаться туда перестал. Никто в его бывшее убежище и не думает соваться, воняет там знатно.

— И вы туда меня тащите? В вонючей пещере сидеть?

— Да нет. Там рядом есть другая, невонючая. Но до неё никто ещё не добрался. Она в той же скале, только повыше. Я её давно приметил, думал: авось пригодится. Вот и пригодилась.

— И что дальше?

— А дальше будем думать. У каждого плана есть этапы. Сначала — безопасное место, потом придумаем, — уверенно ответил Евпатий Егорыч.

Ладно, может, он и прав.

А вообще, можно воспользоваться суетой рынка и сбежать от этого проходимца. В сумке есть сарафан другого цвета и шаль. Эх, мне бы сурьмы какой, я бы такой макияж навела — родная мать не узнала бы!

— Кощеевич что-то говорил о пророчестве. Вы можете более конкретно узнать?

— В общих чертах я и так знаю. Надобно принести тебя в жертву, чтобы, значится, закрылися все переходы в Навомирье, — посуровел лицом принц.

— И что теперь делать?

— А ничего. Жить. Наверняка в пророчестве ни сроков нет, ни подробностей. Не факт даже, что ты и есть та самая навомирянка, что в нём упоминается, — успокоил принц.

Нет, сидеть до конца жизни в вонючей или даже невонючей пещере я решительно не собиралась. Но передышка нужна. Успокоиться, переговорить с зеркальцем, загадать желание и вернуться домой. А эти принцы и князья пусть сами делят молодильные яблочки, как-нибудь без меня.

Ковёр-самолёт стремительно нёс нас сквозь морозное розовое утро, наполненное далёкими криками просыпающихся птиц. Вскоре прямо по курсу появился небольшой посёлок, почти сплошь состоящий из богатых двухэтажных изб, щедро украшенных резными балкончиками и наличниками.

— Надень, — принц протянул мне нарядный кокошник, а потом помог закрепить на нём шикарную кружевную вуаль тонкой работы.

Я аж засмотрелась на рисунок. Принц тоже отвлёкся, и в этот момент ковёр тряхнуло, а сбоку раздалось:

— Га-га-гад! Гля-гля-гляди, куда го-го-гонишь!

Сварливое гагаканье полетело со всех сторон.

— Сами смотрите, куда прёте, окаянные! — выкрикнул Евпатий Егорыч.

Стая гусей-лебедей почему-то извиняться не спешила. Напротив, птицы вдруг резко разбили клин и захлопали крыльями вокруг нас. Одна из них воинственно раззявила клюв и с гоготаньем полетела на меня.

— Я ни при чём! Я — пассажир! — на всякий случай заорала я. — Я к малой ковровой авиации никакого отношения не имею! У меня даже автомобильных прав нету!

Видимо, последний аргумент стал решающим. Пока агрессивный птиц недовольно дёрнул головой и перенацелился на блондинистую макушку Евпатия Егорыча, тот уже успел подстегнуть ковёр, и мы стремительным домкратом полетели к земле. Стая гусей-лебедей выкрикивала нам проклятия вслед, особенно запомнилось одно — про то, чтоб нам никогда не нестись. Хорошее проклятие, душевное.

Приземлились мы жёстко. Хорошо, что прицелились в большой стог сена. Скатившись с него, я несколько минут просто лежала, мысленно устанавливая контакт с частями тела. Поправив съехавший набок кокошник, я сквозь вуаль разглядела обстановку.

«Летающие ковры Харсдада», — гласила большая вывеска на доме, из которого к нам вышел смуглый кучерявый мужчина подозрительно персидской наружности, да ещё и в чалме.

— Ай, дорогой гость! — обрадовался он Евпатию Егорычу. — Ай, как неосторожно ты летаешь. Сокол, а не богатырь!

Принц поправил сбившийся тёмно-синий кафтан, вышитый золотом, и посмотрел на собеседника исподлобья.

— Твой ковёр бракованный! — процедил он. — Мы дважды чуть не разбились!

— Ай, что за напраслину ты возводишь на шикарный, дорогой, качественный вещь! — взвился Харсдад.

— Он сбоит! — подбоченился принц. — И денег своих не стоит!

— Ай, как это не стоит?! — возмутился хозяин. — А ну проверим!

По щелчку пальцев ковёр вдруг мягко подплыл к своему владельцу. Тот нахмурил кустистые чёрные брови и повелительным жестом указал ковру сначала в одну сторону, потом в другую. Тот послушно метнулся сначала туда, затем обратно и подобострастно вернулся к Харсдаду, поблёскивая золотой шерстью в ожидании новой команды.

— Ай, молодец, — потрепал его по округлому краю хозяин. — А это что? Нитка?!

С края действительно свешивалась тоненькая ниточка.

— Ты мне мозги не пудри, — посуровел принц. — Он у тебя весь из ниток состоит!

— А это тогда что? Пятно? Пятно! — взвился его собеседник, поправляя чалму.

— Это было! — без особой уверенности сказал принц.

— Ай, какой поклёп! — возмутился хозяин ковра. — Неужто ты скажешь, что сам Харсдад сдал тебе в аренду грязный ковёр?! Да за кого ты меня принимаешь?!

— За дельца, что сдаёт в аренду неработающий ковёр. Ладно, хватит уже. Возвращай залог, и мы пойдём.

— Залог? Залог?! — картинно схватился за грудь владелец лавки. — Да я теперь на одну только чистку потрачу сто золотых. А нитка?! Да вы хоть представляете, сколько за починку возьмёт ткачиха? У неё очередь из заказов на четыре года вперёд. Да я уже несу убытки от этой сделки! Да я по миру пойду с такими клиентами! Да детки мои будут в канаве жить и из канавы пить…

Страсти накалялись. Если честно, мои симпатии лежали на стороне Харсдада. Во-первых, мужик артистичный. Во-вторых, принцу будет полезно получить взбучку и потратиться.

— Ах ты лживая заморская паскуда! — вскричал принц, взбешённый тем, что залог ему возвращать явно никто не собирался.

Пока его визави набирал воздуха в грудь для достойного ответа, я бочком-бочком отступала прочь. Харсдад проревел в ответ:

— Ах ты ушлый сквалыжник!.. Да я тебя сейчас отучу скопидомничать!..

Я уже думала нырнуть между торговых рядов и раствориться в толпе, как Евпатий Егорыч заметил мой демарш, рыкнул владельцу ковра злое «Да подавись!» и шагнул ко мне.

— Возвращайся снова, дорогой гость! — ласково и с улыбкой пожелал ему в спину Харсдад.

Схватив меня за руку, принц потащил за собой.

— Раджа нас ждёт на постоялом дворе. Пойдём.

И мы пошли. Никакого плана у меня пока не было, я и сама не могла точно сказать, почему вздумала сбегать от принца. Просто не доверяла ему и хотела на эфемерную свободу, хотя ежу понятно, что без денег, связей и знания мира долго я бы не протянула.

— Ты пока в покоях посидишь, а я дела кое-какие доделаю и вернусь, — сказал Евпатий Егорыч, проводив меня в светлицу. — Еда на столе. Пяльцы на подоконнике. Не скучай, Маруся.

Стоило ему уйти, как на душе полегчало.

Я заперлась изнутри, села на кровать и уронила лицо в ладони. Совсем я запуталась. И то нехорошо, и это плохо. И с князем как-то гадко получилось, и принц вызывал у меня одно лишь недоумённое отвращение. Надо было оставаться в тереме! Может, не всё ещё потеряно было… А теперь Кощеевич посчитает меня недоговороспособной истеричкой и будет прав.

Достав из-за пазухи зеркальце, посмотрелась в него и спросила:

— Свет мой зеркальце, скажи, я могу желание новое загадать?

— Можешь, — ответило оно.

— Хочу домой вернуться. Не могу я тут… Это ж всё какой-то бред, а не жизнь. И чем дальше, тем этот бред нелепее и страшнее…

— Это желание не можешь загадать. Давай другое. Ну… хочешь, брюнеткой тебя сделаем?

— Не хочу.

— Ну… хочешь сапоги-скороходы?

— Тоже не хочу. Зачем они мне?

— И то верно… — закручинилось зеркальце. — Коли идти некуда, есть ли разница, с какой скоростью ты умеешь ходить?

В общем, я прижала зеркальце к груди и разревелась. Так в слезах и уснула.

Ближе к вечеру меня разбудил стук в дверь.

— Всё готово! — обрадованно сообщил Евпатий Егорыч. — Можно выдвигаться!

— Хорошо.

Мы вышли во двор, где нас ждал переступающий с ноги на ногу Раджа. Я сначала было подумала, что он нервничает, а потом вдруг поняла: да он пьян в умат! Было б у него две ноги, а не четыре, свалился бы в снег. А так — расставил их пошире и балансирует.

— Дурное ты дело задумал, Евпатий, — заплетающимся языком проговорил он. — Да и Кощеич никогда тебе этого не простит…

— Есть мне до него дело! — хмыкнул принц в ответ. — А ты конь, твоя задача — скакать, а не морализаторствовать.

— Сопьюсь я с тобой, — икнул Раджа, и мне почему-то стало его жалко.

— Куда мы… как он нас повезёт… — попыталась возразить я, отступая, но матёрый принц с неожиданной ловкостью поймал меня и усадил на седло, а затем запрыгнул сам, куда резвее, чем делал это раньше.

Раджа перешёл с места в карьер с такой скоростью, что у меня аж сдуло вуаль, но её успел поймать Евпатий Егорыч.

На этот раз облаков на небе не было, и мы скакали по вечерней воздушной глади, а звёзды проносились мимо яркими росчерками. Несмотря на потрясающе красивую картинку, происходящее мне откровенно не нравилось, но никакой альтернативы не было.

И почему зеркальце не может вернуть меня домой?!

— Накинь, — вернул мне шаль на голову всадник, когда конь замедлился, а мы стали резко снижаться.

— Ох, и дурное дело… — пробормотал Раджа, а потом вдруг выдал: — В основе всех психических заболеваний лежит нежелание испытывать заслуженное страдание.

Снова цитирует Юнга? Протрезвел, что ли?

Конь вдруг ударился копытами о землю, и ровно перед нами отворились ворота.

Бесшумно ступая по притоптанному снегу, мы въехали во двор.

Евпатий Егорыч сдернул меня с седла, а потом откинул вуаль. Перед глазами у меня всё поплыло.

— Вот она, как и договаривались, — подтолкнул он меня к стоящему на уже знакомом крыльце князю. — С тебя три яблока. И, как обещал, ни преследовать, ни мстить, ни проклинать меня ты не будешь.

— Не буду, — ледяным тоном пообещал князь, глядя только на меня, и от этого взгляда подкашивались ноги. — Ты же говоришь, что сударыня Маруся добровольно со двора ушла.

— Добровольно, — довольно подтвердил Евпатий Егорыч.

— Тогда держи, — хозяин тёмного терема кинул принцу три яблочка, и тот ловко их поймал, засунув одно сразу в рот и с хрустом его разжевав.

Я посмотрела на того, кто умудрился продать меня дважды. Действительно умён, ничего не скажешь. И красив, подлец. Его черты постепенно преображались, становясь всё более молодыми и привлекательными.

— Ты на меня, Марусь, так не смотри. Не хватило мне трёх яблочек-то. Но ты это… не грусти. Смерть твоя на благое дело пойдёт. Целый мир спасёшь. Ты не только о себе думай-то, но и о других иногда!

Внутри меня бушевала такая буря, что было больно дышать. Во рту кипели тысячи слов, но ни одно из них плеснуть в лицо подлеца я не успела.

— А это мой тебе дар, принц, — вдруг проговорил князь. — Носи с удовольствием.

Кощеевич звонко щёлкнул пальцами — и на голове у принца вдруг выросли загнутые золотые рога.

— Чего?! — взревел тот, ощупывая их руками.

— Так дары тебе делать ты не запрещал. Наслаждайся, — с ледяным равнодушием пожелал князь.

Ворота вдруг приоткрылись, и я выдохнула то единственное заклинание, что запомнила:

— Отступись, отвернись да прочь отседова катись!

Слова взорвались в холодном вечернем воздухе яркой вспышкой, и помолодевший принц кубарем выкатился из ворот, сгребая собою снег. Князь с любопытством поднял бровь и спустился с крыльца. Распахнул одну из створок до предела, и перед нами открылся чудесный вид. Проламывая себе путь через кусты, Евпатий Егорыч колесом катился прочь, оставляя за собой траншею в снегу.

Захлопнув ворота, хозяин дома перевёл на меня взгляд непроницаемых чёрных глаз, и я поняла, что пощады или спасения не будет. А ещё внутри сворачивалось какое-то гадкое чувство или даже предчувствие, назвать которое я пока не могла.

— Эдак он ещё долго катиться будет, — хмыкнул вдруг князь. — До самого Трипятого ханства. А там его хорошо встретят, надо только весточку послать, чтоб подготовились к приёму дорогого гостя.

— Мне очень жаль, что я побила посуду в вашем доме. Я просто…

— Психанула? — заломил бровь князь.

— Скорее хотела привлечь ваше внимание. Привлекла?

— Привлекла, — с едва уловимой насмешкой согласился он. — Такое ещё никому в голову не приходило. Кавардак, кстати, ждёт. Потому что если я сказал, что будешь убирать сама, значит, будешь, Маруся. А ещё я усилил охрану и объявил тебя в розыск с очень высокой наградой. Настолько высокой, что любая кочка теперь тебя обратно ко мне приведёт. Так что можешь не тратить силы на новый побег.

Вариантов у меня действительно не осталось. Нужно теперь как-то с этим злодеем договариваться. Попробовать изобразить паиньку?

— Хорошо. Ну так я пойду, уберусь? А потом поговорим.

— А потом поговорим, — согласился князь, и в страшных глазах вдруг заплясали бесенята. — Если у меня будет настроение. Тебе же ещё и наказание положено. Бить горшки я не запрещал, а вот уходить со двора — да.

Я сощурилась, оценивающе глядя на развеселившегося Кощеевича.

— И что за наказание?

— Сюрприз будет. Любишь сюрпризы, Марусь? Я вот очень. Проснулся с утра, а тебя во всём тереме нет. И холодрыга стоит, потому что ты окно за собой не закрыла. Чем не сюрприз? А следом мне весточку шлёт принц. Ещё один сюрприз. Я пока тебя ждал — столько вариантов наказания перебрал, аж сам собой загордился. Фантазия у меня, Марусь, очень хорошая. Так что ты иди, убирайся. Поешь заодно, чтоб силы были. А там посмотрим, что дальше будет.

Глубоко вздохнув, я развернулась к воротам задом, а к терему передом, как положено сказочной девице. Лучше пойду, пока Кощеевич ещё какую-нибудь гадость не придумал. Весёлый князь, конечно, лучше мечущего чёрные искры из глаз, но чувствовала я, что наказание мне не понравится. Что ж с этим тираном делать? Может, охмурить?

Тут мой взгляд упёрся в скромно замершего посреди двора Раджу.

— Ой… а ты чего тут остался?..

Конь посмотрел на нас с князем и покаянно проговорил:

— Вы — то, что вы делаете, а не то, что обещаете сделать.

— Что?.. — удивлённо посмотрела я на скакуна, не понимая, что он имел в виду.