Восемь секунд

Эпилог

Шарлотта

КЁР-д'АЛЕН, АЙДАХО — ДЕКАБРЬ, ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Уайльдр сидит на краю замерзшего пруда. Снег, выпавший на прошлой неделе, под постоянным укрытием ветвей вдоль тропинки превратился в ледяные карманы. Я стою внутри кромки деревьев, наблюдая, как он подносит бутылку к губам. Всего лишь пиво, но сейчас восемь утра.

Так продолжается каждый день с тех пор, как мы вернулись из Вегаса. Он останавливается, не доходя до настоящего опьянения, и никогда не притрагивается к крепкому, но запах несвежего хмеля и тоски вытеснил сладкое сено и густой аромат кожи, в которые я когда-то зарывалась носом каждый раз, когда он обнимал меня. Теперь он меня не трогает. Отстраняется, стоит мне к нему потянуться. Он даже стал спать в маленькой гостиной трейлера, а не рядом со мной. Хотя «спать» — слишком щедрое слово. Он отключается от истощения или от той усталости и тоски, что пропитали его тело. И это ещё одно изменение, с которым я ничем не могу помочь.

За последние две недели Уайлдер сильно похудел. Он отказывается есть как-то регулярно, и джинсы уже висят на его бёдрах. Когда он раздевается, чтобы принять душ, сквозь кожу проступает мягкий контур рёбер. В остальное время он носит одни и те же вещи и сидит на этом же месте почти каждый день. Не понимаю, как он выдерживает. Сегодня, по меркам зимы, тёплый день — температура чуть выше нуля. Но в другие дни было холоднее, и он, похоже, не чувствовал разницы. Наверное, онемение, что поселилось у него в сердце, дошло и до тела. Он кутался, но никогда не жаловался на холод.

Я знаю, что он горюет по Трэвису, но больше не могу смотреть, как он тонет. Если бы дело было только во мне, я бы молчала и ждала, когда он придёт в себя. Но теперь я не могу думать только о себе. Есть маленькая жизнь, которая тоже нуждается во мне.

Вчера, когда я снова вырвала — в одиночестве, — я приняла пугающее и мучительное решение уйти. Я начала собирать вещи — медленно, тщательно разматывая ту жизнь, что мы с ним сплели. Каждая сумка, которую я ставила в кабину пикапа, разбивала моё сердце ещё сильнее. А окончательно оно разбилось сегодня утром, когда Уайлдер молча посмотрел, как я кладу последнюю сумку, отвернулся и пошёл по знакомой тропинке в лесу.

Если он и слышит мои шаги, то никак это не показывает, когда я подхожу и останавливаюсь рядом. Я колеблюсь, слова застревают в горле, и мне приходится глубоко вдохнуть, чтобы прогнать слёзы, застилающие глаза.

— Уезжаешь? — первым заговорил он. Не поворачивая головы, глядя куда-то на другой берег пруда. Голос у него ровный и пустой, словно он сообщает прогноз погоды. От этого укола я едва не вздрагиваю.

Ничто из этого не просто. Мой уход — временная мера. Пластырь на пулевом ранении, которое уже начало гнить без лечения. Но всё же во мне вспыхивает последняя искра надежды, и я выпускаю её наружу тихим, усталым голосом:

— Дай мне причину остаться.

Я хочу, чтобы моя просьба что-то изменила. Чтобы она вернула блеск в его глаза, давно потускневшие за эти недели. Чтобы он вспомнил — я рядом, он рядом.

Мы ещё живы. У нас всё ещё есть друг друга.

Но Уайлдер молчит. И этим говорит всё. Он поднимает бутылку к губам, делает глубокий глоток и допивает остатки.

— Уайлд… — я не могу сдержать дрожь в голосе, и моя рука предательски дрожит, когда я тянусь к нему.

Я едва касаюсь его плеча и он резко вскакивает, отшагивает в сторону и поворачивается ко мне, сверля взглядом. Его глаза уже не пустые и безжизненные — они горят гневом. Лицо перекосилось и потемнело под небритостью, губы скривились в отвращении. Я отдёргиваю руку и прижимаю к груди, словно обожглась.

— Прошу тебя, — умоляю я. — Я знаю, тебе больно. Поговори со мной.

Он горько усмехается, тёплый пар вырывается изо рта в морозном воздухе. Качает головой, сжимает зубы и выталкивает слова сквозь них с ядовитой злостью.

— Иногда я едва могу на тебя смотреть, Шарлотта.

Произнесённое им моё полное имя хлещет по моему и без того израненному сердцу. Оно всё ещё бьётся ради него, не понимая, что происходит, даже когда разум подсовывает ему горькую правду. Внутри идёт война, и я уже не пытаюсь сдерживать слёзы, что мгновенно наполняют глаза.

— Почему? — глупо спрашиваю я, словно сама зову беду. — Он был и моим другом. Я тоже по нему скучаю.

Уайлдер швыряет пустую бутылку на ледяную гладь пруда. Та не разбивается и это, похоже, только подливает масла в огонь. Она глухо подпрыгивает и начинает медленно крутиться, пока он срывается.

— Потому что, глядя на тебя, я думаю о том, что если бы в тот день на страховке был кто-то другой, а не Бретт, Трэвис был бы жив. Потому что, глядя на тебя, я не могу перестать винить тебя. И это заставляет меня ненавидеть тебя.

Я отступаю, будто под тяжестью его слов меня ударили в грудь.

— Как?.. — я качаю головой, тщетно пытаясь распутать этот нелепый клубок обвинений и боли.

Где-то глубоко внутри я знаю, что он на самом деле не винит меня. Мы все понимали, что Бретт не должен был там быть, его появление на финале было неожиданностью. И хотя после избиения Уайлдером ему могли предъявить обвинения, ассоциация родео решила этого не делать, когда мы рассказали, что связывает нас с этим человеком. Мы не могли повлиять на то, что именно ему доверили безопасность наездников. Любой намёк на то, что мы могли это предотвратить, абсурден.

Но, встретив его взгляд, я понимаю: сказать что-то бесполезно. Я вижу, как гнев в его глазах сменяется непониманием и отчаянием. Его лицо оседает, глаза затуманиваются несдержанными слезами, а губы приоткрываются в безмолвной мольбе.

И тут до меня доходит. Горе не движется по прямой. Оно, как приливы, то отступает, открывая ровный берег, то нахлынет разрывным течением, утаскивая беспомощного путника всё дальше в море.

А я — тот самый риф, о который он разбивается.

— Я не могу, — наконец произносит Уайлдер. Кладёт руки на бёдра и поднимает взгляд к небу. — Я больше не могу. Так что, если ты уезжаешь, я хочу, чтобы ты ушла. Мне нужно, чтобы ты ушла.

— А что насчёт того, что нужно мне? — я думаю о положительном тесте на беременность. О записи в клинику в моём календаре. О разговоре, которого у нас не было, потому что он не знает. Потому что за всё это время не было момента, когда я могла бы ему сказать.

Уайлдер отступает к пню, у которого сложена его «заначка» бутылок. Наклоняется, срывает крышку со слабым щелчком. Делает короткий глоток и, не отрывая от меня мёртвого голубого взгляда, застывает.

— Мне плевать. — Он пожимает плечами, небрежно, без капли эмоций. Эти слова, обрубленные и холодные, будто выбивают у меня из груди весь воздух. Я хватаюсь за сердце и прикусываю внутреннюю сторону щеки так сильно, что во рту разливается терпкий вкус крови. Но он не останавливается, и к тому, что он скажет дальше, невозможно подготовиться. — Заботиться слишком больно. Так что я выбираю не заботиться.

Он снова делает глоток, а я всматриваюсь в него, ища хоть какой-то признак того, что всё не зашло так далеко. Но прежде чем я успеваю уловить малейший намёк на сожаление, он отворачивается и бросает мне через плечо последнюю колкую фразу — последний гвоздь в крышку нашего общего гроба:

— Оставь меня, чёрт возьми, в покое. И не возвращайся.

Мне приходится собрать в кулак все остатки сил, чтобы сделать первый шаг. Но стоит мне ступить, каждый следующий даётся чуть легче. Я кладу ладонь на свой пока ещё плоский живот, и это простое движение наполняет меня уверенностью и силой, когда я добираюсь до своей машины. Глаза сухие, когда я пристёгиваюсь и завожу мотор. Мысли ясные, когда я включаю передачу и выезжаю на знакомую дорогу, которая когда-то была моим домом.

Когда я вливаюсь в поток на шоссе и беру курс на восток, впереди простирается серый горизонт, и я позволяю мыслям вернуться к жизни, которая была у меня до того, как всё перевернулось в Вегасе. Медленно, с горечью я упаковываю в дальний угол сознания каждую надежду на будущее. Каждую мечту, которую хотела воплотить. Каждый план, в котором был самоуверенный ковбой с лёгкой улыбкой, пылкой любовью и бережной заботой. Когда я окончательно складываю этот ментальный ящик и понимаю, что, возможно, уже никогда его не открою, я глубоко вдыхаю.

Телефон закреплён на панели, и я, не отвлекаясь от дороги, открываю экран сообщений. Нажимаю на имя и подношу к губам маленький микрофон, чтобы отправить голосовое сообщение.

— Ада, это я. Я уже в пути, навигатор показывает, что мне ехать семь с половиной часов. Он… ну… он даже не попытался меня остановить. — Я замолкаю, глотая слёзы, которые упрямо отказываются пролиться. — Я ведь правильно поступаю, правда? — Вздыхаю, чувствуя боль, но оставаясь при своём решении. Уайлдер сейчас не в состоянии позаботиться даже о себе, не то что помочь мне заботиться о ребёнке. Он сам сказал, чтобы я ушла. И сердце до сих пор ноет от этой памяти. — Ладно, я буду держать тебя в курсе. Спасибо тебе ещё раз.

Я отключаюсь, закрываю приложение и снова включаю навигацию. Солнце пробивается сквозь облака, окрашивая унылый пейзаж блеклыми золотистыми пятнами. Этого достаточно, чтобы я смогла зацепиться за крошечную надежду. Одну руку я убираю с руля и кладу на то место, где растёт мой малыш, мягко поглаживая себя.

— Теперь мы только вдвоём, — шепчу я. — И я буду любить тебя за нас обоих.

Перевод ТГ-канал — @Risha_Book