Возьми меня с собой

ГЛАВА 8

ВЕСПЕР

Ничего не зная о своей дальнейшей судьбе, я смотрю, как одевается Ночь (думаю, теперь мне придется называть его так). Он не снимает веревку с моих рук и шеи, и я побаиваюсь, что то, что мы сейчас сделали, не остудило его гнев. Что, возможно, эти два потрясающих оргазма были одновременно моим наказанием за язвительные слова и наградой за покорность. Может, он оставит меня здесь на несколько дней, связанную, чтобы я заново восстановила то зыбкое равновесие, которое мы только начали обретать.

Наступил вечер, и единственное, что я вижу — это тень одевающегося насильника в маске. Во мне нарастают отвращение и влечение. Хотя отвращение не только к нему. Никогда в жизни я не испытывала такой раскрепощенности ни с одним человеческим существом. Мы с ним как два дикаря, побуждаемые инстинктом, лишенные всякой морали. Он отнял у меня всякое представление о приличиях, так что скрывать буквально нечего. Картер любит меня. Он добрый. Милый. Он принимает меня такой, какая я есть. Или нет?

Веспер должна быть хорошей. Доброй. Она должна обо всех заботиться. Потому что иначе, кто ее полюбит? Ее родная мать вряд ли любила, а отец так и в глаза никогда не видел. Кто полюбит скверную и развратную девушку? Психопатку с похотливыми желаниями? Только не Картер. Он любит идеальную Веспер Риверс. Правильную Веспер Риверс. Мне повезло, что у меня такой красивый и успешный жених. Требовать чего-то большего было бы наглостью. Я всегда это понимала.

Может, Ночь прав. Может, я всегда маскировалась, чтобы меня было легче полюбить, давая другим желаемое, и никогда не прося ничего взамен. Чем еще можно объяснить такое предательство моего тела?

Закончив одеваться, Ночь накидывает мне на голову одеяло.

— Что... что ты делаешь? — спрашиваю я.

Он хватает меня медвежьей хваткой и протаскивает несколько шагов, затем решает, что такой груз проще взвалить на плечо. Я завернута в одеяло, связана и понятия не имею, что меня ждет. Это что, была финальная стадия? Неужели после того, как он меня трахнул, я ему уже не интересна? Незнакомец убьет меня и перекинется на другую блестящую игрушку?

Под мерное движение наших тел он несет меня вверх по лестнице. Дверь со скрипом открывается, и в тепле верхнего этажа под одеялом мне мгновенно становится душно. Я слышу уже привычные моему уху шаги. Звук распахивающейся двери. Затем еще одной.

Прохладный ночной воздух. Стрекот сверчков. Кромешная темнота.

Мы на улице.

— Куда мы идем? Пожалуйста, скажи. Пожалуйста, не делай мне больно.

Я не сопротивляюсь. В таком положении мне сложно даже дышать. Если я буду дергаться, петля у меня на шее затянется туже. Я прислушиваюсь в поисках хоть каких-то зацепок. Слышу звук шуршащей травы под его ботинками. Чувствую свежий аромат природы, который иногда исходит от этого человека. Как-будто бы запах животных. Ферма? Не поэтому ли его джинсы часто порваны и перепачканы краской и маслом?

Затем до меня доходит, что это мой первый выход на улицу с тех пор, как меня похитили. Даже будучи в подвале, я надеялась, что найду способ снова выбраться наружу, но так и не придумала, как это сделать. И все же, завернутая в это одеяло, я по-прежнему его пленница, по-прежнему невольница. Это все равно что смотреть на солнце, проникающее сквозь крошечные окна подвала, а запахи и звуки — просто насмешка. Несколько дней назад одеяло было лучшим, что, черт возьми, со мной случалось, оно окутывало меня своими теплыми объятиями, погружая в эротические сны. Теперь это просто еще одна тюрьма, душная и вызывающая клаустрофобию.

Как раз в тот момент, когда меня начинает охватывать паника, что, возможно, это и впрямь путь на эшафот, раздается звук еще одной открывающейся двери. Которая тут же за нами захлопывается.

Ночь поднимает меня на ноги. Прикрыв одеялом мое лицо, он развязывает и снимает с меня веревки. Я издаю стон облегчения и разминаю руки. Мужчина снимает с меня одеяло, но вокруг так темно, что я с таким же успехом могла бы стоять с закрытыми глазами.

Он шлепает меня по заднице, от чего я немного подаюсь вперед, а затем открывает дверь. При любых других обстоятельствах это можно было бы счесть игривым жестом, но все, что он делает, направлено на унижение. Я пытаюсь выглянуть наружу, но там сплошная чернота. Когда проводишь ночи в свете уличных фонарей и мерцающих в окнах соседей телевизоров, о тьме как-то забываешь. Судя по доносящемуся из-за двери стрекотанию сверчков, я уверена, что мы, по всей видимости, где-то у чёрта на рогах.

— Куда ты идешь? Подожди!

Не могу поверить, что умоляю его не уходить, но тот подвал был моим убежищем, и вдруг незнакомец выталкивает меня из его стен и уходит, не сказав ни слова. Неизвестность меня пугает.

Мужчина щелкает выключателем рядом с дверью, а затем захлопывает ее. Раздается скрип задвижек. Я слишком дезориентирована внезапным ярким светом, чтобы следить за местонахождением моего похитителя. Кроме того, представшее передо мной зрелище меня шокирует. Я в крохотном доме без окон. Ну, это больше похоже на сарай, но он явно недавно выкрашен в белый цвет, вплоть до деревянных дощатых полов. К центральной стене изголовьем придвинута двуспальная кровать, застеленная белоснежными простынями и покрытая стеганым одеялом пастельных тонов. Поверх него лежит бледно-розовая ночная рубашка, очень похожая на ту белую, в которой я была в ночь похищения. На ту, которую он изничтожил, а вместе с ней и меня, а ее обрывками связал мне руки и заткнул рот. Рядом лежат две газеты и записка. Я бегу к ним почти так же быстро, как в тот раз к еде, отчаянно пытаясь разобраться в новой окружающей обстановке.

«Это твой новый дом. Ты должна ежедневно убираться и приводить себя в порядок, чтобы всегда быть готовой ко встрече со мной.

Я видел твою комнату у тебя дома. Здесь не так много мебели, поэтому надеюсь, ты сумеешь содержать ее в чистоте. Возможно, не будь у тебя дома такого бардака, ты бы заметила вещи, которые я переставил и унес из твоей комнаты за несколько недель до своего завершающего визита».

Я вспоминаю цепочку с кулоном в форме полумесяца и фотографию, и мне становится трудно дышать. В самые горькие и тяжелые минуты, буквально умирая с голоду, я вспоминала, как бабушка сказала, что будет смотреть на луну и думать обо мне. Я рыдала, жалея, что у меня нет этой цепочки, которую я могла бы подержать и почувствовать хоть какую-то связь с единственным по-настоящему понимающим меня человеком. Видимо, этот сукин сын ее забрал. Уверена, что она была в шкатулке с драгоценностями. Я должна ее вернуть.

«Как обычно, твое самообладание и покладистость принесут тебе всевозможные выгоды. Если будешь вести себя как сука, этого не произойдет. С другой стороны, ты любишь пожёстче. Мне все равно. Я в любом случае получу то, что хочу. Мне нравится, когда ты покорная. Но также нравится, когда ты сопротивляешься. Выбирать тебе, а не мне. Хотя признаюсь, в тебе есть кое-что, что меня привлекло — твой румянец, пышные волосы, здоровое тело. Я бы предпочел, чтобы ты хорошо питалась и не была угрюмой. Но, как ты уже убедилась, меня это не остановит. Итак, давай согласимся, что в твоих интересах с умом потратить свое время здесь. В моих интересах, чтобы ты выглядела так, как когда я увидел тебя в первый раз.

Ешь. Отдыхай.

Качество твоей жизни напрямую зависит от того, какой выбор ты сделаешь».

После первого приступа ярости я усмехаюсь над язвительным тоном записки, затем бросаю ее на кровать. Она удивительно... человеческая. Все это время незнакомец был карикатурой на похитителя. Просто набором элементов этого образа. Но здесь я прослеживаю в нем что-то от настоящего мудака. Вот ведь самодовольный сукин сын. Я нетерпеливо хватаю две газеты, о которых в его записке не было ни слова. С тех пор как незнакомец показал мне по телевизору сюжет о моем похищении, я не имела ни малейшего представления о дальнейших действиях моей семьи и внешнего мира. С того дня у меня было время подумать о его намерениях. Мой вердикт таков: поскольку разговаривать со мной он не хочет, по крайней мере, не так, как разговаривают друг с другом нормальные люди, это его способ объяснить мне весь ужас моей ситуации. То, что я его пленница, что он знает мою семью, и что полиция, похоже, не имеет никакого понятия о моем местонахождении.

Газета слева датирована днем моего похищения. На ней моя последняя фотография. Несколько месяцев назад Картер взял меня с собой на ночную прогулку по побережью. На этой фотографии мы стоим на обрыве. Мои волосы развеваются на ветру, и я улыбаюсь.

«СТУДЕНТКА МЕДЕЦИНСКОГО КОЛЛЕДЖА ПОХИЩЕНА В РЕЗУЛЬТАТЕ УЖАСАЮЩЕГО ВТОРЖЕНИЯ В ДОМ», — гласит заголовок. Я перехожу к статье и читаю о том, как Картер бросил все попытки открыть дверь спальни, поскольку понял, что со связанными руками и ногами ничего не сможет сделать. Он все кричал и кричал, пока его не услышали соседи — те самые, до которых я пыталась доораться во время похищения, — когда один из них вышел на улицу за утренней газетой.

Официальные власти отчаянно продолжали поиски.

Меня считали жертвой Ночного грабителя. Помню, в тот вечер я слышала о нем в новостях, но, несмотря на минутное гнетущее чувство, которое возникает у всех при известии о разгуливающем на свободе преступнике, я не придала этому особого значения. Честно говоря, в новостях упоминалось не только о нем. Несмотря на солнечную погоду, красивые дома и воспитанных соседей, район Сакраменто уже некоторое время подвергается нападению грабителей.

Я мало что знала о его преступлениях, но в статье подробно о них рассказывалось. А именно о схеме, которой, по их мнению, придерживался Ночной грабитель. Что он, возможно, долгие годы рыскал по десяткам, если не сотням домов, обшаривал их, крал у тамошних домовладельцев какие-то безделушки, подглядывал за ними в окна, и в конце концов, около года назад перешел к нападениям. К грабежам. Это открытое хищение чужого имущества, которое происходит с применением насильственных действий. Для этого требуется дерзость, которая имеется не у всех преступников. Большинству из них просто хочется заполучить ваше добро и, по возможности, избежать столкновения с вами. А грабёж влечет за собой трудности.

Меня коробит от отъявленного зверства его преступлений. Я злюсь на себя за то, что позволяю себе каким-либо образом наслаждаться этим монстром.

Из-за него мы боимся ночи. Он — настоящее чудовище, которого дети воображают в шкафу или под кроватью. При мысли о том, как я нашла способ чувствовать себя с этим мужчиной в некоторой степени комфортно, у меня по спине пробегает дрожь.

Словно ножом по сердцу, в статье говорится, что он никогда не совершал похищений, предпочитал бесследно исчезать, благодаря чему стал практически неуловимым для полиции. Возможно, если бы я ничего не сказала, незнакомец бы сбежал. Возможно, я сама создала себе проблему. Но у меня не было выбора. Он схватил Джонни. Я в отчаянии отшвырнула газету, чувствуя отвращение и злость к смой себе. Будь я повнимательнее, то, наверное, заметила бы, что кто-то вломился в дом. Если бы я просто закричала на весь дом, когда грабитель направил мне в глаза луч от фонарика, то возможно, он испугался бы и свалил. Я подчинилась ему и связала Картера. У меня было очень много возможностей поступить по-другому.

Я беру следующую газету и смотрю на дату ее выхода. Если это сегодняшний номер, то прошло чуть больше четырех недель. Не могу поверить, что прошел уже месяц. Но в этом есть проблеск надежды — прошел месяц, а я все еще жива. Я справлюсь. На этот раз заголовок газеты посвящен какой-то политической гонке. Я листаю страницы, чтобы найти множество статей обо мне и о том, как мир перевернулся с ног на голову, чтобы меня найти. Мне приходится несколько раз прошерстить всю газету, чтобы, наконец, отыскать короткую заметку.

«В ДЕЛЕ О ПРОПАВШЕЙ СТУДЕНТКЕ МЕДИЦИНСКОГО КОЛЛЕДЖА ИЗ САКРАМЕНТО НИКАКИХ НОВЫХ ЗАЦЕПОК»

Шериф Хантер-Риджфилд из департамента округа Сакраменто утверждает, что полиция по-прежнему активно трудится, так сказать «за кадром», но перешла от масштабных поисков к традиционным методам работы с уликами с места происшествия и показаниями свидетелей, чтобы сделать поиски более целенаправленными. Похоже, это означает «мы не имеем ни малейшего понятия». Простите, если это прозвучит цинично.

Помимо этой информации, в статье не так уж много новостей. Вообще-то, она о том, как Ночной грабитель в очередной раз поставил копов в тупик, и полиция считает, что со дня моего похищения он не совершал преступлений, но известно, что у него бывают периоды затишья, поэтому многое остается неясным. Однако от одного обстоятельства у меня замирает сердце.

«На вопрос, как ей кажется, жива ли еще ее дочь, мать Риверс призналась, что они с семьей потеряли всякую надежду на такую возможность».

Четыре недели. Четыре гребаные недели, и мать уже считает меня мертвой. Наконец-то она избавилась от тяжкого груза. От дочери, которую не планировала, поскольку переспала со всеми мужиками в коммуне. Ей пришлось приблизительно подсчитать, кто из них мой отец, но он и не подумал меня признать, зная расклад. Мать позиционировала себя хиппи, но для нее это никогда не было любовью и миром. Для нее это было свободой. От ответственности. От ожиданий мира. Теперь она свободна, замужем за доктором, подумать только! А я в плену у маньяка.

Статьи обо мне уже напоминают некролог. Все думают, что я гнию где-то в пустыне. Никто не ищет живую женщину. Единственный, кто знает о моем существовании, для которого я хоть что-то значу, пусть и в извращенном смысле, — это мужчина, который меня похитил.

Я комкаю газету и, издав вопль разочарования, скатываю ее в плотный шарик. Затем раздраженно рву ее, нарушая тем самым правило соблюдения порядка в моем новом доме. Заливаясь слезами, я понимаю, что должна смириться с тем фактом, что это моя новая реальность. Может, однажды меня найдут или я убегу. Это может случиться завтра. Но в то же время, если я не приму настоящее и не приспособлюсь к нему, то сойду с ума еще до того, как этот день настанет. Я буду такой же измочаленной и помятой, как газета, разбросанная на этом светлом полу из сучковатых сосновых досок.

Поэтому я вытираю слезы, наклоняюсь и собираю обрывки бумаги. Ранее я уже дала бой и думаю, на сегодня мятежа достаточно. Собирая клочки газеты, я чувствую боль там, куда совсем недавно проникал Ночь. Я содрогаюсь при воспоминании об этом непотребстве. Морщусь от своей порочности, от того, что испытывала к нему вожделение. Я собираю обрывки газеты и прячу их под матрас, чтобы, если кто-нибудь когда-нибудь набредет на этот дом, а меня уже не будет в живых, это поможет ему понять, что я здесь была.

Я толкаю небольшую дверь и вижу очень маленькую уборную. Здесь нет современного сантехнического оборудования. Только самодельное деревянное сиденье, под которым, как я полагаю, находится ведро. В такое маленькое отверстие даже ногу целиком не просунуть, поэтому я не тешу себя мыслью о грандиозном побеге. Здесь стоят два таза: один с водой, другой пустой. На маленькой деревянной полочке лежат свежие полотенца. На одной стене висит небольшое, поблекшее зеркало с изящным орнаментом. Отражение моего лица повергает меня в шок. Оно худое, а волосы растрепаны. От прикосновения острого ножа на моей бледной шее осталась ярко-красная полоса. Я провожу по ней пальцем и размазываю кровь по щекам и губам, словно косметику. Это всего лишь поверхностный порез. Даже шрама не останется. Я это знаю, потому что после похищения у меня было много таких ран, и все они исчезли. Стерты из памяти, совсем как я через каких-нибудь пару месяцев.

Я вижу шнур, и, конечно же, не задумываясь, дергаю за него. На меня льется вода, и я вздрагиваю. Это что-то вроде импровизированного душа. Вода не горячая, но достаточно теплая, и, уже будучи обнаженной и умирая от желания смыть с себя следы предшествующих событий, я тяну шнур до конца и лью на себя воду.

Душ, даже такой примитивный, как этот, — абсолютная роскошь. Я смываю кровь и следы грубого секса, но розовые отпечатки от веревок на лодыжках и шее никак не уходят.

Из-за полотенец мне удается разглядеть маленькие бутылочки. Шампунь и мыло.

Пока по моей коже струится чуть теплая вода, я размышляю о милом маленьком жилище, в котором нахожусь, и испытываю приступ благодарности. Его постройка требовала тщательного планирования.

«Остановись, Веспер. Этот дом ничем не отличается от подвала или клетки».

И все же отличается. Незнакомец мог держать меня где угодно. Вместо этого он построил для меня дом. Дал возможность привести себя в порядок. Здесь нет окон, а значит, что, оставшись в одиночестве, я, по крайней мере, под защитой от его любопытных глаз.

Он лишил меня чувства собственного достоинства, но в то же время постепенно мне его возвращает. Если я буду хорошо себя вести, то смогу это сохранить.

Закончив, я оборачиваюсь полотенцем и расчесываю волосы маленькой старинной расческой, лежащей рядом с пустой раковиной. Впервые за несколько недель я комфортно себя чувствую. Не знаю, как долго это продлится, но сейчас все именно так. Здесь я все еще существую. Старую Веспер Риверс придется спрятать и защитить новой, чтобы, снова оказавшись на свободе, она была по-прежнему цела и невредима. Это выживание.

СЭМ

Веспер похожа на ювелирную шкатулку — красивая девушка в окружении пастельных тонов, запертая в своем идеальном маленьком мирке. Она не знает, что я по-прежнему могу за ней наблюдать. Конечно, я позаботился о том, чтобы установить по всему дому смотровые отверстия. Я — это, черт побери, я.

Веспер прочитала статьи и заплакала. Теперь она понимает. Это только вопрос времени, когда полиция перестанет задействовать на ее поиски свои основные ресурсы. Где-то похитят маленькую девочку, произойдет убийство, потом что-нибудь еще. И с каждым разом Веспер будут отодвигать все дальше на задний план. Я видел, как расстраивался мой отец, когда не удавалось раскрыть дело, но нельзя же вечно концентрироваться на одном человеке. В конце концов, чтобы ее найти, им потребуется моя ошибка. А я не совершаю ошибок. Веспер понимает, что сейчас я — единственный человек, который может о ней позаботиться.

На этот раз я не скажу, что могу ее видеть. Мне и тогда не следовало этого делать. Но я спустился в подвал и почувствовал на ее коже свой запах, у меня в голове замелькали картины того, как она извивается на полу и стонет, и все мои планы рухнули. Я и так уже плавился от жара, вызванного этими образами, а она открыла свой бесстыжий рот и воспламенила меня. У нее хватило наглости мне солгать, и за это я ее унизил.

Я всегда на грани, живу, балансируя между желанием причинить ей боль и трахнуть ее. Вот почему мне приходится так крепко держать нож, вот почему я наношу Веспер небольшие порезы, пускаю ей кровь. Это в достаточной степени удовлетворяет мою ярость, но я могу оступиться, и тогда все будет кончено.

А я этого не хочу.

Блядь.

Вот почему оставить жертву в живых — это та еще проблема. В некотором смысле, ты для нее такой же заложник, как и она для тебя.